- Да, совершенно точно.

- Тогда я должен поблагодарить инспектора по уголовным делам за беспокойство. Ваши выводы имеют очень большое значение, смею вас в этом заверить.

Когда полицейский ушел, Логе Хехт внезапно почувствовал сонливость - верный признак того, что нервное напряжение его отпускает. Что ж, есть только один способ истолковать происшедшее.

Хамильтон стоял около двери, он сам выбрал эту позицию, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь из террористов воспользовался возможным замешательством, как это фактически и случилось. И когда человек с поднятым пистолетом ворвался в зал, он был быстро и решительно разоружен Хамильтоном. Но потом ситуация осложнилась, когда в зале появился этот унтер-офицер в отставке с автоматом - банки теперь нанимают специальных охранников. Тогда Хамильтон стреляет, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие. Можно даже предположить, что, когда Карл произвел свой выстрел, такой точный и удачный, он рисковал собственной жизнью, ведь когда он целился, то сам был под огнем.

Тогда это все означает, что аналогия с Патти Херст или опасение \"стокгольмского синдрома\" безосновательны. Но все же положение сложное, подумал Логе Хехт и улыбнулся своей собственной мысли. Ведомство по охране конституции прямо или косвенно участвовало в двух ограблениях банков. И одно из них привело к тому, что четверо или пятеро более или менее серьезно пострадали. Пули отлетали рикошетом от мраморных колонн и каменного пола и носились по всему залу. Если дело когда-либо предадут гласности - а этого, возможно, не удастся избежать, - то придется действовать на свой страх и риск, защищая перед различными инстанциями превышение Ведомством по охране конституции служебных полномочий.

Итак, Хамильтон внедрился в РАФ. Но как много ему уже известно? Сколько террористов он смог обнаружить? Держат ли они его в одном из своих укрытий, не разрешая никаких контактов, а только непосредственно перед ограблением?

Последнее казалось наиболее вероятным.

Следующий вопрос. Спекуляции о Рэмбо-Грабителе, о которых обещал не распространяться полицейский, будут наверняка обсуждаться в скандальной прессе. Какой ущерб будет от этого?

Теоретически, естественно, вполне возможно объявить розыск Хамильтона с его именем и фотографией. Но шведские коллеги едва ли оценят такой способ сделать на будущее работу Хамильтона невозможной, не говоря уже о его семье и друзьях в Швеции.

Но как, черт побери, объяснить, что Рэмбо-Грабителя еще раз видели в деле, и не представить ни фотографии, ни его имени? По причинам секретности? Какая, к черту, секретность? У его секретаря уже был список четырех-пяти газет и трех телевизионных станций, обратившихся с просьбой об интервью.

Логе Хехт взял лист бумаги и начал медленно писать краткое коммюнике, которое он хотел бы передать в бюро новостей ДРА. Содержание было не совсем точным. Ведомство по охране конституции опознало двоих из трех грабителей, которые являются членами \"основного ядра\" РАФ. Дело, по соображениям безопасности, считается секретным. Спекуляции того или иного рода в данный момент могут иметь нежелательный эффект и помешать захватить грабителей.

Все. Можно рассматривать это так, что у властей нет каких-либо предварительных следов. Логе Хехт было подумал, что он мог бы выдать Хамильтона за бельгийского террориста, но тут же отказался от этой идеи. Когда он пошел отдавать текст своему секретарю, то встретил входившего Зигфрида Маака. Он вернулся с Центрального вокзала и держал в руке пластиковый пакет из камеры хранения номер 410.

Содержимое пакета он выложил на стол в кабинете Логе Хехта. Это были банкноты, примерно около ста пятидесяти тысяч марок, письмо и револьвер с тремя патронами.

Сообщение Хамильтона было лаконичным. Деньги составляют ровно половину награбленного, то есть это доля Хамильтона. Пять названных террористов находятся на Брайтештрассе, 159, в квартире на 22-м этаже. Террористы в Гамбурге разделены на две группы: одна - по указанному адресу, где находится сейчас сам Хамильтон, адрес другой группы неизвестен, сколько в нее входит человек - также неизвестно. Если операция будет продолжена, то существует возможность локализовать другую группу, в которую входят один или несколько человек с военной подготовкой и широкими международными контактами, возможно со многими организациями на Ближнем Востоке, во Франции и в Бельгии. Крупное дело, планирование которого займет много времени, уже обсуждается. Если подобная операция будет планироваться, то она вовлечет значительно большее количество народу, чем пять человек, имеющихся сейчас у них в распоряжении. Но если подготовка этой операции пойдет полным ходом, то существует риск, что потребуется еще одно ограбление банка. Было необходимо силой разоружить банковского охранника во избежание катастрофы. При сем возвращается оружие. Указания об альтернативном варианте через 24 часа. Если будет принято решение нанести удар по Брайтештрассе, то Хамильтону требуется, по причинам безопасности, знать точное время.

Следовательно, как в рулетке: ставки на черное или красное. Пятеро террористов обнаружены. Если продолжать операцию, возможно, либо их количество удвоится, либо все будет потеряно.

Логе Хехт был сам удивлен, с какой легкостью он и Зигфрид Маак приняли решение.

Пятеро террористов сразу - бесспорно, значительный успех. Хотя РАФ сможет в свое время оправиться и, как обычно, возместить потери. Но если возможно обезвредить обе эти группировки за один раз, то потери РАФ будут столь велики, что им фактически будет очень сложно восстановить свои силы. Весь существовавший до сих пор опыт говорит о том, что групповой захват террористов на их собственных конспиративных квартирах влечет за собой почти всегда раскрытие новых связей, а они, в свою очередь, позволяют произвести новые аресты.

Вопрос о личной безопасности Хамильтона не нуждался в каких-либо серьезных размышлениях. Хамильтон сам отвечает за свою безопасность. Только он сам может совершить ошибку, которая приведет к тому, что он будет раскрыт и Ведомство по охране конституции не сможет ему чем-либо помочь. Хамильтон не был штатским лицом, не был левым студентом-вымогателем, как внедрявшиеся прежде. Он был на службе в органах безопасности, не законно, конечно, а морально.

Проблема, следовательно, ясна. Нужно сделать ставку на то, чтобы нанести наконец действительно серьезный удар по терроризму. Операция должна быть продолжена. Полиции не надо сообщать адреса террористов. Судя по всему, именно такой ответ и хотел бы получить Хамильтон. Никакие другие разведывательные меры, вроде прослушивания телефона, на данном этапе не должны применяться.

Ради чистой формальности надо было обозначить временные границы, например три недели, для возможного ограбления банка. А то и двух ограблений, поскольку в сценарии, предусмотренном для Хамильтона, есть гарантирующие факторы безопасности. Маловероятно, что грабители еще раз столкнутся с подобной неудачей, с непредвиденными последствиями. Кроме того, доля Хамильтона, а значит, и государства от каждого ограбления была чрезвычайно высокой, что облегчало в дальнейшем решение вопроса о возмещении убытков.

- Хотя что касается денег, я одного не понимаю, - сказал Зигфрид Маак. - Как он им объясняет, что так быстро производит операции со своими деньгами?

- А швейцарский счет, ты же помнишь, что мы об этом побеспокоились в свое время? Он, вероятно, говорит, что переводит на него свои деньги, чтобы по крайней мере обеспечить себя, если захочет быстро уехать, - улыбнулся Логе Хехт.

- Да, но я не понимаю, что он сделал с остальными деньгами с нашего счета. До сих пор он потратил около двадцати тысяч только за одну неделю. Почему такое внезапное сокращение? Следует ли нам снова пополнить его счет на текущие расходы?

- Да, конечно, - ответил Логе Хехт, но мысли его уже были заняты другим.

