— Это не подкуп, — ответил Эссекс. — Это шантаж. Подумайте, что ждет вас в случае отказа.

На этом разговор кончился. Она вышла из тесной кабинки и пошла в бар. Спросила у бармена, можно ли ей заказать выпивку.

— Одним-двумя затруднениями больше — разница невелика.

— Не позволено, — ответил тот.

— Невелика, говорите? У вас еще не отбирали паспорта? Не замораживали банковского счета? Не выдворяли вас из Франции? И тому подобное. Все заинтересованные стороны здесь обладают оружием этого рода и при желании могут применить его против вас.

— Что ж, применяйте ваше оружие, — сказал Мак-Грегор.

По правилам отеля его служащие не имели права посещать бар.

— Ну что вы! Зачем стану я прибегать к вещам столь смехотворным? Но я ведь знаю, что ваше положение в Иране сделалось уже нелегким. Мне крайне бы не хотелось, чтобы ваши затруднения там еще усугубились.

— Бросьте огрызок вон туда, — указал Мак-Грегор на мусорную корзинку из толстого пергамента.

— Эта девушка — мой гость, — раздался вдруг голос одного из посетителей. Фрида обернулась. В баре медленно напивался Тедди Хили. — Подайте ей стакан красного.

Освободясь от яблока. Эссекс вытер руки большим красным носовым платком.

— Лучше пива, — поправила его Фрида и присела за столик. — Боюсь, рано или поздно вы обзаведетесь циррозом печени. А болезни печени неизлечимы. Против цирроза врачи бессильны.

— Как бы там ни было, подумайте над моими словами. Я бы на вашем месте покончил с этим делом как можно тише и быстрее. И мы поможем вам, если вы проявите чуть больше благоразумия.

— Понятно, — сказал Мак-Грегор, провожая этого самого благоразумного из встреченных им в жизни людей, и в холле Эссекс прокричал совсем по-семейному:

— Дочка врача или просто ипохондрик?

— До свидания!..

— До свидания… — донесся голос тети Джосс из недр дома.



— Забавно. — Она подняла стакан пива, который только был поставлен перед нею. — За вас. — Сделала глоток. — Дочка. Но это вас не касается.

Проводив Эссекса, Мак-Грегор позвал Эндрю и спросил его, зачем он ездил в Лион с Тахой. По какому, собственно, делу?

— Мама уже принималась за меня, — сказал Эндрю. — Для чего и тебе зря расстраиваться?

— Мне ваш совет запомнился, — признался Тедди. — Возможно, придет время, когда я ему последую.

Мак-Грегор вопросительно взглянул на Кэти, вошедшую вслед за сыном.

— Он упрямо отмалчивается, — сказала Кэти.

Эндрю пожал плечами.

— Отлично.

— Спросите у Тахи, — сказал он. — Таха вам расскажет.

— Расскажи ты сам, — сказал Мак-Грегор.

Она понятия не имела, о чем он говорит, но хорошо, что ему что-то запомнилось. Сама она мысленно была сейчас далеко-далеко отсюда. Оглянулась на шум в дверях, и взгляд ее упал на группу входивших посетителей. Она узнала их. Джеми и Стелла, её сестра со своим придурковатым парнем, еще одна пара. Конечно, все они явно навеселе.

— Но дело это, по сути, не мое.

— У вас с отцом, — сказала Кэти, — прелестная манера у обоих: съеживаться, умаляться в нужную вам минуту — мол, это дело не мое. Если не твое, то зачем ты с ним ездил?

— Тахе рискованно одному ездить по Франции. Он выглядит как алжирец — как бико (уничижительное прозвище алжирцев во Франции). Вот я и решил: куплю билеты туда и обратно, съезжу с Тахой.

Фрида неторопливо продолжала отхлебывать пиво. Эта Стелла, надо признать, выглядела великолепно даже издали. На ней была шубка из какого-то светлого меха под цвет ее волос и высокие бежевые замшевые сапоги с застежкой сбоку. «Она погубит его, — мелькнула быстрая мысль, — а если не успеет это сделать, то он погубит себя сам, и эта особа не сможет ему помешать. Будет либо спать, накачанная дурью, либо таращиться в зеркало, чтобы разобрать, не слишком ли сильно она изменилась от наркотиков. Либо просто встать с кровати не захочет ради него. Разве для нее существуют чьи-либо трудности?»

— Ну а с какой целью? — снова спросил Мак-Грегор, зная, что, действуя мягко, можно у сына добиться ответа; Кэти же напустится, начнет укорять, и юноша спокойно, но твердо упрется.

— Он просто хотел взглянуть на вагоны. Хотел разыскать их, но не смог. И повидался затем с курдами — из тех, что учатся в Лионском университете. Вот и все.

Может быть, Фрида искала неприятностей, может, просто еще не совсем поняла, где ее место в мире, но только она оставила бар и направилась прямо к лифту, в который уже входили гости Джеми. Все они были под кайфом, она это видела. Стеклянный блеск глаз, осунувшиеся лица, неестественная бледность. Джеми кивнул ей и усмехнулся, больше ничего. На нем был фрак, но выглядел он все равно неопрятно. На ногах ковбойские сапоги.

— Ты больше таких вещей не делай, — сказал Мак-Грегор. — Ты подвергаешь опасности не только себя, но и меня.

— Хорошо, не буду.

