И лишь когда шел через лес к своей машине, он заметил, насколько промерз и каким неловким стал. Он с трудом переставлял ноги, из носа текло. Простуда была совсем некстати.
Он поехал к маленькому пансионату за пределами Буххольца, где поселился под чужой фамилией, наполнил ванну горячей водой и улегся в нее. Постепенно он согрелся и почувствовал, что кровь быстрее потекла по жилам, а тело снова стало гибким. У него закрывались глаза, но он поднялся, вытерся полотенцем, оделся и поехал в маленькое бистро в Буххольце. Там он съел лапшу, выпил две кружки пива и вернулся назад в пансионат. Он настроил будильник своего мобильного на несколько минут до полуночи и моментально провалился в глубокий сон.
«Двадцать три часа пятьдесят минут. Пора вставать!» – монотонно произнес механический голос. После третьего сигнала Йонатан сообразил, что это относится к нему. В первый момент он не понял, где находится. «София…» – подумал он и протянул руку, пытаясь нащупать ее слева, рядом с собой, но рука провалилась в пустоту. Там не было постели Софии, лишь затоптанный и выцветший коврик перед кроватью.
Он моментально проснулся, потянулся и выключил будильник своего мобильного.
«ПОТОРОПИСЬ!»
Йонатан поспешно оделся, заварил чай с помощью старомодного кипятильника, который нашел в кухонном шкафу Аманды и привез с собой, налил его в термос, сунул в карман два яблока, проверил, не забыл ли карманный фонарик, и уехал.
Этой ночью он решился подойти к дому на тридцать метров. Он поставил машину на маленькой, заросшей лесной дороге, предположив, что по ней уже давно никто не ездит, и, не включая карманный фонарь, прокрался к участку, где стоял дом.
Он уже хорошо ориентировался здесь и с ходу, несмотря на темноту, нашел место, где пролежал целый день и откуда были видны гостиная, рабочая комната и кухня.
В доме было темно, и освещение сада тоже не было включено. Йонатан не мог абсолютно ничего разглядеть. «А ведь София так всегда, – подумал он. – Она живет в полной темноте. Это невыносимо!»
Несмотря на коврик и альпинистскую одежду, уже через десять минут холод пробрал его до костей. Снова начался насморк, и он шмыгнул носом так громко и бесстыдно, что в ночной тишине сам этого испугался.
«Я сейчас смоюсь отсюда, – решил он, – вернусь в свою комнату и лягу спать. Я не могу оставаться здесь. Они крепко спят, а я как идиот должен лежать на мерзлых листьях. Лучше я завтра с утра узнаю, не уехала ли она ночью в клинику».
«ОСТАНЬСЯ!»
Йонатан не решился встать и на некоторое время прекратил раздумывать о своем скверном положении. Глаза у него закрывались. Было ясно, что если он заснет, то замерзнет и умрет здесь. Он поймал себя на мысли, что это была бы прекрасная смерть. Просто заснуть, и на этом бы все закончилось. Раз и навсегда.
В этот момент в гостиной зажегся свет.
Леония вошла в комнату. Она была босая, в одной только ночной рубашке, обтягивавшей огромный живот. Она держалась за спину и время от времени запрокидывала голову, словно испытывая сильную боль.
Леония подошла к холодильнику, вынула оттуда молоко и стала пить прямо из пакета.
Внезапно она повернулась и взглянула в сад. Йонатану показалось, что она смотрит прямо на него. Он затаил дыхание, но через несколько секунд сказал себе, что это невозможно. Из ярко освещенной гостиной она никак не могла видеть, что происходит на улице в темноте.
Он расслабился и настолько успокоился, что слишком поздно отреагировал на то, что Леония сделала три шага к камину и включила освещение сада.
Он отпрыгнул. Кусты зашевелились, сучья затрещали.
Леония позвала свекровь и, вытянув руку, испуганно указала на улицу. Хелла подошла к окну, пристально всмотрелась в темноту и отрицательно покачала головой.