* * *

Моника Райнхольд была ранена при ограблении. Она ничего не почувствовала, когда это случилось, а заметила, что идет кровь, только когда осталась одна в городе, после того как они сменили машину и начали выходить по одному в разных местах, чтобы затем вернуться на Брайтештрассе.

Рана была сантиметров восемь длиной, неглубокая, с левой стороны между двумя ребрами, и там, где рана заканчивалась, было видно темное пятно, как будто это был осколок камня или свинца. Рана ныла и начала опухать. Моника с помощью Фредерике Кункель остановила кровотечение и наложила повязку с мазью. Квартира, казалось, была хорошо оснащена предметами первой медицинской помощи.

Когда едва ли не самым последним (по составленной заранее схеме) вернулся Карл, он попросил разрешения осмотреть рану, которая потемнела и к тому же сильно воспалилась.

- Ты рискуешь получить заражение крови или серьезную инфекцию. Лучше всего, если мы попытаемся вытащить то, что у тебя здесь застряло, кстати, очень неглубоко, между ребрами, - заключил он.

- Завтра мы сможем раздобыть врача, так будет лучше и надежнее, - возразила безапелляционным тоном Фредерике Кункель.

- Ты рассчитываешь, что врач сюда придет? - спросил Карл.

- Нет, конечно, и это не выйдет. Но мы можем использовать резервную квартиру в городе.

- Боюсь, это не самая блестящая идея. Если мы оставим осколок внутри, у нее может подняться температура и ей понадобится медицинское наблюдение. Будет лучше, если я вытащу его с вашей помощью.

- А ты сможешь?

- Да.

- Моника сама должна решить. Но у нас нет анестезии.

- И не нужно, - улыбнулся Карл. - Это произойдет легче, чем вы думаете. Операция из разряда тех, что мы, военные, должны сами себе делать.

Монике Райнхольд, похоже, пришлось побороть в себе страх, прежде чем она кивнула в знак согласия.

Карл достал свой кинжал, положил его вместе с пинцетом в кастрюлю с водой и дал прокипеть десять минут. Затем он попросил Мартина Бера и Фредерике Кункель помочь ему. Мартин должен был крепко держать Монику, а Фредерике Кункель - вытирать кровь, когда он будет резать. В квартире у них было достаточно дезинфекционного раствора, и Карл, посвистывая, промыл им руки. По какой-то причине ситуация казалась ему почти комичной: ему предстояло внести самый неожиданный вклад в борьбу против немецкого терроризма.

Монику положили на обеденный стол, на бок, так, чтобы рана была сверху. Карл попросил ее взяться обеими руками за край стола и лежать как можно спокойнее. Мартин держал ее за бедра, с силой прижимая к столу.

- Теперь будь хорошей девочкой, - улыбнулся Карл, наклонившись и поцеловав ее в щеку. - Это не так уж страшно, как ты, наверное, думаешь.

Она кивнула и сжала зубы.

Карл ввел острие кинжала в край раны. Затем глубоко вздохнул и решительно вскрыл рану по всей длине, что заняло не больше секунды. Как будто режешь масло, подумал он.

С помощью Фредерике он раскрыл рану так, чтобы они могли ее промыть, очистив от запекшейся крови. В глубине раны лежали два кусочка меди, оказавшиеся окруженными грязью или мелкими волокнами ткани, попавшими в рану.

Пинцетом он достал их в мгновение ока, затем снова промыл рану и сжал ее. Внешне она выглядела вполне аккуратно.

Потом наложили повязку. Все было проделано меньше чем за двадцать минут. Моника Райнхольд не проронила ни единого звука. Она даже казалась довольной.

Мартин Бер поднял ее на второй этаж и уложил в постель. Другие разожгли огонь и уничтожили все повязки и ее одежду со следами от пуль.

В это время Ева Арнд-Френцель приготовила обед, замечательно запанировав шницели из телятины, а Вернер Портхун подсчитал награбленные деньги, разделил их на две одинаковые стопки, а затем занялся оружием.

Спустя некоторое время они сидели за прекрасно сервированным обеденным столом, и все выглядело совершенно естественно, как будто благовоспитанные немецкие молодые люди только что вернулись домой после работы.

Вначале они ели в напряженной тишине. Карл был очень удивлен такой дисциплиной. От сожженной одежды не осталось даже пепла.

- После каждой операции мы обычно собираемся и вместе взвешиваем ситуацию, - сказала Фредерике Кункель где-то в середине обеда. Она сидела во главе стола, как почтенный немецкий отец семейства.

- Мы не будем обсуждать это чисто формально, - продолжала она, - со всеми сложностями вы хорошо справились, насколько я понимаю. Но что за идиот очертя голову вбежал в банк с пистолетом? Такого раньше никогда не случалось.

- Он был из полиции, - сказал Карл, - возможно, он проходил мимо и поэтому действовал чисто спонтанно.

- Как ты определил, что он из полиции? - спросил Вернер Портхун с явным недоверием в голосе.

Карл с минуту пережевывал пищу, потом ответил. Ему казалось это настолько очевидным, что пришлось задуматься, почему же он действительно решил, что это полицейский.

- Да, - сказал он, подумав, - во-первых, его поза, когда он влетел в дверь. Согнутые колени, пистолет взят обеими руками, типичный стиль полиции. Затем сам тип пистолета, да и вообще люди в Гамбурге, как правило, не носят с собой оружие, особенно полицейское. А тут был 9-миллиметровый SIG \"Sauer\" Р-225 или Р-6, так что это никакое не хобби. Да, он совершенно точно из полиции и наверняка проходил мимо. Полагаю, это чистая случайность.

- Но почему, почему случайность? - все с тем же недоверием спросил Вернер Портхун. Все молчали, ожидая, что Карл даст еще какие-нибудь пояснения. В вопросе сквозило неприятное, подозрительное недоверие.

Карл решил проглотить это спокойнее и не обращать внимания на возможные инсинуации, тем более что для него ситуация была в общем-то ясной.

- Если полиции Гамбурга было известно об операции, если ты на это намекаешь, - начал Карл, затем сделал паузу и, улыбнувшись, продолжил, - то трудно поверить, что они не могли мобилизовать больше чем одного человека. Следовательно, это была случайность, которая происходит только один раз в жизни.

Довод представлялся неоспоримо логичным, кроме того, это была чистая правда. Итак, Карл думал, что с этим покончено. Но оказалось, что все не так.

- Но если ты понял, что это был полицейский, почему же ты в него не стрелял? - спросила Ева Сибилла Арнд-Френцель. - Ты стрелял уже во второго, когда тот вбежал и открыл огонь. Он тоже полицейский?

- Нет, - ответил Вернер Портхун, - насколько я мог разглядеть, это был банковский охранник. Он должен был находиться где-то в помещении, и как только мы приступили к делу, он схватился за оружие. Вооруженный охранник и полицейский - пожалуй, многовато.

Какое-то время Карл продолжал молча есть. Все с любопытством смотрели на него. Их подозрения казались ему по меньшей мере глупыми, повода для них, по сути дела, не было. Если бы немецкая полиция была подготовлена по всем пунктам, никто бы здесь сейчас не сидел и не ел телячий шницель.

- Я вовсе не хочу быть неправильно понятым, - начал Карл. - Позвольте мне только заметить, что я не совсем согласен с тоном, которым был задан вопрос. Давайте сейчас вместо этого рассмотрим всю операцию. Прокрутим ее мысленно еще раз: в дверь зала случайно входит полицейский. Верный своим обязанностям, он, заподозрив что-то неладное, держит наизготовку пистолет. Мы решаем эту задачу. Вернее, я решаю разоружить полицейского, чтоб мы могли продолжить работу. В этот момент выныривает какой-то идиот и начинает палить по посетителям банка. Завтра в газетах увидим, кто виноват в том, что кто-то умер, он или мы. Но факт остается фактом, охранник попал во многих посетителей банка, это должны были видеть и Моника, и Вернер.