— Вот и все твое наставление? — вмешалась Кэти. — Вели ему, чтобы впредь не смел вообще иметь дела ни с кем из курдов.

— Она тут как тут, — процедила Стелла. — Твоя муза.

— Не будем так уж категоричны, — сказал Мак-Грегор. — Эндрю знает, чего мы от него хотим. И ты должен понять, — обратился он к сыну, — что ты всех нас ставишь под удар.

— Хорошо. Но не вините Таху. Он меня не звал ехать.

— Привет.

— Платил за проезд и гостиницу ты? — спросила Кэти.

— Я.

— Из каких же денег?

Фрида в ее сторону и не посмотрела, обращалась только к Джеми.

— Из моих собственных, конечно, — из стипендии.

И, ласково поцеловав мать, Эндрю пошел во двор, к воротам — впустить Таху. В «прослушиваемом» доме Таха разговаривать не захотел, и они с Мак-Грегором, сойдя во двор, стали прогуливаться вдвоем по известковой сырой гальке, хрустевшей под ногами.

Стелла отвернулась и бросила сестре:

— Ты поступил глупо, — сказал Мак-Грегор.

— Скажи ей, ладно? А то мне неохота.

— Вагоны надо было посмотреть, — сказал Таха по-курдски.

— Да зачем?

— Надо было убедиться, что они есть. Но штука в том, что их перегнали в Марсель.

Вся компания уже была в лифте, Марианна обернулась к Фриде и чуть приотстала. Впрочем, она и так держалась позади, с трудом сохраняя равновесие. Смазливое, хитренькое личико, глаза сильно подведены, в ушах огромные серьги из перьев, на руках браслеты, и на одном из пальцев кольцо с зеленым камнем точно под цвет ее глаз. Может быть, это турмалин или даже изумруд.

— А ты не ошибаешься?

— Можете не сомневаться — вагоны в Марселе.

— Послушайте, девушка, я не хочу вас обидеть, — начала она, хотя выражение ее лица говорило об обратном.

— Тогда, надо полагать, они перешли в чьи-то другие руки, — сказал Мак-Грегор. — Но каким образом?

— Это американцы. Они определенно уплатили уже тем торговцам за оружие в вагонах и передали его в собственность Дубасу с ильханом.

— Наверняка ты ведь не знаешь…

Одета она была в черно-белое стеганое пальто поверх атласного черного платья. Длинные волосы заплетены в дюжину маленьких косичек. Когда она подняла руку, все браслеты о чем-то тоненько стали вызванивать. Похоже на щебет птиц.

— Но по всей вероятности, так.

— Пожалуй, ты прав.

— Вы и не обидите. Можете особенно не тревожиться из-за этого, — отрезала Фрида.

— Ну, вот видите. — Таха сжал руку Мак-Грегору. — И выходит, что не о деньгах, а о вагонах думать теперь надо.

— Меня интересует здесь одно — деньги. И если ты планируешь взрыв вагонов, то советую одуматься, — предостерег Мак-Грегор. — Во Франции подобная затея была бы самоубийственна.

— Хорошо. Ладно. Даже прекрасно. В таком случае, слушайте. Вчера эти двое поженились.

— Почему?

— Вы у французов уже на подозрении.

Глаза Фриды равнодушно отметили, что медные поручни лифта давно не чищены. Потом — что лифт останавливается, а значит, уже седьмой этаж. Лифт был давнишний, еще с тех времен, когда кабинку окружали медными ажурными решетками и снабжали стеклянными дверьми. Но работал он исправно. Служащие отеля, конечно, не имели права им пользоваться.

— Не спорю. Но от этого план не становится невыполнимым.

— Даже если он удастся вам, — убеждал Мак-Грегор, — вас всех переловят. И можешь быть уверен, упрячут за решетку на всю жизнь.

— Вы же сами такой целеустремленный, — усмехнулся Таха. — Никак вас в сторону от цели не своротишь. Вот и я от вас научился.

— Вы слышали, что я сказала? — уточнила Марианна. — Вчера мы все это и провернули. Сначала поехали в мэрию, там их записали, а потом порулили к Нику в Уилтшир. Всю ночь хлестали шампанское. А утром мы позвали одного священника из церкви, не англиканской, конечно, и он опять их поженил. Это мы уж просто для смеху. А сегодня целый день веселились у нас дома. Позвонили родителям и им рассказали. Ну, в общем, такая история. Муж и жена. Умереть можно. — Марианна просто покатывалась со смеху, рассказывая об этом. — Да вы не переживайте. Он вас всерьез и не воспринимал. Вы не из наших как-то… — Девушка обвела глазами вестибюль седьмого этажа. — Вы как-то отсюда.

Мак-Грегор не стал вдаваться в философию действия.

— Еще об одном предупреждаю и прошу, — сказал он.

— Теперь мне понятно, почему вы так пьяны, — кивнула Фрида. — Праздновали, значит. Вы знаете, конечно, что пьянство и бессонница катастрофически сказываются на эпидермисе. Ну, на коже лица, — добавила она, поняв, что ее собеседница более чем озадачена. — Однажды утром вы проснетесь и увидите, что из зеркала на вас смотрит не юное и свежее личико, а старая морда с обвисшей кожей, лет эдак на сто. Я уже вижу у вас морщины.

— Да?

— Не впутывай Эндрю.

— У Эндрю своя голова на плечах. Он даже меня самого иногда удивляет.

