Оливия собрала волосы в хвост, накручивая резинку ловкими быстрыми движениями. Она вела себя спокойно, уверенно и собранно.

— Я решила, что Джеки может их познакомить.

— Так, с Джеки я еще побеседую. Ты-то, понятное дело, по своей наивности решила, что это замечательная идея, но Джеки прощения нет. Она Холли только с Кевином познакомила или со всей треклятой семейкой Аддамс? Лив, скажи, что только с Кевином. Пожалуйста.

Оливия сложила руки и прижалась спиной к стене: боевая стойка, мне ли не знать.

— С дедушкой и бабушкой, с дядями, тетей и кузенами.

Шай. Моя мать. Отец. Я никогда не бил женщин, но понял, что близок к этому, и изо всех сил вцепился в край табуретки.

— Джеки вечерами водила ее попить чаю, после школы. Она встречалась со своими родственниками, Фрэнк. Это ведь не конец света.

— С моими родственниками не встречаются, а открывают военные действия. Нужны огнеметы и бронежилеты. И сколько же вечерков Холли провела с моей семьей?

— Я же не записывала. — Оливия пожала плечами. — Десять, пятнадцать. Может, двадцать.

— И как долго?

Ее веки виновато дрогнули.

— Примерно год.

— Значит, дочь лгала мне целый год?

— Мы сказали ей…

— Год. Целый год я в выходные спрашивал у Холли, чем она занималась на неделе, и она вываливала на меня огромную кучу вонючего дерьма.

— Мы сказали ей, что это пока нужно хранить в тайне, потому что у тебя контрики с семьей. И все. Мы собирались…

— Да, называй «хранить в тайне», «лгать»… Черт подери, как хочешь называй. Это в моей семье умеют лучше всего. Это врожденное умение, Божий дар. Я собирался держать Холли как можно дальше от них и мечтать, что она как-то справится с генами и вырастет честным, здоровым, неиспорченным человеком. Это для тебя чересчур, Оливия? Считаешь, я просил слишком много?

— Фрэнк, ты снова ее разбудишь, если…

— Вместо этого ты швырнула ребенка в самую гущу. И — опаньки! «Сюрприз-сюрприз» — она тут же начинает вести себя точно как гребаные Мэки. Она во лжи, как рыба в воде, а ты поощряешь ребенка на каждом шагу. Это отвратительно, Лив. Гадко. Я не встречал ничего гаже, грязнее и подлее.

Оливия залилась краской стыда.

— Мы собирались сказать тебе, Фрэнк. Думали, что если ты увидишь, как все хорошо получилось…

Я заржал так, что Оливия вздрогнула.

— Господи, Лив! Ты называешь это «получилось»? Поправь меня, если я что-то путаю, но, насколько я понимаю, вся эта чертова хрень — совсем, совсем не значит «получилось».

— Ради Бога, Фрэнк; мы же не подозревали, что Кевин собирается…

— Я не хотел, чтобы она знакомилась с моими родственниками. Ты очень хорошо это знала. Какого хрена тебе еще нужно было?

Оливия опустила голову, и ее упрямый подбородок напомнил мне Холли. Я снова потянулся за бутылкой. Оливия сверкнула глазами, но ей хватило ума промолчать, так что я плеснул себе от души, пролив заодно прилично на великолепную барную стойку.

— Или ты специально — потому что знала, что я абсолютно против? Давай, Лив. Я переживу. Давай начистоту. Тебе нравилось делать из меня дурака? Ты повеселилась от души? Ты нарочно швырнула Холли в стаю буйных психов, чтобы досадить мне?

— Не смей! Я никогда не принесу вреда Холли, ты прекрасно знаешь. Никогда.

— Тогда почему, Лив? Почему? С какого такого перепугу ты решила, что это хорошая идея?

Оливия шумно втянула воздух и снова взяла себя в руки; вот что значит практика.

— Это и ее семья, Фрэнк. Холли постоянно задавала вопросы: почему у нее не две бабушки, как у всех ее друзей, есть ли у вас с Джеки братья и сестры, почему ей нельзя их увидеть…

— Чушь. Меня она спросила о моих родных, наверное, раз в жизни.

— Верно, и после твоей реакции решила больше не спрашивать. Зато она спрашивала меня, Фрэнк. Спрашивала Джеки. Она хотела знать.

— Да кого колышет, что она хочет? Ей девять лет, она хочет львеночка и диету из пиццы и шоколадного драже. Это ты ей тоже дашь? Мы ее родители, Лив. Мы должны давать ей то, что хорошо для нее, а не все, что она пожелает.