Вдруг он весь похолодел. Правильно ли он назвал имена? Да, все верно. Моника Райнхольд представилась Моникой Шрам. Вернер Портхун представился просто Вернером.

- Итак, - продолжил он после внезапной паузы. - У нас на шее еще и сумасшедший. Я стреляю в него. Наши потери - всего лишь легкое ранение. Операцию можно считать успешной. Здесь могло сидеть гораздо меньше людей, но нам повезло. Все?

- Не совсем. Я все еще хочу знать, почему ты не стрелял в полицейского, если ты был так уверен, что он полицейский? - возразила Ева Сибилла Арнд-Френцель. Карл вспомнил, что до сих пор он ни разу не видел, как она улыбается.

- Черт побери, - начал он на повышенных тонах. - Вы - любители одиночных убийств, а это неверная политика, и тут я не разделяю вашего мнения. Этот полицейский не мой личный враг, во всяком случае не больше, чем любой немецкий служащий. В наши намерения входило изъять деньги на нужные нам цели, а не убивать людей. Кроме того, для практических и пропагандистских целей важно показать, что мы все-таки не кровожадные. У полиции во всем мире есть опасная привычка слишком драматизировать смерть своих коллег, не так ли? Они всегда добросовестно охотятся за любыми грабителями, но если бы мы убили полицейского, они бы развернули бурную деятельность, чтобы рассчитаться с нами. Поэтому с оперативной точки зрения неразумно вызывать к себе такой интерес полиции. Кроме того, есть свидетели, что не мы стреляли в посетителей банка. Хотя им, возможно, это безразлично. Впрочем, посмотрим завтрашние газеты. А теперь я предлагаю продолжить нашу дискуссию.

- Я тоже так считаю, - сказал Мартин Бер. - Не понимаю, чего вы придираетесь. Операция прошла хорошо, и это заслуга Карла. Это факт, и вам от него не отмахнуться. Честно говоря, если бы жребий выпал мне или Фредерике и мы были бы на месте Карла... Я, честно говоря, хочу сказать: вот ты, Фредерике, сколько полицейских ты собственноручно убила за свою жизнь, а? Во всяком случае, я правильно рассуждаю. Карл - это наше пополнение, бесценное пополнение. У нас было бы на трех товарищей меньше, если бы не он, это совершенно ясно.

На какое-то время за столом воцарилась тишина. Все ждали, что Фредерике Кункель перехватит инициативу. Было заметно, как она переборола в себе нерешительность, а потом уже перешла к детальным вопросам.

- Что ты сделал с его оружием?

- Я вынул магазин и бросил его в другой конец зала, потом перед самым нашим уходом бросил и его пистолет.

- Почему? Ты ведь видел, что Моника взяла пистолет охранника?

- Да, но если бы я это сделал, это было бы уликой. По-моему, это был самый настоящий полицейский пистолет. Если бы кто-нибудь из нас с ним попался, то был бы осужден не за незаконное ношение оружия и сбыт краденого, а за ограбление банка. А мне это абсолютно не нужно. Я так не работаю и вас, честно говоря, не совсем понимаю. К тому же мне нужен новый револьвер, если, конечно, вы сможете раздобыть оружие, не засветившееся в убийстве.

- Давай-ка прервемся, поедим, а потом продолжим дискуссию, - предложила Фредерике Кункель.

У них принято обедать так же, как и в любой шведской большой семье в 60-е годы, подумал Карл.

После обеда Мартин Бер позвал Карла с собой в большую гостиную, где они занялись камином. Потом Карл поднялся к себе и поставил кассету со скрипичным концертом Моцарта, чтобы заглушить громкие голоса внизу. Когда он спустился, Мартин Бер уже разжег огонь в камине и налил две рюмки коньяка.

- Я полагаю, что это стресс, - сказал он, протягивая рюмку Карлу. - Мы живем под сильным, чудовищным стрессом и легко выходим из себя, не обращаем внимания на мелочи... ты должен извинить некоторых товарищей. Они не имеют в виду ничего плохого. Что касается меня, то я рад, что мы встретились.

- Хороший коньяк, что это?

-\"Реми Мартен\". От французских товарищей.

- У европейских террористов неожиданно хороший вкус, каждый день вам поражаешься.

- Ты полагаешь, что это мелкобуржуазная и реакционная привычка - пить хороший коньяк?

- Не у всех, но я думаю, что вы из породы фанатиков, которые едят здоровую пищу и носят круглые очки, ты понимаешь, о чем я говорю?

- Да еще и с длинными волосами, в голубых ботинках и зеленых куртках?

- Да, примерно так. Потом, я не думаю, что вы такие уж специалисты. Но сегодня вы были действительно хороши. Ты прекрасно водишь машину, спокойно, соблюдаешь правила. Да и Моника с Вернером тоже не поддались панике, несмотря на то, что случилось. Так что я доволен.

- Но и сам ты тоже сработал отлично, а?

- Да, но я - совсем другое дело, в отличие от вас - профессионал. Капиталистическое государство обучило меня искусству защиты демократии. Хотя я не согласен с тем, что там болтают, что, мол, я должен был убить полицейского. Ты бы так сделал?

- Да, я бы, по крайней мере, попытался.

- Почему?

- Потому что надо было себя обезопасить. Если бы я стоял там, где ты, когда он вошел, то тут же выстрелил сначала ему в живот, потом в голову. Но не из-за того, что ты можешь подумать, а только в целях безопасности. Я не обладаю твоим цирковым мастерством, только в этом и разница. Да, только в этом.

- А ты убил кого-нибудь?

- Да, двоих, а ты?

- Нет, это не мой стиль работы. Я передаю капитал угнетенным, но я никогда не стрелял в беззащитных людей.

- Тут дело не в беззащитности, Карл. Это все болтовня о гуманности и так далее. Если человек средних лет в форме \"вооружен\", тогда как молодой без формы \"не вооружен\", - какой смысл в этом делении людей на различные категории? Имеет смысл только человеческая жизнь, разве не так? Кроме того, не забывай, ты стрелял в охранника, и, возможно, когда ты произносишь эти слова, он уже мертв.

- Да, но я стрелял лишь для того, чтобы его обезоружить, убивать его я не собирался.

- Ты уверен?

- Абсолютно. Иначе я бы стрелял ему прямо в лоб. Там было около семи метров, промахнуться невозможно.

- Это ты зря... Мягкосердечный террорист просто находка для \"Bild Zeitung\"[6].

- Ты будешь участвовать в следующей операции?

- Нет. Ева Сибилла меня заменит. Вернер поведет машину, и ты, Ева и Фредерике пойдете в банк.

- Какая, к черту, Ева Сибилла?

- Она все еще не представилась? Я забыл, как она назвалась, Сабина, кажется? Во всякой случае, речь идет о ней.

- Ну и как она?

- Похожа на Монику, во всяком случае, лучше меня.

- У нее, кажется, совсем нет чувства юмора.

- Дело не в том. Ее парень был ранен полицейским два года назад. И умер от ран.

- А ты сам почему стал террористом?

- Ты специально называешь нас так, как и империалистическая пресса? А палестинцы, они тоже террористы?

- Да, некоторые, но не всегда. Те, кто стреляет в аэропортах и убивает при этом случайных пассажиров, - это террористы.

- А те, что бомбили лагеря беженцев?

- Они тоже террористы. Государственные террористы.

- А если мы атакуем американское посольство в Стокгольме и разбомбим весь верхний этаж с центральным отделением ЦРУ в Северной Европе, мы и тогда останемся террористами?