— Он и твою тетю Кэти удивляет. Но я не хочу, чтобы он оказался как-либо вовлечен в курдские дела.

Фрида повернулась, вышла из лифта и стала спускаться по лестнице к себе на этаж. Собственно, даже побежала. Оказавшись в своей комнатке, захлопнула дверь и загородила ее стулом. Плакать она не собиралась. Как дочка врача, она прекрасно знала, что с физической точки зрения разбитых сердец не бывает, но только теперь поняла, почему люди избрали такой термин. Очень сходное ощущение. Забралась в постель, прижала колени к груди. И стала вспоминать, что там еще было в письме матери о вещах, которые следует сделать, расставаясь с парнем. Потом бросила думать об этом и принялась раскачиваться на кровати. Любовь — это нечто иррациональное, нет даже доказательств того, что она существует где-либо, кроме человеческого воображения. Стала подсчитывать трещинки в стене. Вскоре заснула, и ей ничего не приснилось. Просто было жарко и как-то пусто. И болела грудь, будто ее кто-то ударил, даже во сне она чувствовала эту боль. Пыталась проснуться, но не могла. И только когда Ленни принялась стучать в дверь, потому что из-за стула не могла открыть ее, Фрида открыла глаза.

— Это маловероятно, — успокоил Таха.

— Послушай, Таха, — сказал Мак-Грегор. — Ты подожди со своей затеей. Дай сперва мне выяснить, как обстоит дело с этими вагонами. А там уж поступай, как захочешь.

Таха помолчал, подумал.

— Господи, как ты меня напугала, — сказала Ленни, когда она наконец встала и отворила дверь — Я уж подумала, что ты впала в кому.

— Будь по-вашему, — сказал он. — Подожду. Но вечно ждать я не смогу.

— Долго ждать не придется.

— Не надо пугаться из-за меня.

К утру следующего дня Мак-Грегор наметил уже, что делать. Желая избежать вопросов, он рано позавтракал, тихонько вышел из дому. Он ожидал, что за воротами наткнется, как обычно, на курдов и оружейных спекулянтов, являвшихся теперь ежедневно. Но там оказался поставлен жандарм, который отдал Мак-Грегору честь, как знакомому. «То ли тетя Джосс похлопотала, — удивленно подумал Мак-Грегор, — то ли Кэти попросила Мозеля, чтобы прислали блюстителя порядка».

Мак-Грегор прошел за угол к кафе, где обосновались Сеелиг со Стронгом, и давешняя женщина, Луиза, спросила там Мак-Грегора, кого ему угодно видеть:

Ленни, сузив глаза, глянула на нее повнимательнее.

— Мистера Стронга, англичанина? Или мосье Сеелига, голландца?

— Любого из двух, — сказал Мак-Грегор. Сел за столик с блестящей пластиковой крышкой, Луиза принесла ему рюмку вермута, и он с удовольствием потягивал вино, пока не явился англичанин.

— Я на днях только вспоминал о вас, летя через Альпы, — сказал Стронг. — Внушительная вещь горы! Мне тут про курдов рассказывали. Я о них раньше знал мало, да и теперь не слишком, но начинаю понимать ваш интерес к ним. Забавно, что англичане — единственный народ, способный давать таких людей, как Лоуренс, Гордон, Уингейт или чудачье вроде вас.

— Не вижу связи, — заметил Мак-Грегор, сосредоточенно глядя в рюмку.

— Ну, не скажите, — со значением рокотнул Стронг, по-мальчишечьи улыбаясь глазами. — Сам я был в войну артиллеристом, — доверительно сообщил он.

— А я по вашей удалой повадке решил, что вы из британских ВВС.

— Это всего лишь мой профессиональный фасад. — И Стронг, надув щеки, рассмеялся. — В нашем деле нужен непрошибаемый фасад.

«А каков ты за твоим фасадом?» — подумал Мак-Грегор.

— Я человек простой веры, — продолжал Стронг. — Я восхищаюсь честными солдатами. И лично мне чихать, что вы там сколько-то турок к ногтю взяли. Не переношу я турок.

— Понятно. Не буду, если это то, к чему ты стремишься.

— Я не брал турок к ногтю, я не солдат и не убийца, — сказал Мак-Грегор.

— Да не беспокойтесь, верю. Нейтралы — вот кто мясники-убийцы в нашем деле. Возьмите вы шведов, голландцев, датчан. В качестве наемников все они- сукины дети. Но что забавно: англичане, пожалуй, самые последние подонки из всей шатии. В смысле продажности. В нашем деле нету честней наемников, чем немцы.

— У меня все прекрасно.

— Но я-то ведь не в вашем деле, — напомнил Мак-Гperop. — Мое дело совершенно иное.

— Да знаю, знаю, — засмеялся Стронг. — Вы человек идеи. И потому вам у нас столько хлопот.

Фрида отвернулась. Она сама чувствовала, как ужасно выглядит: лицо заспанное, на щеках красные полосы от подушки.

— Оставим это. Вот скажите-ка, для чего вы отправили вагоны в Марсель? — спросил Мак-Грегор.

— А как вы об этом узнали?

— Вижу. Но все равно я рада, что ты пришла в себя и разобралась, что этот тип собой представляет. Кстати, он только что выписался. Уехал из отеля.

— Что, другой кто-нибудь перекупил у вас оружие? — допытывался Мак-Грегор.

— Ну, скажем так: эти вагоны мы переправили к морю, в Марсель, потому что там легче уберечь их. Марсель — порт что надо. Там хранение груза куда безопасней.