— Ш-ш-ш, Фрэнк. Ну почему это для нее обязательно плохо? Про свою семью ты говорил только, что не желаешь туда возвращаться. Это не значит, что они — банда потрошителей. Джеки — прелесть, она всегда добра с Холли. Джеки сказала, что твои родители — совершенно замечательные люди…

— И ты поверила ей? Джеки живет в своем счастливом мире, Лив. Она считает, что Джеффри Дамер стал серийным убийцей потому, что ему не повезло встретить хорошую девушку. С каких пор Джеки решает, как нам растить дочь?

Лив собралась ответить что-то, но я говорил без остановки, пока она не сдалась и не закрыла лицо.

— А теперь мне здесь плохо, физически плохо. Я думал, что могу положиться на тебя, что ты меня поддержишь. Ты никогда моих родственников за людей не считала, так какого черта решила, что они годятся для Холли?

Оливия вышла из себя.

— Когда я такое говорила, Фрэнк? Когда? — Она побледнела от гнева и, прижав ладони к двери, натужно дышала. — Если тебе не нравится твоя семья, если ты стыдишься их, это твоя проблема, а не моя. Не сваливай на меня. Я никогда такого не говорила. Даже не думала — никогда.

Она резко развернулась, дернула дверь. Чуть слышно щелкнул замок — если бы не Холли, от грохота содрогнулся бы весь дом.

Я немного посидел, тупо глядя на дверь и слушая, как клеточки в мозгу стукаются друг о друга, как машинки в аттракционе. Потом я подобрал бутылку с вином, нашел второй стакан и отправился за Оливией.

Она сидела на плетеном диване в оранжерее, поджав ноги и упрятав руки глубоко в рукава. На меня она не смотрела, но когда я предложил ей стакан, выпростала руку. Я щедро налил нам вина — хомячок бы точно утонул — и сел рядом с Оливией.

Все еще шел дождь, безжалостные капли упорно барабанили по стеклу, холодный сквозняк просачивался в щель и расползался по оранжерее, словно дым. Я вдруг поймал себя на том, что, как много лет назад, собираюсь отыскать чертову щель и замазать ее. Оливия потягивала вино, я рассматривал ее отражение в стакане. Потемневшие глаза уставились на что-то, что видела только она.

— Почему ты мне не рассказала?

Оливия не повернула головы.

— О чем?

— Обо всем. Давай начнем с того, почему ты ни разу не говорила, что моя семья тебя не волнует.

Она пожала плечами.

— Ты никогда особо не рвался обсуждать их. И мне казалось, что об этом не нужно говорить. Какие у меня могут возникнуть проблемы с людьми, которых я никогда не видела?

— Лив, — сказал я, — сделай одолжение: не валяй дурака. Я слишком устал. Мы с тобой сейчас в стране «Отчаянных домохозяек» — в оранжерее, прости Господи. И это не похоже на те оранжереи, где рос я. Моя семья больше напоминает героев фильма «Прах Анджелы». Твоя судьба — сидеть в оранжерее и пить кьянти, моя — торчать в многоквартирном доме и решать, на какую гончую грохнуть пособие по безработице.

Оливия слегка скривила губы.

— Фрэнк, я поняла, что ты из рабочих, стоило тебе открыть рот. Ты никогда этого не скрывал. И я все равно с тобой гуляла.

— Ага. Леди Чаттерлей со своим дикарем.

Неожиданно нас обоих словно пронзило. Оливия повернулась ко мне; в смутном свете, сочившемся из кухни, ее лицо было худым, печальным и очаровательным, как на праздничной открытке.

— Ты ничего такого не думал, — сказала она.

— Никогда, — подтвердил я, поразмыслив. — Наверное, никогда.

— Ты был мне нужен, только и всего.

— Только и всего — пока на горизонте не появилась моя семья. Может, я был тебе нужен, но вряд ли тебе нужен был мой дядя Берти, который обожает соревноваться, кто громче пукнет; или моя двоюродная бабка Консепта, которая расскажет, как сидела в автобусе позади индусов — «и вы бы видели их головы»; или моя кузина Натали, которая перед первым причастием семилетнего сына отвела ребенка в солярий. Конечно, лично я вряд ли доведу соседей до обширного инфаркта — разве что до сердцебиения, — но мы оба понимаем, как на мое семейство посмотрели бы партнеры твоего папы по гольфу или подруги, с которыми твоя мама любит ходить в рестораны. Просто классика «Ю-тюба».

— Не буду делать вид, что это неправда или что я об этом не думала, — сказала Оливия, вертя стакан в руках. — Да, сначала я считала, что раз ты с ними не видишься, то так проще. Не в том дело, что они недостаточно хороши; только… так проще. Но Холли… Она заставила меня по-новому взглянуть на все, Фрэнк. Я хотела, чтобы она познакомилась с твоими родственниками. Это ее семья. Это важнее любых соляриев.