- Это сложно. Я скорее отрицательно отвечу на этот вопрос. Все зависит, возможно, от того, как мотивировать эти действия. Если мы определим нашу акцию как ответ, например, на американские бомбардировки стран \"третьего мира\", или на высадку американского флота в Центральной Америке, или на какую-то другую акцию в том же роде, то дело принимает антиимпериалистический характер, как я уже говорил в первый день нашей встречи.

- Следовательно, ты будешь участвовать в такой операции?

- Тут надо подумать. Когда я впервые заговорил об этом, то хотел только привести теоретический пример. Я не думал, что вы достаточно готовы. Но после сегодняшнего мне кажется, вы справитесь. Все же надо подумать. А сможете ли вы достать нужное оружие?

- А какое нужно? Мы, конечно, можем достать русское оружие. На чем ты остановишься в таком случае?

- РПГ-7, или РПГ-16, или еще лучше РПГ-18, ты знаешь разницу?

- Не имею представления, расскажи.

Карл налил себе еще коньяку и подбросил несколько поленьев в огонь. Конечно, решил он, нужно использовать РПГ-18.

Собственно, РПГ - это ручной противотанковый гранатомет. Граната вылетает из гладкого ствола, который стрелок может держать на плече. Более тяжелый РПГ-16 с большей вероятностью попадания бьет с трехсот метров по движущейся и с пятисот - по неподвижной цели. При ударе граната прожигает броню толщиной до 320 мм; кумулятивный снаряд - сила взрыва направлена внутрь и расширяется после проникновения в броню, взрывая тем самым танк изнутри. Это основной принцип.

Одна или несколько ракет подобного рода могут влететь в жилой дом и произвести страшный эффект. Оружие это длиной примерно в метр и весит не больше девяти с четвертью килограммов.

РПГ - вариант, более или менее точно копирующий американский М-72, которым Карл в свое время легко овладел. Удобство М-72, как и РПГ-18, в том, что механизм действия очень прост и их кто угодно может пустить в дело без специальной подготовки, которая необходима при использовании других видов бронебойного оружия.

Как М-72, так и РПГ-18 снабжены инструкциями в виде нарисованных фигур на самом стволе. Так что, прежде чем сделать выстрел, надо только ознакомиться с инструкцией и прицелиться.

Готовый к стрельбе РПГ-18 весит всего шесть с половиной килограммов, длина его не больше 70 сантиметров. Его размеры наверняка облегчат транспортировку.

Гранатомет настолько прост в употреблении, что можно спокойно обосноваться в Герде, в нескольких сотнях метров от американского посольства, и быть совершенно уверенным, что не промахнешься. РПГ-18, очевидно, хуже приспособлен для стрельбы в темноте, чем РПГ-16, у которого есть инфракрасная приставка к прицелу. Но поскольку операция для максимального эффекта будет проводиться в рабочее время, то можно отбросить все преимущества РПГ-16 и остановиться на РПГ-18.

Непосредственно для стрельбы потребуется три или четыре человека. Двое - чтобы вести машины. Еще несколько - для поиска квартиры и для контрабандной перевозки, фотографирования цели и чего-то еще. Вот и все. И не надо связываться с оружием, требующим специальной подготовки.

- А если провести операцию против авиабазы, взорвать вражеский бомбардировщик здесь, в Западной Германии, или в Англии? Какое оружие понадобится тогда?

Мартин Бер с благоговением слушал Карла. А Карл испытывал чувство, как будто он опять был крысоловом из Гамельна, игравшим на своей серебряной флейте чтобы выманить хищников из их нор.

- Тогда лучше была бы FIM-92 А \"стингер\" - американская переносная ракета, вес пятнадцать килограммов, дальность полета пять километров, скорость больше чем два Маха. На вооружении американской армии около 17 000 единиц такого рода, следовательно, более 30 000 гранат. Против них в авиации обычно используются \"горячие факелы\", отводящие в сторону систему теплового наведения ракеты. В Афганистане даже русские вертолеты успешно использовали эти тепловые антиракеты против своих же SAM-7, находившихся в руках моджахедов. У \"стингера\" к тому же две системы наведения: одна - инфракрасная, другая - тепловая. Так что американская модель лучше русской. Вопрос, конечно, в том, чтобы выкрасть такое оружие. И если это удастся, то, понятно, враг как минимум поднимет тревогу. Самолет, поднимающийся с западных баз для обычного полета, не имеет никакой защиты от нападений такого рода. В момент старта и в последующие десять секунд попасть в самолет легче всего.

Всего в мире должно быть около 50 000 русских ракет \"земля - воздух\" SAM-7 и их более новой модификации - SAM-14. Оружие более сложное в использовании, чем американский аналог, но достать его, вероятно, легче, не так ли?

- Да-а, - неопределенно протянул Мартин Бер, - думаю, мы так и сделаем. В нашей второй группе - здесь, в городе, группе Зигфрида Хаузнера - есть товарищ, который сможет достать оружие.

- Где же?

- Где-то на Ближнем Востоке, точно не знаю.

Это прозвучало так, будто он что-то скрывал. Карл решил больше не задавать вопросов, чтобы не вызвать подозрения. Он и так получил важную информацию. У них есть связь с Ближним Востоком, а вторая группа в городе носит имя Зигфрида Хаузнера.

Зигфрид Хаузнер - террорист, участвовавший в операции против западногерманского посольства в Стокгольме в 1975 году. Шведское правительство приняло решение о его высылке до того, как он получил необходимую медицинскую помощь. Группа Хаузнера указывает на определенный шведский след. Пора было сменить тему разговора.

- Ты не ответил, когда я тебя спросил, как ты сам стал террористом.

Пока Мартин Бер рассказывал, Карл обдумывал степень риска, если их планы будут осуществлены. Не кончится ли все дело тюрьмой, если позволить этим людям овладеть страшным, смертельным оружием? Они же действительно без колебаний пустят его в ход. А если произойдет накладка и террористы сбегут с полудюжиной советских РПГ-18?

Мартин Бер тем временем рассказывал, что он был среди основателей группы, называвшей себя \"Spontis\". Она отреклась от всякой идеологии, от всей этой теоретической тягомотины. То есть они сами так думали. Больше занимались тем, что раздражали горожан, бросали яйца в своих врагов и срывали их собрания, малевали на стенах разные надписи. Короче, это было молодежное, в политическом плане довольно размытое движение - ни левое, ни правое в традиционном смысле слова. Тогда, десять лет назад, Мартину Беру нечем было особенно похвастаться. Да-а, больше десяти лет прошло.

Они жили в Дюссельдорфе. В июле 1975 года группа \"Spontis\" решила, что нужно протестовать против немецкого общества потребления, живущего за счет огромных голодных масс людей на земле, и так далее. Речь шла о том, чтобы писать лозунги протеста на витринах, одеваться под вьетнамцев и забрасывать яйцами своих противников, выпускать листовки, а также попытаться создать уличный театр, чтобы в спектаклях показать суть и масштабы эксплуатации. Всего в \"Spontis\" было около пятидесяти человек, буйствовавших в дюссельдорфском торговом центре и вытворявших вначале невообразимое. И не для того только, чтобы предельно эпатировать горожан, или чтобы в театре постоянно звучали бурные овации, или чтобы горожане хоть немного воздержались от неуемного потребления. Нет, часто это делалось ради того, чтобы что-то делать.