Повернувшись к двум шумливым хохотуньям-официанткам, Стронг велел им уйти в кухню.

Чтобы удостовериться в этом, она поздно ночью поднялась к нему в номер. В коридоре седьмого этажа никого не было. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был звук льющейся воды, кто-то принимал душ. Фрида достала мастер-ключ и отворила дверь. Пусто. Номер уже убрали. Наверное, сюда пришлось прислать целый десант уборщиц из-за его неаккуратности. Выдвинула ящик стола, чтобы убедиться, что он не забыл выгрести оттуда наркотики. Иначе его могли настигнуть крупные неприятности. Все было в порядке. Лишь стопка почтовой бумаги со штампом отеля лежала на самой середине стола. На верхнем листке чернилами написано: «Это должна была быть ты». Фрида взяла этот листок, сложила его и сунула в карман. Почувствовала, что эти слова отпечатались в ее сознании навсегда. И теперь не могла думать ни о чем другом. Прилегла на постель, которую когда-то разделила с ним, попыталась думать. Никакие мысли не шли в голову. Только эти слова крутились и крутились в памяти. Не избавиться ей от них.

— Да, но кто вам заплатил? — продолжал выспрашивать Мак-Грегор.

— Откуда мне знать подлинных покупщиков? — сказал Стронг.

Пробило пол-одиннадцатого, настал час привидения. До ее слуха донеслись громкие голоса, сначала о чем-то закричал мужчина, в его тоне звучала обида, как будто этого человека обманули и он только что это обнаружил. Он едва мог отчетливо произносить слова. Фрида встала с постели и подошла к двери. И вдруг расслышала: «Я думал, что ты любишь меня».

— Но вы догадываетесь ведь, кто стоит за сделкой?

— Догадок у меня куча.

Они эхом отдались в ее ушах. Ей показалось, что в эту минуту может произойти что угодно, и она медленно распахнула дверь. В коридоре стоял какой-то мужчина в темном костюме. Молодой, довольно красивый, прямо перед дверью номера 707. Ей послышалось, что он плачет.

— Участвуют ли в сделке курды, помимо кази?

— Само собой, — прогудел Стронг.

— А куда будет отправлено оружие?

— Вас зовут Майкл Маклин? — спросила она, но ответа не услышала.

— Ну нет, — рассмеялся Стронг. — На этот крючок я не клюну. Скажу лишь, что отправлено оно будет из Марселя в последний день месяца, если только не услышим от вас чего-либо дельного.

— Так вот, слушайте, — сказал Мак-Грегор. — Согласны ли вы соблюсти первоначальную договоренность с Комитетом, если я достану всю требуемую сумму?

— А как вам удастся достать?

Этот мужчина был тут, но одновременно где-то далеко. Фрида замерла на пороге номера и наблюдала, как он исчезает. Вот стали размываться и таять руки, ноги, постепенно рассеивался темный силуэт туловища, потом голова. В следующую минуту его уже не было. Это произошло очень быстро, она не успела и моргнуть. Остался только крохотный кружок света на полу, такой неясный, что напомнил ей помутнения, которые образуются на радужной оболочке глаза у больного катарактой. Вот исчезло и это пятнышко.

— Уж это мое дело как. Согласны ли вы дать мне время до конца месяца?

— А у вас губа не дура, — проворчал Стронг. Мак-Грегор нетерпеливо пожал плечами. — Хм… — Стронг преувеличенно заколебался, засопел, задвигался на стуле. — Ладно уж, — пробасил он. — Чересчур меня мутит от всей той публики. Но если я дам вам сроку до конца месяца, то с условием сейчас же принять меры насчет вагонов.

Фрида вернулась к себе и рухнула в кровать, прямо не раздеваясь. А утром собрала свои вещи.

— Что вы имеете в виду?

— Тут горстка шалых курдов хочет подорвать их бомбами. Известно вам это?

— Ты что, оставишь меня одну в этой крысиной дыре? — спросила Ленни.

— Да.

— Не буду спрашивать вас, кто они. Но можете вы убедить их, чтоб не трогали сейчас вагонов?

Фрида обняла подругу.

— Я сделаю все, что в моих силах. Но у них свои взгляды, и шутить они не любят.

Встали из-за столика. Стронг со вздохом пожал руку Мак-Грегору.

— Я не собираюсь оставаться тут, чтобы заниматься тобой, — сказала она суровым тоном. — Это твое дело.

— За двадцать лет первому вам доверяю, — сказал он и улыбнулся своей удалой военно-воздушной улыбкой, — Но если подведете меня, то капут моей простой вере в человека.

— Ну ладно. Я бы все равно тебя не послушала.

И обе рассмеялись. Самая замечательная дружба — это та, которая длится краткий миг. Останься Фрида тут подольше, между ними неизбежно наступила размолвка; разный образ жизни сделал бы для них невозможным ни понимать, ни дорожить друг другом. Но сейчас другое дело. Сейчас обе хлюпали носом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Plus je fais l\'amour, plus j\'ai envie de faire la revolution. Plus je fais la revolution, plus j\'ai envie de faire l\'amour…»

Перед тем как окончательно покинуть «Лайон-парк», Фрида подошла к стойке и попросила Мег об одном, самом последнем одолжении. Сказать ей адрес, который Джеми оставил, когда выписывался из отеля.