Я сел на диван, сделал еще глоток и попытался освободить в голове место для новой информации. Не то чтобы я удивился, вовсе нет. Оливия всегда была для меня полной загадкой, в любой момент наших отношений, а особенно тогда, когда я начинал думать, что знаю ее насквозь.

Когда мы встретились, она работала юристом в прокуратуре, хотела отправить под суд мелкого наркодилера по кличке Крохотуля, захваченного в ходе облавы отдела по наркотикам. Мне требовалось оставить его на воле, потому что я потратил шесть недель, чтобы стать лучшим корешем Крохотули, и мы явно не исчерпали открывавшихся широких возможностей. Я явился в кабинет Оливии, чтобы лично уговорить ее. Мы спорили целый час, я сидел на ее столе, тратил ее время и смешил, а когда стемнело, пригласил ее поужинать, чтобы мы могли продолжить спор в комфортных условиях. Крохотуля получил несколько лишних месяцев свободы, а я — право на второе свидание.

Она была совершенно особая: элегантные костюмы и неброские тени для век, безупречные манеры и бритвенно-острый ум, длинные ноги, завидное упрямство и напор, который ощущался физически. О замужестве и детях она думала меньше всего, что — по крайней мере с моей точки зрения — служило залогом добрых отношений. Я только что расплевался со своей очередной — седьмой или восьмой по счету, не помню, — которая начала за здравие, но скатилась в занудство и истерики примерно через год, когда отсутствие моих серьезных намерений стало очевидным для нас обоих. Если бы таблетки давали стопроцентную гарантию, мы с Лив жили бы так достаточно долго. Но вместо этого случилось венчание в церкви со всеми причиндалами, свадебная церемония в роскошном имении, дом в Долки — и Холли.

— Я не жалел ни секунды. А ты?

Она на мгновение задумалась — то ли над вопросом, то ли над ответом.

— Нет. Я тоже никогда.

Я протянул руку и накрыл ее ладонь, лежавшую на колене. Кашемировый джемпер был мягкий и теплый, а форму ее руки я помнил, как свою. Я поднялся, принес из гостиной плед с дивана и накрыл плечи Оливии.

— Холли так хотела о них знать, — сказала она, не глядя на меня. — Они — ее семья, Фрэнк. Семья не пустой звук. Холли имеет право.

— А я имею право на свое мнение. Я пока еще ее отец.

— Знаю. Мне надо было сказать тебе, уважать твои желания. Но… — Оливия затрясла головой; полумгла наложила тени под ее закрытые глаза. — Я знала, что, если заведу разговор, все выльется в громадную перебранку. А у меня не было сил. И я…

— Моя семья — безнадежное болото, Лив. Со всех сторон, как ни взгляни. Я не хочу, чтобы Холли была на них похожа.

— Холли — веселая, общительная, здоровая девочка. Ты это знаешь. Это ей никак не навредило, ей нравилось там бывать. Такого никто не мог предвидеть.

Я лениво задумался, правда ли это. Лично я мог бы поспорить на деньги, что как минимум один из моих родственников кончит плохо и мутно, хотя на Кевина я бы не поставил.

— Я спрашивал, чем она занималась, а она рассказывала, как ходила на каток с Сарой, как они делали в лаборатории вулкан… Весело, как синичка, без запинки. Я ни разу не заподозрил, что она что-то недоговаривает. Это меня убивает, Лив. Просто убивает.

Оливия повернулась ко мне.

— Все не так страшно, Фрэнк. Холли не воспринимала это как ложь тебе. Я объяснила ей, что лучше немного подождать, не рассказывать тебе, потому что ты серьезно поссорился с родителями. Знаешь, что она мне ответила? «Когда я подралась с Хлоей, то всю неделю даже не хотела про нее думать, чтобы не плакать». Она все понимает.

— Я не хочу, чтобы она меня защищала. Никогда. Я хочу наоборот.

В лице Оливии появилось что-то чуть лукавое и печальное.

— Послушай, через несколько лет она станет подростком, все изменится…

— Знаю, — сказал я. — Знаю. — Я представил Холли, разметавшуюся в постели наверху, залитую слезами, и вспомнил ночь, в которую мы зачали ее: низкий торжествующий смех в горле Оливии, пряди ее волос, намотанные на мои пальцы, капельки пота на ее плечах.

— Утром с ней надо будет поговорить обо всем этом, — произнесла Оливия. — Лучше, если мы оба будем дома. Если хочешь, переночуй в гостевой спальне…

— Спасибо, — сказал я. — Было бы кстати.

Она поднялась, встряхнула плед и сложила его на руку.

— Постель готова.

Я поднял стакан:

— Сначала допью. Спасибо за стакан.

— И не один, а много… — В голосе Оливии сквозил призрак улыбки.