Однажды в соседнем квартале появился серый автобус - о том, что у них был автобус, мы узнали только на другой день. Из него высыпало около тридцати хорошо сложенных парней с лиловыми и зелеными волосами. Буквально у всех были либо лиловые, либо зеленые волосы, возможно, их опознавательный знак. \"Лиловые\" и \"зеленые\" начали бить витрины и приставать к горожанам. Потом начали драку с ребятами из \"Spontis\". Они были вооружены железными прутьями, завернутыми в газетную бумагу, или чем-то похожим. Когда драка кончилась спустя десять минут, все эти типы с цветными волосами исчезли так же внезапно, как и появились. А через минуту после их исчезновения прибыла сотня полицейских из МЕК и схватила всех ребят из \"Spontis\", многие из которых были не в состоянии подняться, не то что идти.

В автобусе, по дороге к центральному управлению полиции, их еще избили. В течение суток после ареста их зарегистрировали, сфотографировали и обвинили в грабежах, драках и диверсиях.

Он был безвинно осужден. Получил месяц тюрьмы. Что касается этих коротко стриженных парней с лиловыми и зелеными волосами, то сразу после случившегося никто и не сомневался: они были полицейскими. А спустя год пресса проболталась, что это именно так и было. Полиция совершила преступление, а \"Spontis\" понесла наказание.

Примерно в то же время был создан комитет против пыток политических заключенных, развернувший всеобщую кампанию против государственного преследования пойманных борцов РАФ. В бункерах Штамхайма постоянно горел свет, а стены в камерах были абсолютно белые. Заключенных полностью изолировали от внешнего мира. Казалось, цель государства - мучить осужденных террористов, довести их до самоубийства или сумасшествия.

Мартин входил в один из комитетов. Он не знал, что это фактически была одна из организаций РАФ, а думал, что в рамках общей гуманитарной программы речь шла просто о протестах против немотивированных и жестоких полицейских действий. Он ведь сам стал жертвой такого насилия.

Его последние иллюзии по поводу демократии в Германии исчезли после того, как полиция совершила нападение на квартиру, где он жил вместе с еще тремя активистами комитета.

Их сильно избили. Вероятно, Мартину досталось больше других: из всех троих он был самым рослым.

Их арестовали по подозрению в участии в криминальных группировках. И прокурор потребовал для каждого по пять лет тюрьмы, утверждая, что комитеты были \"только прикрытием для террористов банды Баадер-Майнхоф\". У него был адвокат, по особым причинам сражавшийся как лев: он добился для Мартина освобождения. Спустя год этот адвокат сам был схвачен и осужден на десять лет тюрьмы как террорист.

Мартин Вер замолчал, услышав, что остальные направляются в гостиную, потом закончил:

- Вот почему я стал таким. Теперь у меня не осталось никаких иллюзий. Я ощущал себя немцем. Но с того времени я больше не немец. Эта чертова система должна быть уничтожена.

- Если мы не нарушим буржуазную идиллию, то можем продолжить наше собрание, - сказала Фредерике Кункель, входя в комнату вместе с остальными.

* * *

Он повторил свои требования. Новое оружие, поскольку его револьвер покоится на дне Эльбы - ведь из него он стрелял в охранника. Деньги - ему в руки завтра же, чтобы перевести их в Швейцарию, а значит, и короткий отпуск.

Они возражали против поездки в аэропорт из соображений безопасности. Карл посмеялся над ними, заявив, что никому в голову не придет подозревать террористов Западной Германии в переводе награбленных денег в швейцарский банк. К тому же он не находится в розыске.

Им пришлось еще раз собрать короткое, всего на час, совещание на кухне и прийти к выводу, что он слишком неопытен, чтобы их перехитрить.

Когда Карл поднялся на второй этаж, Моника уже спала. Он подошел к кровати и пощупал ее лоб. Похоже, у нее все же была небольшая температура. Если она отлежится пару дней, то рана быстро затянется. Он подумал, что теперь у нее есть еще одна особая примета - грубый шрам около восьми сантиметров с левой стороны между пятым и шестым ребрами. Внезапно он почувствовал прилив нежности, но, как бы запрещая себе это, быстро поднялся и вышел на балкон. Взял кассету с записью сонаты ми-мажор Бетховена, надел наушники, не включая света, сел на диван и стал слушать музыку.

Чтобы отогнать мысли о Монике, Карл стал думать о Мартине Бере.

Рассказ Мартина потряс его. Неужели полиция могла осудить, зарегистрировать, сделать гражданами второго сорта, наложить запрет на работу в демократическом государстве и так далее? По всем его понятиям, история, рассказанная Мартином Бером, была абсолютно невероятной. Ничего подобного не могло произойти в Германии Бетховена и Гёте.

Но он поверил этому. Во время рассказа он вглядывался в Бера все с большим вниманием. Лицо его было спокойным и уверенным. Рассказ был убедителен, логичен. Вполне похоже на правду, что заключенные - члены РАФ подвергались неоправданным и ненужным жестокостям в бункерах Штамхайма. А значит, протест - дело справедливое. В результате ведь Мартину Беру запретили работать. Он был учителем в начальной школе или только готовился им стать. Государство заявило, что не доверяет ему обучение своих детей, и он в конце концов стал террористом. Это - с одной стороны.

А с другой - он убил двоих. Следовательно, за это он мог получить пожизненное заключение. Карл сам должен был передать его в руки правосудия.

А ведь сам Карл убил четверых. И за храбрость получил медаль Густава III.

Главное - не сойти с ума, подумал он.

* * *

Он летел в Цюрих с ручным багажом - всего несколько книг, только что купленные музыкальные кассеты и десяток западногерманских газет. Деньги, якобы предназначенные для его счета в Цюрихе, уже лежали вместе с его рапортом в камере хранения на Центральном вокзале Гамбурга. Он решил не ломать себе голову над тем, какое решение будет принято Ведомством по охране конституции. Карл не очень-то надеялся, что оно посчитает добычу достаточно большой, и, возможно, удар уже будет нанесен к тому времени, когда он вернется в Гамбург. Хотя он просил информировать его заранее. Но вероятнее всего, они выберут альтернативный вариант: расширить операцию и захватить заодно и группу Зигфрида Хаузнера.

Карл развлекался, читая газетные версии ограбления банка. Информация была путаной и противоречивой, хотя в одном пресса была единодушна: было очевидно, что это новое ограбление - дело рук РАФ. Гамбургская \"Абендблатт\" была ближе к правде и точнее других утверждала, что стрельбу, вероятнее всего, открыли не грабители, а охранник, легко ранивший одного из террористов. Казалось, не было ни одной ошибки и никаких спекуляций о Рэмбо-Грабителе. Впрочем, другие новости преподносились совсем иначе; немецкий сезонный рабочий и еще пять человек были убиты в никарагуанской провинции, за всем этим стоят \"контрас\".

А в \"Бильде\" все было наоборот. Через всю первую страницу белыми буквами по черному фону шла надпись:

РЭМБО-ГРАБИТЕЛЬ СНОВА НАНЕС УДАР

ПЯТЬ РАНЕНЫХ

КРОВОПРОЛИТИЕ В БАНКЕ

И единственная фотография - окровавленный мраморный пол в банковском зале и на заднем плане, размыто, - носилки, на которых лежал раненый.

Газета сообщала, что на этот раз Рэмбо-Грабитель был вооружен автоматом и действовал вместе с двумя точно не опознанными полицией членами РАФ из \"основного ядра\". В Ведомстве по охране конституции подтвердили эту версию, но сказали, что они не имеют какой-либо более точной информации. Когда полицейский, который ее хотел давать показаний, появился в зале одновременно с охранником, Рэмбо-Грабитель открыл огонь по посетителям банка, чтобы отвлечь внимание служащего, а потом хладнокровно выстрелил в охранника и направил свой автомат в полицейского, который предпочел сдаться. Охранник был на волосок от смерти, но ему повезло: он дернулся как раз в тот момент, когда прозвучал выстрел, и тем самым сохранил себе жизнь.