«Чем больше творю любовь, — утверждал автор лозунга, — тем сильней во мне жажда революции; чем больше творю революцию, тем сильней во мне жажда любви».

Выйдя из кафе, Мак-Грегор купил утренние газеты на улице Бабилон и теперь шел домой по этой улице, читая студенческие лозунги на стенах женского монастыря Сен-Венсан-де-Поль. На ходу он также прочел в «Фигаро» сообщение из Тегерана — пять строк о том, что два дня назад в стычке между иранскими пограничниками и курдскими мятежниками убиты четверо курдов.

— Если меня застукают за таким делом, я лишусь работы, — строго сдвинула брови Мег.

Когда он выходил из дому, все еще спали; теперь же Кэти была уже одета и занята укладкой своих вещей в чемодан. Не спрашивая, зачем Мак-Грегор уходил так рано, она сообщила, что уезжает в Лондон.

— Ги меня доставит туда самолетом, — сказала Кэти. — Хочу сходить к врачам в Сент-Томасовскую больницу. Не доверяю я французским медикам. Для них все это — темная материя. Покажусь доктору Тэплоу, что он скажет.

— Это не единственное, из-за чего ты можешь потерять работу. Или, например, потерять сестру. Кажется, такие дела называются сводничеством? Или ты назвала бы их сестринской заботой?

— А что, у тебя ухудшение? — спросил Мак-Грегор.

— Не знаю, Тэплоу предупреждал, что временами еще будут болезненные ощущения, но что будет, как вагонеткой по животу, — об этом он не говорил.

— Почему бы тебе не заткнуться? Ты понятия не имеешь, каково приходится тем, кто должен сам о себе заботиться.

— Может быть, виной напряжение? — неуверенно предположил Мак-Грегор.

— Какое напряжение?

— Дай мне его адрес. И можешь заботиться о себе, сколько тебе угодно.

— Вся эта нервотрепка.

— Ее у нас всегда хватает, — сказала Кэти. — Собственно, ничего со мной серьезного. Просто хочу съездить провериться.

Мег быстро черкнула несколько слов. Ясно. Где-то в Кенсингтоне.

— Тогда я соберу свой чемодан, поеду тоже.

— Нет, не езди. С тобой у меня в самом деле будут нервы напряжены. Ты ведь хочешь оставаться здесь, вот и оставайся. Я возьму с собой Сеси. Ей лучше быть подальше от этого бурлящего котла, занятий у нее в институте все равно ведь нет. А ты за Эндрю присмотришь.

— Не проболтайся только, от кого ты это получила.

Мак-Грегор не стал спорить, видя, что у Кэти все уже твердо решено.

Фрида вышла наружу. Ее чемодан был совсем не тяжелый. Не так уж многим она владела в жизни. Да и из того большую часть оставила дома, в Рединге.

В два часа явился в своем «ровере» Мозель — за Кэти и за Сеси. Но Сеси уже отказалась ехать. «Раз ты считаешь, что с тобой ничего такого, — сказала она матери, — то какой же смысл мне теперь уезжать отсюда». А отцу Сеси шепнула: «Она в душе не хочет, чтобы я с ней ехала. Хочет одна побыть. Пусть едет. Ей будет на пользу».



Усадив Кэти в машину, взяв ее надежно под свое крыло, Мозель сказал Мак-Грегору:

Улица была очень живописной, особенно ее украшали многочисленные деревья, дававшие обильную тень. Явно аристократический квартал. Дом, в котором жили сестры, оказался красивым особняком в эдвардианском стиле, однако что-то в его облике неуловимо напоминало свадебный торт. Белый известняк, пять этажей, от улицы его отделял частный скверик, сейчас отданный во власть двух мелких черных псов, гонявших воробьев.

— У меня есть для вас новости. Я вернусь часам к семи-восьми. В девять приезжайте ко мне ужинать, в старый наш дом. Сеси знает, где это. И сама тоже приезжай, — пригласил он Сеси. — Обрадуешь Терезу.

— У меня дела, — ответила Сеси.

Фрида присела на скамью у кованой решетки, окружавшей сквер. Эта ограда была такой древней, что поросла желтоватым мхом, ставшим от старости твердым, как кирпич. Виднелся небольшой пруд, возле которого с шумом возилось несколько детей.

— Во всяком случае, отца привези.

Мозель вывел машину из ворот, четко действуя своими смуглыми небольшими руками; и тут Мак-Грегор отдал себе отчет, что расстался с Кэти, почти не простясь, слегка лишь чмокнув в щеку. Он постоял среди двора: не хотелось еще и с Сеси теперь разлучаться.

Небо потемнело и нахмурилось. Сейчас в нем уже ничего не оставалось от ясной голубизны лета или того глубокого индиго, который царствует на сентябрьском небосводе Лондона. Отец рассказывал когда-то, что у смертельно больных развивается странная зависимость от непогоды и что гораздо больше смертей приходится на жаркие удушливые дни или на время сильных снегопадов. Есть и еще одна зависимость: чаще, чем можно было бы подумать, люди умирают сразу после праздников или семейных торжеств. А еще…

— Я поеду с тобой, взгляну на твою мастерскую.

— Люди обладают удивительной силой, — говорил доктор. — В исключительных случаях им удается совершать поступки, которые в обычных условиях кажутся невероятными.

— Ты здоров ли? — спросила Сеси.