— За это тоже.

Она остановилась за спинкой дивана и осторожно опустила кончики пальцев мне на плечо.

— Кевин… Такое несчастье…

— Мой младший братишка… Не важно, выпал он из окна или как… Я должен был его поймать.

Лив задержала дыхание, словно решила сказать что-то важное, но вместо этого просто вздохнула.

— Фрэнк!

Ее пальцы соскользнули с моего плеча, оставив маленькие пятнышки холода там, где только что было тепло. Дверь с тихим щелчком захлопнулась.

14

Когда Оливия легонько постучала в дверь гостевой спальни, я вынырнул из глубокого сна и мгновенно впал в депрессию, даже еще не вспомнив толком всех подробностей. Слишком много ночей я провел в гостевой комнате, в период когда мы с Лив постепенно осознавали, что она не хочет оставаться за мной замужем. Сам запах этой комнаты — пустота с едва уловимым ароматом фальшивого жасмина — заставляет меня чувствовать себя больным, усталым и столетним, словно все мои суставы стерлись до крови.

— Фрэнк, половина восьмого, — тихо сказала Лив за дверью. — Поговори с Холли, пока она не ушла в школу.

Я спустил ноги с кровати и потер ладонями лицо.

— Спасибо, Лив. Я мигом.

Хотелось спросить, есть ли у нее какие-нибудь идеи, но за дверью уже слышался стук каблучков. Оливия ни за что не зашла бы в гостевую спальню — а вдруг я встречу ее в чем мать родила и попытаюсь соблазнить по-быстрому.

Мне всегда нравились сильные женщины, и это хорошо, поскольку после двадцати пяти лет других уже не встречаешь. То, что постоянно выпадает на их долю, любого мужчину расплющит и убьет, но женщина только ожесточается и идет дальше. Тот, кто утверждает, что не встречал сильных женщин, дурит сам себя: ему встречаются сильные женщины, которые умеют корчить гримаски и сюсюкать детским голоском, однако все равно упрячут его мужское достоинство в косметичку.

Я хочу, чтобы Холли была единственной и неповторимой. Чтобы в ней сохранилось все, от чего меня в женщинах с души воротит, чтобы была мягкой, как одуванчик, и хрупкой, как стеклянные нити. Никто не ожесточит мою девочку. Когда она родилась, мне хотелось ради нее кого-нибудь убить — просто так, доказать, что, если понадобится, я на это пойду. Вместо этого я окунул ее в семью, которая за год знакомства научила Холли лгать и разбила ей сердце.

Холли сидела по-турецки на полу спальни перед кукольным домиком, спиной ко мне.

— Привет, солнышко, — сказал я. — Как ты?

Холли пожала плечами, обтянутыми синим пиджачком школьной формы, — узенькими, впору ладонью обхватить.

— Можно к тебе?

Она снова пожала плечами.

Я закрыл за собой дверь и сел на пол рядом с Холли. Ее кукольный домик — произведение искусства, точная копия викторианского особняка с крошечной вычурной мебелью, миниатюрными гравюрами на стенах, и малюсенькими фигурками социально угнетенных слуг. Это подарок родителей Оливии. Холли вытащила обеденный стол и яростно протирала его обрывком бумажного полотенца.

— Солнышко, — сказал я, — ничего страшного, что ты расстроилась из-за дяди Кевина.

Холли опустила голову еще ниже. Косички она заплела сама: там и сям из них торчали прядки светлых волос.

— Ты хочешь меня спросить о чем-нибудь?

Полотенце задвигалось медленнее, самую малость.

— Мама говорит, он выпал из окна. — Холли все еще гундосила после долгих рыданий.

— Да.

Я сообразил, что Холли представляет себе эту картину, и мне захотелось обнять ее, заслонить от ужаса.

— Ему было больно?

— Нет, солнышко. Все случилось очень быстро. Он даже не понял, что произошло.

— Почему он упал?

Оливия наверняка рассказала про несчастный случай, но Холли — ребенок на два дома и обожает перекрестную проверку. Обычно я вру без колебаний, но для Холли у меня отдельная совесть.

— Никто еще точно не знает, милая.

Холли посмотрела на меня из-под распухших красных век. Взгляд разил, как удар.

— Но ты разберешься, правда?

— Да, — ответил я.

Дочь еще раз взглянула мне в глаза и снова склонилась над маленьким столиком.

— Он в раю?

— Да, — сказал я. Даже специальная совесть для Холли — не резиновая. Лично я считаю религию мурой, но когда пятилетняя рыдающая девочка спрашивает, что случилось с хомячком, начинаешь свято верить во что угодно, лишь бы стереть хоть немного горя с ее лица. — Определенно. Он сейчас именно там, сидит на пляже в миллион миль длиной, пьет «Гиннесс» из банки размером с ванну и заигрывает с красивой девушкой.