Наконец, установлен факт участия в ограблении Рэмбо-Грабителя - полиция по каким-то причинам не хочет его называть, даже отказывается подтвердить, что речь идет о нем, хотя это совершенно очевидно. Поскольку этот страшный человек присоединился к террористам, он наводит страх лишь одним своим появлением. Это была кровавая акция.

Карл довольно быстро просмотрел газеты. Что-то странное было в том, что \"Бильд\" не называет Рэмбо-Грабителя. Это только придавало большую таинственность и усиливало накал страстей. А кроме того, могло возбудить подозрение у его случайных товарищей по группе на Брайтештрассе.

Он сунул газеты в карман кресла перед собой и попытался разглядеть что-нибудь в окне. Но ничего не было видно: земля была закрыта сплошными облаками.

Карл подумал о Монике. Она напоминала ему Тесси, если бы только немного американизировать ее двусмысленную немецкую полуулыбку, и если бы у нее были длинные волосы, как на полицейских плакатах, то...

Нет, я не должен делать глупостей, повторил он про себя.

Когда Карл читал о себе в газетах, он прежде всего представлял Мартина Бера и его фотографию розыска, сделанную, судя по одежде и виду, когда Мартин был арестован полицией, избит и подавлен. Мартин все больше и больше менялся по мере приближения момента ограбления. В конце концов Мартин превратился в мягкого, задумчивого человека, ведущего перед камином свой рассказ, с глазами, полными меланхолии и мрачного юмора.

С другими Карл не заговаривал о жизни. Вернер Портхун был неизменно враждебно подозрительным. А с Фредерике Кункель, этаким \"железным шефом\", лишенным человеческих эмоций, и с \"Сабиной Ледерс\" (она же Ева Сибилла Арнд-Френцель) было абсолютно невозможно достигнуть ни малейшего контакта.

Ему надоело анализировать разницу в характерах террористов, и он задумался о себе. Если Уве Дее и его \"специализированные группы\" сегодня совершат налет и уничтожат террористов, то его там не будет. Но он очень-очень хотел, чтобы Моника и Мартин также избежали этой участи.

Карл попросил стюардессу принести коньяку. Это оказался \"Реми Мартен\", тот же, что Мартин получил от какого-то \"французского друга\" (следовательно, существует связь, должен ли он ее проследить?).

- Я шведский офицер, - произнес Карл вполголоса по-шведски. Впервые за все эти дни он подумал или сказал что-то на родном языке, который уже казался ему почти иностранным; до этого он говорил на смеси плохого немецкого и английского. - Я шведский офицер, - снова повторил он уже тише, четко выговаривая слова. - Я здесь для защиты демократии от врагов. Террористы угрожают Швеции. Они мои личные враги. Моя задача проста и ясно определена. Я участвую в операции, чтобы предотвратить их действия, обезвредить большую часть их руководителей и защитить мою собственную страну.

Чепуха, подумал он и быстро опрокинул в себя коньяк, как будто это было виски. Сентиментальная чепуха. Если бы они знали, кто я, они бы наверняка попытались убить меня, и попытка, несомненно, удалась бы. Значит, или они, или я. Вот и все.

В Цюрихе он снова положил на свой счет тридцать франков, и банковский служащий, рассматривавший это, вероятно, как своеобразную форму экономических операций, ничем не выдал своего удивления.

Сразу из аэропорта он отправился в Гамбург на метро и сделал пять или шесть беспорядочных и неожиданных пересадок, прежде чем добрался до камеры хранения. Там он нашел толстый конверт, который положил во внутренний карман, а затем отправился в туалет - метрах в двадцати пяти.

В конверте было десять тысяч марок, расписка, подтверждавшая получение оставленных им денег, и краткое сообщение.

Цель операции расширялась, как он, впрочем, и предчувствовал. Никакие акции пока не будут предприниматься против Брайтештрассе (умно, очень умно, подумал он).

Дальше запрос, нужно ли ему новое оружие, а также расписка о возвращенном пистолете. Затем инструкция: в случае необходимости использовать телефон. Время для подготовки удара по Врайтештрассе рассчитано - тридцать минут (черт, подумал Карл, я забыл сообщить о взрывчатке у двери). Дальше непонятная информация: власти оставили без последствий новое ограбление, но впредь надеются на максимально возможную осторожность. Черт возьми, как же теперь это должно быть истолковано? Уж не думают ли они, что ограбление произошло по небрежности и было ненужным? Далее еще более туманный призыв соблюдать особую осторожность в общении с известными личностями. Странно немного, как будто он сам когда-нибудь думал иначе.

Карл разорвал сообщение на мелкие кусочки и спустил в унитаз, проследив, чтобы ничего не осталось. Потом вышел, купил конверт и марки и послал расписку обычным путем в свой банк, в Стокгольм. Затем вернулся и положил в камеру хранения другую расписку - в тот же полученный им коричневый конверт.

Он доехал до Брайтештрассе на такси, вышел за пять кварталов до дома 159 и последний отрезок прошел пешком. Его никто не преследовал. Моросило, улица была безлюдной и тихой, слышно было лишь, как шуршат по мокрому асфальту шины автомобилей. Он чувствовал себя совершенно опустошенным и думал только о том, чтобы не наступить в лужу по пути.

Дверь ему открыла после особого сигнала неизменно неулыбчивая Ева Сибилла.

- Хорошо, что ты пришел, мы ждали, - она повернулась и пошла в глубь квартиры, не обращая больше на него внимания. Он вздохнул, вдруг почувствовав облегчение.

Но в гостиной перед камином сидел человек, которого Карл сразу узнал, хотя прежде видел лишь по плохой фотографии. Больше никого в комнате не было.

- Добро пожаловать, меня зовут Хорст, - сказал Хорст Людвиг Хан, протягивая руку и напряженно улыбаясь.

Карл пожал руку, снял с себя мокрую куртку, повесил ее на кресло, сел, делая вид, что для него Хорст - просто самый обыкновенный Хорст.

- М-да, - сказал Карл. - Ты, конечно, общался с товарищами. Они тебе говорили, кто я?

- Разумеется, мы все плывем в одной лодке.

- С этим я по существу не могу согласиться.

- Да, мне говорили, что у тебя особые интересы. Но мы выйдем и полетим вместе - ты, я и еще один человек. Через десять часов. А вначале поедем на машине. Выезжаем через десять минут.

Карл внезапно представил себе поездку на машине по темной мокрой дороге. Он решил ничего не говорить, поскольку туманные указания Хорста Людвига Хана требовали, конечно, пояснений.

- Мы полетим через Вену в Дамаск, где добудем часть снаряжения. Нам нужно твое знание техники, вот о чем идет речь. Будут ты, я и еще один товарищ.

- Почему, черт побери, я должен лететь с вами?

- Я же сказал, нам нужны твои знания.

- Это не достаточный довод.

- А в компенсацию за два ограбления банка?

- Вот это веский довод. Но не говори, что все результаты ограбления уже налицо. Какие-то деньги уже реально вложены, остальные - только теоретически деньги. Кроме того, мы, возможно, должны дождаться нового ограбления, уже почти подготовленного, о котором намекали, как я понял, \"Бильд\" и другие газеты.

- С этим все о\'кей.

- Речь идет, следовательно, об РПГ?

- Да.

- Мы будем его добывать на базе или где?

- Об этом не беспокойся. Мы сможем добыть товар, но ты должен быть с нами, чтобы проверить его. Это все.

- Затраты на поездку?

- Об этом мы позаботились.

Минуту Карл сидел тихо. Если бы они хотели его убить, то никакая поездка в Дамаск не понадобилась бы.

Идея с РПГ, очевидно, сработала. Он избежит участия в новом ограблении банка. И будет не пять, а по меньшей мере семь захваченных террористов. Это представлялось несложным делом.