К подъездной аллее подрулил зеленый «мерседес», из него вышел водитель и прислонился к капоту, чтобы выкурить сигарету. Молодой парень в коричневом костюме. Фрида решила, что за ним стоит понаблюдать и в зависимости от его действий выработать план поведения.

— Здоров. А что?

— Да так. Ты не тревожься о маме, — сказала Сеси. — У женщин бывает такое. Тянет иногда побыть одной… Тетя Джосс! — позвала Сеси, глядя куда-то перед собой.

— Да, Сеси, душенька…

Ему пришлось ожидать не меньше получаса, пока парадная дверь распахнулась и на крыльцо, смеясь и торопя друг друга, выпорхнули обе сестры. На обеих были тонкие шелковые платья — синее и лиловое — одежда явно не по сезону. На минутку обнялись, будто позируя. Шофер распахнул дверцу, они, даже не наклонив в знак признательности голов, скользнули внутрь. Водитель поймал взгляд Фриды — он как раз обходил машину с ее стороны — и, усаживаясь за руль, небрежно помахал ей, будто знакомой. Она махнула в ответ — оба нуждались в инстинктивном подтверждении того, что они тоже человеческие существа, достойные места на общей карте человеческих судеб.

— Мы с папой едем ко мне в мастерскую. Если Эндрю придет, скажи ему, пусть тоже приезжает.

Когда автомобиль отъехал, она перешла улицу и поднялась по гранитным ступеням. Поймала себя на том, что инстинктивно задерживает дыхание, а это никуда не годится, может наступить перенасыщение легких кислородом. Позвонила в колокольчик, затем увидела молоточек на двери и постучала. Слишком застенчивой она никогда не была. Если не спросите, откуда вам знать, что скажут в ответ?

— Хорошо, родная.

Мастерскую Сеси снимала вместе с пятью другими студентками. По дороге туда пришлось объезжать заграждения и баррикады, возводимые студентами и полицией друг против друга. Сорбонна, бульвары, мощеные улочки и переулки вокруг университета загромождены были скамейками, мусорными урнами, стульями, фруктовой тарой и чугунными решетками, которые кладут под деревья. Гранитная брусчатка была выворочена, и чистый песчаный подстил мостовой белел, как кожа младенца.

Дверь распахнулась, и в огромном проеме возникла женщина, светловолосая красивая дама лет пятидесяти. Наверное, Стелла может стать примерно такой, если, конечно, не угробит себя раньше наркотиками. Очень стильного вида, привлекательная и, сразу видно, жутко деловая. Даже не притворяется, что ей приятно вас видеть, дает понять, что вы ее оторвали от важных дел.

— Извините, что побеспокоила вас… — начала Фрида.

— Ты, Сеси, будь поосторожнее сегодня вечером, — предостерег Мак-Грегор, глядя из закопченного окна мастерской вниз, на поле боя. — Тут явно готовится генеральное сражение, еще жарче предыдущего. Сумасшествие какое-то.

— Тогда и не беспокойте, — недружелюбно сказала мать Стеллы. — Я только что вернулась из долгого путешествия, во время которого тут все пошло кувырком. В доме полнейший беспорядок. Домашние словно с ума посходили и только и знают, что портить друг другу жизнь. Так что побыстрей говорите, что вам надо.

— Но полиция сама лезет на рожон, — сказала Сеси. — Ей бы лучше по-хорошему убраться вон из квартала.

— Мне надо увидеть Джеми.

Мак-Грегор обернулся к Сеси и стал смотреть, как она разметив лист картона, вырезает трафаретку с лозунгом: «500 000 рабочих — в Латинский квартал».

— Для чего пятистам тысячам рабочих идти в Латинский квартал? — спросил Мак-Грегор. — Не вижу их причастности здесь.

Дейзи Ридж подняла на нее любопытные глаза, оторвавшись от листка, который держала в руках. Наверное, это был список домашних дел. Пристально оглядев девушку, спросила:

— Они должны стать причастны.

— На это надежда слаба.

— Увидеть? Джеми?

— А вот погоди, — сказала Сеси. — Не сегодня, так завтра вся Франция станет причастна.

— Всего лишь на минутку, — заторопилась Фрида, — я быстро.

Мак-Грегор посидел у окна, глядя на дочку, отгоняя тоскливые воспоминания о внезапном отъезде Кэти. Поняв, что тоски не пересилить, он встал, сказал Сеси:

— Если вас послали сюда в качестве посыльного, то вам на заднее крыльцо. Единственная прислуга, которая у меня осталась, творит бог весть что. Собирается увольняться, я полагаю.

— Иду домой. А ты приезжай пораньше.

— Я не посыльная.

— Я буду дома в восемь тридцать, чтобы отвезти тебя к Мозелям к девяти, — сказала Сеси, провожая Мак-Грегора на лестницу. — Меня так и подмывает повезти тебя совсем не туда.

На Фриде было ее черное платье, поверх которого она накинула плащ. Подведенные глаза. Вид довольно уверенный и независимый, можно подумать, эта девушка знает, что делает. Поставила на ступени чемодан. Миссис Ридж бросила на него задумчивый взгляд. Чемодан был старенький, давно порванный, но аккуратно подклеенный.

— А куда?

— В таком случае проходите. И можете забрать этого типа отсюда, если вы намерены это сделать. Вы же не просто так сюда пришли, полагаю? Считайте его своим, это сокровище.

— Куда угодно, — крикнула она ему вслед, — только не к Ги Мозелю!