Послышался то ли смешок, то ли всхлип.

— Пап, я серьезно!

— И я тоже. Спорим, он прямо сейчас машет тебе рукой и просит не реветь.

— Я не хочу, чтобы он умер, — дрогнувшим голосом сказала Холли.

— Знаю, крошка. И я не хочу.

— Конор Малви в школе все время у меня ножницы забирал, а дядя Кевин сказал, что если еще раз возьмет, надо громко крикнуть «Ты их берешь, потому что втрескался в меня», и он весь покраснеет и перестанет приставать. Я так и сделала — и все получилось.

— Твой дядя Кевин — молодец. Ты ему рассказала?

— Ага. Он смеялся. Папа, это нечестно… — Она с трудом сдерживала рыдания.

— Это ужасно нечестно, милая. Очень хочется сказать что-нибудь в утешение, но нечего. Иногда бывает совсем плохо, и тогда ничего нельзя поделать.

— Мама говорит, что надо потерпеть немного — и я смогу вспоминать его и не плакать.

— Мама обычно права, — сказал я. — Будем надеяться, что и сейчас она права.

— Дядя Кевин один раз сказал, что я его любимая племянница, потому что ты всегда был его любимый брат.

Господи!

Я потянулся обнять ее за плечи, но Холли отодвинулась и с новой силой принялась за свой столик, ногтями раздирая бумажные полотенца в серпантин.

— Ты сердишься, что я ездила к бабушке с дедушкой?

— Нет, птичка. На тебя — нет.

— На маму?

— Чуть-чуть. Мы разберемся.

Холли бросила на меня быстрый взгляд искоса.

— Снова будете орать друг на друга?

Меня вырастила мама — обладатель черного пояса по перекладыванию вины на других, но ее лучшие приемчики блекнут рядом с тем, что Холли вытворяет без всякого усилия.

— Орать не будем, — сказал я. — Я расстроился потому, что мне никто ни о чем не рассказал.

Молчание.

— Помнишь, мы говорили насчет секретов?

— Ага.

— Хорошо, если ты и твои друзья храните секреты, но если что-то тебя беспокоит, то это плохой секрет. Значит, нужно поговорить об этом со мной или с мамой.

— Это не плохой секрет. Это мои бабушка и дедушка.

— Я знаю, солнышко. Понимаешь, бывают и другие секреты, в которых ничего плохого нет, но кто-то еще имеет право о них знать.

Холли не поднимала голову, но подбородок уже начал упрямо выпячиваться.

— Представь, что мы с мамой решим перебраться в Австралию. Мы должны предупредить тебя? Или просто засунуть в самолет посреди ночи?

Она пожала плечами.

— Предупредить.

— Потому что это касается и тебя. Ты имеешь право знать.

— Ага.

— То, что ты познакомилась с моей семьей, касается и меня. И скрывать от меня это было нехорошо.

Похоже, я еще не убедил Холли.

— Если бы я сказала, ты бы страшно расстроился.

— Теперь я расстроился гораздо больше, чем если бы мне сказали сразу. Холли, милая, мне всегда лучше рассказывать сразу. Всегда. Ладно? Даже о том, что мне не нравится. Прятать — будет только хуже.

Холли аккуратно вернула столик в игрушечную столовую, поправила кончиком пальца.

— Я стараюсь говорить тебе правду, даже если от нее больно, — сказал я. — Ты сама знаешь. И ты делай так же. Это справедливо?

Холли, обращаясь к кукольному домику, прошептала:

— Папа, я виновата.

— Ничего, милая. Все будет хорошо. Просто вспомни об этом в следующий раз, когда будешь решать, хранить ли секрет от меня, хорошо?

Холли кивнула.

— Ну вот, а теперь расскажи, как тебе понравилась наша семья. Бабушка делала к чаю бисквит с фруктами?

— Ага, — облегченно вздохнула дочь. — Она сказала, что у меня замечательные волосы.

Черт подери: комплимент. Я-то уже настроился опровергать критику всего и вся — от акцента Холли до выбора цвета носков, но, видимо, мамаша к старости сдулась.

— Так и есть. А как твои кузены?

Холли пожала плечами и достала из кукольной гостиной крохотный рояль.

— Здорово.

— Здорово — это как?

— Даррен и Луиза со мной особенно не говорят — они уже взрослые, но мы с Донной изображали всех наших учителей. Один раз мы так хохотали, что бабушка сказала: «Ш-ш-ш! Сейчас вас полиция заберет».

Не очень-то похоже на ту ма, которую я знал и опасался.

— А тетя Кармела и дядя Шай?