- О\'кей. Позвольте мне переодеться и принять душ. Оружие, как я понял, мы с собой не берем?

- Совершенно верно.

Карл поднялся на второй этаж, встал под душ и вымыл голову. Затем побрился, обмотался полотенцем вокруг талии и зашел к Монике. Она спала. Карл положил ей руку на лоб. Температуры у нее не было.

Глава 9

Дамаск - сказочный город, в котором сложно реализовать сразу много намерений. Неопытный путешественник, например приехавший в Сирию на машине, не менее пяти часов промучается в толпе, в восточных очередях, короче, во всеобщем столпотворении. Ему придется по крайней мере в пяти различных местах поставить столько же весьма важных штампов, необходимых для валютной декларации, страховки, визы и т.п. Если человек не говорит по-арабски, то на пограничных станциях его передают в маленькие группы с шакафоподобными руководителями, которые за 200 сирийских фунтов берутся провести их в этих лабиринтах.

В аэропортах в этом плане легче, но и там требуются опыт, взятки и стоическое терпение.

У Хорста Людвига Хана все эти необходимые качества были в достатке. Он и его жена прилетели по хорошо сделанным фальшивым швейцарским паспортам, а чтобы пройти таможню двум швейцарцам и нейтральному шведскому туристу, он приготовил не меньше трехсот фунтов на взятки, так что вся операция заняла меньше часа. На Ближнем Востоке он чувствовал себя как дома.

В городе они оказались ранним вечером, еще до захода солнца. Воздух был сухой и холодный. \"Шератон-Дамаск\", в котором Хорст Людвиг Хан забронировал номера, был одним из двух самых красивых отелей на Ближнем Востоке: архитектура псевдоомеядского стиля в пустыне, интерьеры в том же классическом стиле, геометрические узоры в форме звезд из черного, белого и красного мрамора, узорчатые металлические решетки, большие, идеально убранные холлы.

Они выдавали себя за молодых западных коммерсантов. Одетые просто, без каких-либо излишеств, коротко стриженные и любезные, что совершенно не вписывалось в общепринятые представления о европейских террористах. Так что выбор отеля полностью соответствовал стилю приезжих.

Заплатив за номера, они разошлись, чтобы немного отдохнуть с дороги, а затем встретиться и вместе поужинать.

За это время Хорст Людвиг Хан провел несколько телефонных бесед, непонятно каких и неизвестно с кем.

Комната Карла была отделана в черных, красных и светло-бежевых тонах, что замечательно смотрелось с эстетической точки зрения, хотя это обычные цвета мрамора в Сирии.

Карл раздвинул занавески у балконного окна и посмотрел на город, где вдоль холмов стали зажигаться огни. Дамаск лежит в низине, окруженной со всех сторон горами. Внезапно поблизости муэдзины на минаретах начали созывать к вечерней молитве.

Карл взял банку пива, европейского пива, и улегся на кровать поверх большого, украшенного звездами покрывала. Он медленно пил пиво, вслушиваясь в молитвенные призывы муэдзинов, и размышлял.

Знакомство с четой Хан было неожиданным. На полицейских плакатах в левом нижнем углу на обычном красно-лиловом фоне лицо Хорста Людвига Хана было искажено ненавистью. Чуть склонив голову, он отводил глаза от объектива, чтобы меньше походить на себя в жизни. В действительности он беспрерывно шутил, рассказывал различные истории и делился своими взглядами буквально на все, что они видели за время путешествия: он изучал географию, археологию и искусство, прежде чем стал террористом. Он был довольно хилого сложения, и единственная особая примета, имевшаяся в его описании, - продольный шрам длиной около сантиметра в центре лба - была не заметна, если об этом не знать заранее. И Карл действительно вначале его не заметил.

Его двадцатидевятилетняя жена Барбара была не просто прелестной, а почти божественно красивой. Даже на фотографии с плаката она выглядела как романтическое, сказочное существо, но изображение далеко не отражало действительность. Невысокая, с изящной фигурой и глуховатым голосом, она говорила, растягивая слова, медленно и немного задумчиво.

Словом, ничто в этих опрятных и симпатичных молодых людях не указывало на то, что они имеют отношение к терроризму. И сами они это, очевидно, чувствовали, поскольку вели себя совершенно непринужденно.

Хорст Людвиг Хан даже шутил, разговаривая с Карлом, когда они пересекали немецко-австрийскую границу. Не играет никакой роли, что твоя фотография размножена на полицейских плакатах, считал Хорст Людвиг Хан; народ ожидает увидеть в так называемом террористе злобу и проклятие. Это предубеждение общественного мнения было их самой главной защитой, и за это они должны были быть благодарны прежде всего желтой прессе.

Большую часть поездки они вели дискуссию о развитии левого движения в Западной Европе, о его пике в 1968 году и последовавшем затем спаде. Они сравнивали Швецию и Западную Германию и нашли больше общего, чем это кажется на первый взгляд.

В обеих странах существовали консервативные коммунистические партии, мало изменившиеся с тридцатых годов. Основная часть левой молодежи продолжала упорно считать, что традиционная левая партия должна мобилизовать своего рода демократическое большинство на борьбу за социализм. А те, кто причислял себя к новым левым, измельчали в ничтожных фракционных стычках. В конце концов все устали, а зеленые и социал-демократы по-прежнему твердили, что все должно происходить внутри партий, делаться обычными пропагандистскими средствами, что важнее всего завоевать большинство во имя социальной справедливости и интернациональной солидарности с угнетенными.

А империализм тем временем никто не тревожил. США рассылали свои бомбардировщики, своих морских пехотинцев по всему миру, даже не спрашивая мнения союзников в Западной Европе. Все меньше и меньше становится демонстраций, которым полицейские уже не придают особого значения.

\"Третий мир\" должен победить в основном своими силами, как вьетнамцы. Лишь так можно одолеть империализм. В этом они были едины. Палестинцы, например, никогда не станут возлагать все надежды на поддержку Запада, решающей должна быть их собственная борьба. Когда США прямо или косвенно нападают на Никарагуа, народ этой страны слышит в поддержку лишь слабый ропот.

Поэтому есть только два пути. Либо смириться и прекратить сопротивление в своей собственной стране, либо присоединиться к вооруженной борьбе народов \"третьего мира\". И что тогда? Не записываться же добровольцем для участия в гражданских войнах в далеких странах. Хотя некоторые европейские товарищи, выбравшие этот путь, достойны уважения. Например, европейцы, участвующие в гражданских войнах в Латинской Америке.

Но все же европейцы должны действовать прежде всего в Европе. Здесь существуют два центра империализма, и они вне досягаемости для народов \"третьего мира\".

Карл все ждал, что разговор зайдет об эффективности военных атак в Европе. Ведь в последние годы они нарастают. Западногерманские товарищи недолго были в одиночестве. И во Франции, и в Бельгии есть организации, связанные с РАФ, и они добились больших успехов. Европейская война, возможно, только теперь становится серьезной.

Хорошо, но каковы результаты? А каков уровень морали у тех, кто сам сидит при этом сложив руки и еще заявляет, что война, в которой каждый член организации рискует жизнью, не эффективна? Вот Карл, например. У него это основная линия критики. Какие же выводы из этого следуют?

Карл сделал вид, что уступает. Это ему было не сложно. Он лишь поворчал, что не очень-то корректно упрекать его сейчас, когда он фактически ввязался в этот проект. Если операция удастся и они достанут необходимое оружие, то тогда, конечно, никому не придет в голову рассуждать о низкой эффективности их операций. По крайней мере, в ближайшем будущем.