Но в девять она, как и обещала, доставила отца к Мозелю.

Она часто жалела, что не сказала этих слов когда-то своей сестре. В те давние дни, когда у них шли споры из-за одного и того же парня.

Мозель жил в старом парижском особняке. Иные из зданий, стоящих между авеню Фоша и авеню Великой армии, походят больше на пригородные виллы, чем на городские особняки, но дом Мозелей был подлинный окраинный фамильный дом, возведенный в начале тридцатых годов прошлого века, до того как Тьер и Мак-Магон перестроили эти авеню. Дом был почти на английский манер — из красного кирпича, со старой кирпичной оградой, с тисами и английским газоном, зелень которого теперь, в мае, пестрили еще подснежники, желтые нарциссы, аконит и шафран. По глухим старым стенам взбирались расцветающие розы — городские, лишенные запаха. Дом на Ривьере, новый дом, дом в Женеве, в Нормандии, дом в Бийянкуре. А это — старый «парижский дом» Мозелей…

Фрида заглянула в холл, который простирался за спиной миссис Ридж. Огромный вестибюль, пол выложен черно-белой мраморной плиткой. За вестибюлем — гостиная, темно-красные стены отполированы до блеска.

— Могли бы вы передать ему, что я здесь? Меня зовут Фрида.

Ворота запирались и открывались автоматически, как и подобает парижским особнякам. Сеси нажала кнопку, крикнула в маленькое зарешеченное отверстие, что мосье Мак-Грегор прибыл. Зажужжало, щелкнуло, отворилось. Сеси сказала: «До свидания. Не засиживайся допоздна», — и села в свою машину, а Мак-Грегор пошел к дому по ярко освещенной дорожке, усыпанной гравием.

Послышался собачий лай, хлопнула дверь, и он увидел небольшого роста девушку, не старше Сеси, изящно и скромно одетую и шедшую навстречу походкой истой француженки: в каждом шажке — затаенная страстность.

Дама приоткрыла дверь чуть пошире.

— Le mari de madam Kathy (муж мадам Кэти (франц.)), — проговорила девушка как бы про себя. Затем перешла на английский: — А где Сеси? Даже во двор не вошла?

— Сообщите ему об этом сами. Вторая дверь налево. На третьем этаже. Полагаю, он в кровати, где и проводит все свое время.

Мак-Грегор понял, что перед ним дочь Мозеля — Тереза.

— Благодарю.

— Сеси тут же уехала, — сказал он. — Сеси торопилась.

Фрида вошла в дом. Поставила чемодан в угол, где на стене висело зеркало в нарядной раме и стояла стойка для зонтов. Она была позолоченная, и каждая грань украшена головкой лебедя.

— Сеси всегда торопится, когда заглядывает к нам, — невесело сказала девушка. — Она недолюбливает моего отца.

— Можно я оставлю это здесь?

— Ну почему же, — возразил Мак-Грегор.

— Отец уже ждет вас, — пригласила Тереза. — Собака не тронет.

Встретивший его в холле Мозель был свеж, подтянут, дружелюбен. Он сообщил Мак-Грегору, что Кэти доставлена благополучно. В аэропорту их ждала машина; он проводил ее в дом матери на Белгрейв-сквер.

— Он, случайно, не сделал вам ничего плохого? — уточнила хозяйка дома. — Потому что в таком случае я сейчас же вызову полицию. И, откровенно говоря, с большим удовольствием. Буду счастлива, если его арестуют.

Мак-Грегор поправил свой криво повязанный галстук, вытянул из верхнего кармашка угол платка, застегнул пуговицу пиджака.

— Не беспокойтесь.

— Это вы зря, непричесанность вам куда больше к лицу, — сказал Мозель с улыбкой. — И чтобы шнурок у туфли был развязан. Меня, признаться, всегда так и тянет взглянуть. — И он покосился на туфли Мак-Грегора.

Мак-Грегор молча прошел за Мозелем через затянутый шелком холл в чистенький кабинет. Угостив Мак-Грегора мартини «по-американски», Мозель сказал, что как раз занимался чтением всех студенческих журналов. Они лежали на столике рядом: «Зум», «Пять колонн», «Камера III».

Она вообще была не из тех, кто охотно делится с людьми своими переживаниями, а уж рассказывать что-либо этой даме вовсе не собиралась, хотя той и не потребовалось бы, наверное, много времени, чтобы поверить в то, что муж ее дочери — отъявленный преступник. Ясно, с каким бы удовольствием миссис Ридж избавилась от него.

— Что меня тут поражает, — плавно продолжал Мозель, — это отсутствие у них всякой просвещенной логики. Абсолютно никакой ни в чем последовательности. Они не аргументируют. Ставят вопрос наобум и в отрыве, без всякого метода и оформления.

— Может быть, вы от него беременны?

— Предпочитают декламацию, она теперь в моде, — заметил Мак-Грегор.

— Я не беременна от него. Но даже если б это было так, это ведь не преступление с его стороны, правда?

— М-да, — сказал Мозель, сосредоточенно хмурясь. — Но меня удивляет. Ведь Маркс учит логике — отлично учит. А на этих страницах нигде ни следа марксистской логики, одни лишь штампы да революционные фразы. Думаю, что даже у ваших курдских друзей сильнее развито политическое мышление, чем у этих крикунов.

Открыв дверь, Тереза пригласила их к столу.