— Нормально. Тетя Кармела скучная, но когда дядя Шай дома, он помогает мне с уроками по математике, потому что я сказала, что миссис О\'Доннел орет, если сделаешь неправильно.

А я-то радовался, что Холли наконец разобралась с делением.

— Какой он молодец, — сказал я.

— А почему ты к ним не ездишь?

— Это долгая история, цыпочка. Одного утра не хватит.

— А можно мне все равно ездить, хотя ты не ездишь?

— Посмотрим, — ответил я. На словах все выглядело настоящей идиллией, но Холли все еще не смотрела на меня. Что-то ее глодало, помимо проблем на поверхности. Если она видела моего папашу в его обычном состоянии, то нам предстоят священные войны — и, возможно, новые слушания по опекунству.

— Что тебя тревожит, солнышко? Кто-то из них тебя обидел?

Холли пробежалась ногтем по клавишам рояля.

— У бабушки и дедушки нет машины.

Я ждал вовсе не этого.

— Нет.

— Почему?

— Она им не нужна.

Непонимающий взгляд. Меня как громом поразило: Холли в жизни не встречала человека, у которого нет машины, даже если она не нужна.

— А как же они добираются куда-нибудь?

— Пешком или на автобусе. Их друзья живут в двух минутах ходьбы, а все магазины за углом. Что им делать с машиной?

Холли поразмыслила.

— А почему у них не весь дом?

— Они всегда там жили, бабушка родилась в той квартире и переезжать оттуда не собирается.

— А почему у них нет компьютера и даже посудомойки?

— Не у всех есть.

— Компьютер у всех есть.

Мне было противно признаться даже самому себе, но я постепенно начал догадываться, зачем Оливия и Джеки стремились показать Холли, откуда я родом.

— Не-а, — возразил я. — У многих просто нет денег на такие вещи, даже тут, в Дублине.

— Папа, бабушка с дедушкой — бедняки?

На щеках Холли вспыхнул легкий румянец, как будто она произнесла нехорошее слово.

— Ну, это смотря кого спросить. Сами они скажут — нет. Сейчас они живут гораздо лучше, чем когда я был маленьким.

— Значит, они были бедняки?

— Да, лапочка. Мы не голодали, конечно, но были бедными.

— Очень бедными?

— Сама посуди: в отпуск мы не ездили, на билеты в кино приходилось копить, я носил старые вещи твоего дяди Шая, твой дядя Кевин донашивал мои, а новых не покупали. Бабушка с дедушкой спали в гостиной, потому что не хватало спален.

Холли широко распахнула глаза, словно слушала страшную сказку.

— Честно?

— Ага. Очень многие так жили. И не считали, что это конец света.

— Но… — Румянец на щеках Холли стал пунцовым. — Хлоя говорит, что бедные — шваль.

Меня это ни капли не удивило. Хлоя — глупая, злобная и нудная дочь анорексичной, злобной и нудной мамаши, которая говорит со мной громко и медленно, подбирая слова попроще — еще бы, ведь ее семья выбралась из сточной канавы на поколение раньше моей, ведь ее жирный, злобный и нудный муж ездит на «тахо». Я всегда считал, что этой подлой компании следует отказать от дома, но Лив возразила, что придет время, и Холли сама забудет Хлою. Мысль об этом прекрасном моменте заставила меня сдаться.

— И что же имела в виду Хлоя? — ровным голосом спросил я.

Холли знает меня как облупленного, и ее глаза забегали по моему лицу.

— Это не плохое слово.

— Но уж точно не хорошее. Как ты думаешь, что оно значит?

— Ну ты же знаешь… — протянула дочь, неопределенно пожав плечами.

— Солнышко, если ты употребляешь слово, то нужно хоть немного представлять, что оно значит.

— Ну, вроде «тупые». Которые ходят в спортивных костюмах, и у них нет работы, потому что они лентяи, и говорить правильно они не умеют, потому что бедные.

— А я? По-твоему, я тупой и ленивый?

— Ты — нет!

— Моя семья была бедной как церковные мыши.

— Это другое! — встревоженно возразила Холли.

— Именно. И богатые, и бедные могут быть мерзавцами, а могут быть хорошими людьми. Деньги тут не играют никакой роли. Приятно, когда они есть, но не деньги делают человека человеком.

— А мама Хлои говорит, что если сразу не заявить, что у тебя полно денег, то ни от кого уважения не добьешься.

— От вульгарности семейки Хлои даже самая распоследняя шваль брезгливо поморщится, — заявил я, теряя остатки терпения.

— Что такое вульгарность?