Как только они вышли из машины и оказались в толпе, им пришлось сменить тему беседы. Хорст Людвиг Хан стал говорить почти исключительно об этнографии и археологии, о культурных параллелях между Европой и Ближним Востоком.

Карл, конечно, заметил, что во время их поездки Хан не обмолвился ни единым словом о том, как и с какими людьми он хочет вступить в контакт в Дамаске. Разумеется, сам он никаких вопросов задавать не стал. Способ работы был такой, к которому Карл привык: корпоративность, строгое разделение труда между различными отделами разведки, между разными категориями сотрудников и служащих. Каждый отвечает за свой участок, но не знает всей картины в целом. Это было испытанное и традиционное мышление, продиктованное соображениями безопасности. И оно оправдывало себя и в террористических организациях, и в разведке. Как, впрочем, и маскировка под вежливых европейских бизнесменов. Так что Карл чувствовал себя в своей тарелке.

Он перестал нервничать, хотя оказался в ситуации, кошмарной для любого агента, когда обстоятельства стремительно меняются и ты внезапно получаешь приказ действовать вслепую, оставаясь без всякой возможности установить контакт с центром. С одном стороны, это может привести к хаосу в центре, вынудить его делать поспешные выводы. С другой - такая поездка может закончиться безлюдным берегом реки, где ему издевательски будут представлены доказательства его истинной роли и где его прикончат, да еще с руганью - так, мол, и надо полицейской свинье.

Их задачей было, как понимал Карл, купить оружие, организовать его контрабандную перевозку и налегке вернуться в Европу. Все в целом могло занять несколько дней. А несколько дней его молчания, как он надеялся, не должны особенно напугать Ведомство по охране конституции. Во всяком случае, меньше, чем если б они там знали, какой серьезный оборот принимает сейчас вся операция. Вероятно, Карл будет в Гамбурге раньше, чем туда прибудет оружие. Террористы, скорее всего, полагают, что он им понадобится и в будущем. В конце концов, Карл - единственный швед в их компании и уже поэтому незаменим для шведской операции.

Карл, как это ни странно, начал привыкать быть одним из них. Он уже чувствовал себя с ними на равных, и это придавало ему уверенности. Карл так вошел в роль, что, вероятно, возмутился бы, если бы кто-нибудь даже намекнул на то, кем он является на самом деле. Это было балансирование на натянутом канате. Раз за разом он прикидывал в деталях, как должна пройти планируемая операция - разрушение верхнего этажа в американском посольстве в Стокгольме.

Можно напасть с трех позиций и использовать три типа оружия. Подготовка, включая выстрел, займет меньше 25 секунд. Следовательно, от первого до последнего выстрела, по расчетам, потребуется 60 секунд.

Огромные разрушения, взрыв и пожар в посольстве неизбежно раскроют позиции, откуда была проведена атака. Значит, три или четыре стрелка должны уходить с гранатометами под плащами. Пройдет по меньшей мере шесть, максимум десять минут до того, как приедут полиция и пожарные. Посольство тем временем превратится в пылающий ад, а группа успеет скрыться. Прежде чем полиция уяснит себе положение вещей и начнет охоту, они будут в безопасности. Остальное зависит от того, повезет или не повезет им при пересечении границы в ближайшее время.

Но за эту часть плана Карл ответственности не несет. Он отвечает за военную сторону дела и чувствует, что пока все полностью контролируется.

Он считал, что нужно будет сесть на финский паром, точнее, на разные финские паромы. Совершенно необычная дорога. В Хельсинки группа разместится в разных отелях, а затем по одному или парами они будут добираться до Германии. Финские таможенники, вероятно, не засекут террористов на обратном пути. Но смогут ли они найти также приличные фальшивые паспорта, как у четы Хан?

Его размышления прервал телефонный звонок. Хорст Людвиг Хан просил спуститься в холл через десять минут: они пойдут в город.

Хорст нанял \"тойоту\" и сначала повез их осматривать город, без остановки рассказывая о том, как знаменитый Лоуренс вошел в Дамаск, когда арабы участвовали в первой мировой войне, о том, как прежде престижный отель \"Семирамис\" теперь оказался окруженным со всех сторон автомобильными трассами, проходящими, по западному образцу, вдоль и поперек города. Кварталы с традиционными арабскими зданиями приходили в упадок, на их месте повсюду вырастали дома, чем-то напоминавшие те, что строили в Германии: из стекла и бетона. Здесь повторяли ту же ошибку, что и в Европе 60-х годов. Можно задаться вопросом, откуда сирийцы берут деньги на все это строительство. Ведь их сельское хозяйство с трудом себя обеспечивает, своей нефти тоже едва хватает, чтобы удовлетворить собственные потребности, а военный бюджет колеблется между тридцатью и сорока процентами национального дохода.

По крайней мере каждый третий мужчина между двадцатью и тридцатью годами был в форме. Решающий бой с Израилем, похоже, еще впереди. Возможно, они решили создать достаточно развитую промышленность, чтобы повторить египетский номер - внезапно напасть и отвоевать все или большую часть оккупированных Израилем территорий, тем более что в случае с Сирией аннексия не получила международного признания. А затем с помощью Совета Безопасности получить поддержку, добиться прекращения огня, наконец, признать Израиль и заключить мир, который в этом случае будет оплачен палестинцами. Советы и США выступят в роли гаранта.

Рядом со старым дворцом находился широкий черный туннель: это вход в Хаммидия-соукен, самый лучший базар на Ближнем Востоке. В другом конце - большая омеядская мечеть, туда они должны зайти днем.

От Хаммидия машина повернула обратно, в центр города, проехала мимо \"Семирамиса\" и вскоре подъехала к отелю \"Шератон\", там находился ресторан, называвшийся просто - \"Казино\".

Большинство посетителей сидело внутри, но можно было расположиться рядом с прудом в беседках, недавно оборудованных тепловыми рефлекторами. Они сели за длинный стол, и Хорст Людвиг Хан заказал быстро, без колебаний, сирийский ужин, который должен был состоять из двадцати маленьких блюд.

- Хотя местное пиво \"барада\" больше похоже на мочу и, без сомнения, напоминает восточногерманское, но в Сирии ему альтернатива только вода, виски и арак, так что мы возьмем пиво, - констатировал он.

- Я хочу попробовать арак, что это такое? - поинтересовался Карл.

- Похоже на греческое узо или, если хочешь, на французское перно. Ощущение, будто пробуешь лакрицу. Непонятно, как этот напиток, бывший изначально исключительно турецкой выдумкой, смог стать столь популярным на Ближнем Востоке. Ну, ладно, сейчас мы ждем одного друга, и ты должен будешь получить определенные инструкции.

- Да?

- Она раньше была одной из наших, но здесь вышла замуж за палестинца. Она в курсе, какое мы хотим достать оружие. Но о целях она не должна знать, понятно?

- Да. А кто знает цель?

- Никто еще пока. Мы должны импровизировать, чтобы усилить заинтересованность наших поставщиков. К этому делу привлечено черт знает сколько народу.

- Что же тогда мы должны изображать?

- М-да, наши палестинские друзья здесь, в Дамаске, не настолько самостоятельны, как они хотят это представить.

Вероятно, они только посредники, хотя мы нуждаемся в их поддержке. Если они нас поддержат, то сирийские власти могут узнать, в чем суть дела, и затем притвориться, будто ничего на знают.

- И этот друг, следовательно, наш контакт с палестинцами?

- Да. Мы ей не полностью доверяем, поскольку она откололась, но это совсем другое дело.

- Что она может знать обо мне?

- То, что есть. Ты швед, бесполезно скрывать, раз об этом знают уже сирийцы. Ты эксперт по оружию, ты должен быть с нами, когда мы будем проверять оружие.

- У нас с собой достаточно денег?