— Вы правы. Но думаю, что если бы мы вместе постарались, то за этим Джеми могли бы отыскать что-нибудь криминальное.

— Буржуазные юнцы, — продолжал Мозель, ведя Мак-Грегора в столовую, — орущие: «Буржуазию на фонарь!»

— Ваш муж его так же ненавидит?

В овальной столовой они сели за небольшой овальный стол, мягко освещенный, и приступили к приему пищи. (Богатые, здоровые, по-мозелевски дисциплинированные люди не едят, а принимают пищу.) На сей раз подавала женщина в белом хлопчатом домашнем платье — в соответствии с семейной обстановкой. Мозель спросил Терезу, сидевшую чинно и пряменько, что слышно у нее на гуманитарном факультете. Тереза ответила, что все студенты клеят плакаты с призывом начать в понедельник всеобщую забастовку, которую организуют студенческий и преподавательский союзы, ВКТ и прочие профсоюзы.

— Что касается моего мужа, то он ненавидит всех одинаково. Абсолютно одинаково.

— Понятно. Я ненадолго.

— К нам в Сансье явились полсотни активистов «Движения 22 марта» и заняли наш факультет, — сказала она. — А когда я уходила, там их было уже чуть не пятьсот человек.

Теперь она знала достаточно. Стала подниматься по лестнице, не поднимая глаз, пока не добралась до третьего этажа. Обстановка внутри дома так же напоминала свадебный торт, как и его фасад. Карнизы, лепка, отделка дверей. Во вторую дверь слева Фрида постучала. Дверь была кремового цвета и тоже обильно позолоченная. И на вид достаточно прочная, чтобы выдержать атаку полицейских. Из комнаты не доносилось ни звука, хотя, наверное, из-за такого «барьера» немного услышишь. Фрида мельком подумала, что содержать подобный дом в порядке не под силу и трем или четырем горничным.

— Кстати, только что вернулся из Ирана Помпиду, — сообщил Мозель, — и в частном разговоре признался, что огорошен парижскими событиями. Он собирается объявить об открытии Сорбонны в понедельник.

— И глупо сделает, — сказала Тереза.

Осторожно приоткрыла дверь в комнату. Внутри почти все было голубого цвета — стены, занавески на окнах, покрывало. И напоминало большую птичью клетку. Ковер на полу был персидским и очень толстым, мебель из красного дерева обильно украшена позолотой. На кровати спал Джеми. Минуту она смотрела на него. Он показался ей таким прекрасным и одновременно таким далеким.

— Почему же? — спросил Мак-Грегор.

— Он ведь не отзовет полицию из Латинского квартала? — спросила Тереза отца.

— Вряд ли, — ответил тот.

Фрида присела на стул у окна. Сиденье на нем тоже было обтянуто голубым дамасским шелком, расшитым золотыми нитями. Пахло жасмином и лимоном, наверное, любимые ароматы Стеллы. Был виден сквер перед домом, золотая листва на деревьях, синее небо. Мир отсюда казался маленьким и страшно далеким.

— И значит, левые не дадут начать занятия, и опять пойдет баталия по всему кварталу, — сказала Тереза.

Мак-Грегор глядел на Терезу, стараясь понять, почему Сеси ее не любит.

Подождав чуть-чуть, девушка встала и подошла к гардеробу, который представлял собою огромный встроенный в стену шкаф. Распахнула дверцу, и ее глазам предстало множество полок, десятки платьев, несчитанное количество пар обуви. Рядами висели эпатажные наряды от Мэри Куант,[9] белые, кремовые, желтые платья от Биба, прозрачные блузки в викторианском духе с крохотными перламутровыми пуговками. Три кожаные куртки: черная, розовая и белая в бежевую полоску. Яркие, будто цыганские, платья и строгие костюмы от Шанель.

— На чьей вы стороне, Тереза? — спросил Мак-Грегор. Тереза подняла глаза на отца.

Несколько меховых шуб, одна из них была бледно-абрикосового цвета. Две пары белых сапог от Кураж[10] и несколько дюжин балеток самых разных цветов. Пальто из кожи питона, в котором Стелла была в «Египетском клубе», было небрежно наброшено на крючок. А из глубины шкафа выглядывала пара высоких замшевых сапог роскошного бежевого цвета на пуговицах. От этих сапог Фрида пришла в восторг. Быстро присела на стул, стянула с себя коротенькие черные сапожки и надела сапоги Стеллы. Они были как раз ее размера. Застегнула, решительно шагнула к кровати и присела на край. Через какое-то время Джеми открыл глаза и улыбнулся, увидев ее.

— Смелей! — сказал тот повелительно. — Не бойся моих возражений. Говори откровенно, что думаешь.

— Я реакционерка, — сказала Тереза. — Мне претит это насилие. Терпеть не могу коммунистов, всех этих анархистов и троцкистов из Нантера. Посмотрели бы вы на их сходки. Как дикие животные. Им, по существу, плевать на Францию и на университеты. И вот что еще скажу вам. Все они яростно против экзаменов, выпускных и прочих. В этом году никто не сможет получить степень, сдать на бакалавра: активисты все сорвали. Но только сами они большей частью посдавали еще в прошлом году экзамены и степень получили. И так они всегда… — Дрожащими пальцами Тереза поправила прическу.

— Где я? — спросил он, удивленно оглядываясь.

— Не надо пугаться внешности вещей, — сказал Мозель.

— Думаю, что в постели для новобрачных.