Холли оставила в покое рояль и смотрела прямо на меня, озабоченно нахмурив брови, ожидая, что я все растолкую и все объясню. Пожалуй, впервые за всю ее жизнь я понятия не имел, что ей сказать. Ну как растолковать разницу между бедным рабочим и бедной швалью ребенку, который уверен, что компьютеры есть у всех, как объяснить, что такое «вульгарный», ребенку, который вырос на Бритни Спирс; как объяснить хоть кому-нибудь, почему вся ситуация — полное дерьмо. Почему Оливия не научила меня, что делать, но теперь ее это не касается; теперь отношения с Холли — только моя проблема. В конце концов я забрал из ее руки рояльчик, вернул его в кукольный домик и потянул Холли к себе на колени.

— Хлоя тупая, да? — Дочурка пристально посмотрела мне в глаза.

— Господи, ну конечно. Знаешь, если бы в мире не хватало тупости, Хлоя и ее семья исправили бы положение в один миг.

Холли кивнула и комочком прижалась к моей груди; я уперся ей в темечко подбородком.

— А ты потом покажешь, где дядя Кевин упал из окна? — попросила она.

— Если считаешь, что так надо, то, конечно, покажу.

— Только не сегодня.

— Ладно. Сегодня давай до конца дня доживем.

Мы сидели на полу, я качал Холли, она задумчиво посасывала кончик косички.

Потом пришла Оливия и напомнила, что пора в школу.



В Долки я взял гигантский стакан кофе и какой-то натурального вида кекс — Оливия решила, что я сочту домашний завтрак приглашением переехать обратно — и, присев на парапет, наблюдал, как разжиревшие бизнесмены на крутых тачках звереют оттого, что прочие машины не расступаются перед ними. Потом я набрал номер своей голосовой почты.

— А… э-э… Фрэнк… Привет. Это Кев. Да, ты говорил, что сейчас не время, но… Ну то есть не сейчас, ну, когда освободишься, позвони? Вечером сегодня, даже если поздно, это не страшно. Э-э… Спасибо. Пока.

Второй звонок — снова Кевин, но говорить он не стал. То же самое на третий раз — в это время мы с Холли и Джеки наворачивали пиццу. Четвертый звонок — незадолго до семи, предположительно по дороге к родителям.

— Фрэнк, снова я. Слушай… Мне, в общем, надо поговорить с тобой. Да, я знаю, что ты, наверное, и думать не хочешь про всю эту дрянь, но ей-богу, я не шучу, я только… Позвони мне? Ладно, наверное… пока.

Что-то изменилось между поздним вечером субботы, когда я отослал его обратно в паб, и полуднем воскресенья, когда начались звонки. Что-то могло произойти по дороге или в пабе — некоторые завсегдатаи «Блэкберда» лишь по чистой случайности никого до сих пор не пришили, — но это вряд ли. Кевин был на взводе задолго до того, как мы появились в пабе. Я надеялся припомнить что-нибудь полезное, но все говорило мне, что мой брат — спокойный парень. Тем не менее он места себе не находил начиная примерно с того момента, как мы направились в номер шестнадцатый. Я списывал встревоженное состояние Кевина на то, что обыватели в восторг от трупов не приходят; вдобавок моя голова была занята другим. Похоже, что за этой тревогой скрывалось что-то еще.

Что бы ни глодало Кевина, случилось оно не в эти выходные. Что-то таилось у него в глубине души все двадцать два года, а в субботу сорвалось с цепи и постепенно — наш Кевин никогда не отличался стремительностью — всплыло на поверхность, зудело все сильнее и сильнее. Он целые сутки пытался забыть — или разобраться и оценить последствия самостоятельно, а потом обратился за помощью к старшему брату Фрэнсису. Когда я велел проваливать, он выбрал кого-то еще — и выбор оказался самый неудачный.

По телефону голос Кевина звучал приятно, сразу слышно — хороший парень, с таким хотелось познакомиться. Даже сбитый с толку и расстроенный, он говорил легко.

Теперь предстояло сделать следующий ход, и выбор у меня был невелик. Идея мило поболтать с соседями потеряла привлекательность, когда до меня дошло, что половина улицы считает меня хладнокровным ниндзя-братоубийцей. Да и не стоило маячить на виду у Снайпера — хотя бы ради Джорджа и его кишок. С другой стороны, болтаться по улицам, стаптывать каблуки и поглядывать на мобильник, как сопливая девчонка после свидания — ну когда же позвонит Стивен! — меня тоже не прельщало. Когда я не делаю ничего, мне необходима цель.

Что-то покалывало мой загривок, словно кто-то выдергивал волоски один за другим. Я всерьез отношусь к этому ощущению; случалось и так, что не обрати я на него внимания — быть мне покойником. Что-то я пропустил; что-то видел или слышал — и не заметил.

В отделе спецопераций мы не пишем на видео лучшие моменты, как ребята из убойного, поэтому у нас очень хорошая память. Я поудобнее устроился на парапете, закурил и начал заново прокручивать каждую мелочь, которую узнал за последние несколько дней.

Всплыло вот что: я так и не выяснил, каким образом чемоданчик оказался в каминной трубе. Если верить Норе, он попал туда между днем четверга, когда она позаимствовала у Рози плейер, и вечером субботы. Однако, по словам Мэнди, у Рози в эти два дня не было ключей, что практически исключало возможность тайком вынести чемоданчик — слишком много неудобных садовых стен отделяли ее от номера шестнадцатого, — а Мэтт Дейли следил орлиным взором. Значит, и днем, и ночью вытащить что-то объемное было сложно. А еще, по словам Норы, по четвергам и пятницам Рози ходила на работу и с работы с Имельдой Тирни.

Вечером в пятницу Нора уходила с подружками в кино; спальня оставалась в распоряжении Рози и Имельды: хочешь — собирай вещи, хочешь — строй планы. На Имельду никто не обращал внимания, она могла бы запросто выйти из квартиры и вынести все, что заблагорассудится.

Теперь Имельда жила на Холлоус-лейн, подальше от Фейтфул-плейс, так что в периметр Снайпера не попадала. Что-то во взгляде Мэнди подсказывало мне: вполне возможно, что Имельда в разгар рабочего дня окажется дома. Отношения с соседями у нее сложные, так что она согласится приветить блудного сына, оказавшегося на распутье. Я допил остатки холодного кофе и направился к машине.



Мой приятель в электрокомпании нашел счет на имя Имельды Тирни с адресом: Холлоус-лейн, дом 10, квартира 3. Здание смахивало на ночлежку: на крыше оторванные шиферные плиты, краска на двери осыпается струпьями, за чумазыми окнами провисли тюлевые занавески. Соседи наверняка молятся, чтобы землевладелец продал дом уважаемому яппи или хотя бы спалил дотла ради страховки.

Я угадал: Имельда была дома.

— Боже мой, Фрэнсис! — воскликнула она, открыв дверь квартиры. В голосе слышались сразу удивление, облегчение и ужас.

Двадцать два года не пошли на пользу Имельде. Она никогда не считалась сногсшибательной, но высокий рост, отличные ножки и классная походка были при ней; всего этого могло хватить надолго. Таких, какой она стала теперь, ребята из отдела называют «спаскрик»: тело из «Спасателей», рожа из «Криминальных хроник». Фигуру она сохранила, но под глазами набухли мешки, а морщины на лице напоминали шрамы от ножа. Белый спортивный костюм усеивали кофейные пятна, а корни осветленных волос отросли дюйма на три. При виде меня Имельда кокетливо поправила прическу, словно этого было достаточно, чтобы мы снова превратились в беззаботных подростков, упивающихся субботним вечером. От этого жеста защемило сердце.

— Приветики, Мельда! — Я одарил ее своей лучшей улыбкой, напоминая о былой крепкой дружбе. Имельда мне всегда нравилась. Разумная, неугомонная девчонка, едкая и нервная — и неудивительно: постоянного отца сменила череда временных, зачастую женатых — и не на матери Имельды; в те времена это имело значение. В детстве Имельде постоянно приходилось заступаться за мать. Большинство из нас, так или иначе, жили в стеклянных домах, но безработный алкоголик в качестве отца считался куда меньшим злом, чем мать-потаскуха.

— Я слышала про Кевина, упокой Господи. Горе-то какое, Фрэнсис!

— Упокой Господи, — согласился я. — Вот, подумал, раз уж оказался в этих местах, навещу старых друзей.

Я замер на пороге. Имельда бросила беспокойный взгляд через плечо, но я не пошевелился, и деваться ей было некуда.

— У меня не прибрано… — предупредила она.

— Думаешь, меня это волнует? Посмотрела бы на мою берлогу. Я так рад тебя увидеть! — произнес я, скользнув в дверь.

Квартира не выглядела как загаженный хлев, но я понял, на что Имельда намекала. У Мэнди мне хватило одного взгляда, чтобы понять: вот довольная женщина; ее жизнь хоть и не вечный праздник, но такая, какая ей нравится. С Имельдой все иначе. Гостиная казалась даже меньше, чем была на самом деле, потому что повсюду валялось барахло: на полу у дивана — грязные пластиковые стаканы и картонки от китайской еды навынос, на батареях какие-то женские причиндалы разных размеров, запылившиеся стопки коробок от пиратских дисков по углам. Отопление работало на полную мощность, а окна давно не открывались; в воздухе стоял густой запах сигарет, еды и женщин. Все, кроме телика-переростка, следовало бы заменить.

— Замечательная квартирка, — сказал я.

— Дерьмо, — отрезала Имельда.