Йонатан с облегчением подумал, что она, наверное, сказала Леонии: «Там никого нет».
Он сосредоточился и был крайне осторожен: вполне возможно, что кто-то из них решит выйти в сад, чтобы посмотреть, что там такое, а ему не удастся достаточно быстро и незаметно убежать. Но в конце концов успокоил себя тем, что женщины побоятся покинуть дом, служивший им защитой. Если бы там был Тобиас, он точно вышел бы на улицу, хотя бы для того, чтобы успокоить Леонию. К счастью, Тобиаса не было. Наверное, он был в Бангкоке или Сингапуре. Вот и хорошо.
Через полчаса свет снова выключился, Хелла и Леония ушли из гостиной, и все успокоилось. Ничего не происходило. Не слышалось ни звука.
Йонатан страшно замерз.
«ОСТАНЬСЯ!» – снова приказал голос.
Йонатан остался и, похоже, задремал, потому что внезапно вздрогнул и проснулся.
В гостиной по-прежнему было темно, но он слышал, как хлопнула входная дверь дома и сразу же после этого раздался шум двигателя автомобиля.
Проклиная себя в душе, он пополз назад, но когда добрался до улицы и побежал к своей машине, то увидел вдали удаляющиеся задние огни автомобиля, свет которых становился все слабее. И вдруг не осталось ничего, кроме одной лишь черной ночи.
Он разозлился на себя. В душе его бушевала ярость. Леония уехала в больницу, а он не знал, в какую именно. Если ребенок родится нормальным образом, у него будет всего лишь двенадцать, максимум двадцать четыре часа, чтобы узнать, где находится Леония. После этого она вернется с ребенком домой, и это будет означать, что он упустил свой шанс.
Сначала придется ждать утра. А потом ему понадобится терпение и капелька везения.
34
– Пока, мой воробышек, веди себя хорошо. Может, бабушка сходит сегодня с тобой на детскую площадку, и ты сможешь покачаться на качелях.
Тилли вопросительно посмотрела на мать, но та стояла в коридоре со всклокоченными волосами и скрещенными на груди руками и никак не отреагировала на ее слова.
Тилли знала, что мать сначала выпьет кофе и выкурит несколько сигарет, потом приведет себя в порядок и оденется, и все это время Ивонна будет предоставлена сама себе. Тилли старалась не думать об этом, а то можно было сойти с ума. Но другой возможности, кроме как оставить малышку на бабушку, у нее не было. Она была матерью-одиночкой, и ей пока не удалось получить место в детском саду для Ивонны. А пригласить няньку было ей не по карману.
– Мамочка, ты скоро вернешься? – заплакала Ивонна и вцепилась своими маленькими пальчиками в ее куртку.
– Я постараюсь. Я вернусь после обеда.
Она обняла свою трехлетнюю дочку.
– Боже мой, каждый день одна и та же трагедия! Это уже действует мне на нервы, – пробурчала бабушка.
Тилли, стараясь сдерживаться, обняла мать.
– Пожалуйста, будь с Ивонной поласковее! И присмотри за ней, ладно?
– Да, да, да. А что мне остается делать?
– Пока, мои хорошие.
Тилли, стараясь не заплакать, поцеловала девочку и ушла, помахав ей рукой и улыбаясь. На сердце у нее было тяжело, словно там лежал камень.
Усаживаясь в машину, чтобы отправиться в клинику, она чувствовала себя такой измученной, словно уже заканчивала долгий рабочий день.
Было шесть сорок утра. По радио передавали ее любимую песню Мелани С. «The first day of my life», и это хотя бы на несколько минут отвлекло Тилли от забот.
В семь утра в отделении для новорожденных была пересменка. Медсестры, работавшие ночью, сдавали дежурство утренней смене.
– В пятой палате новенькая, – сказала сестра Хельга Тилли, – Леония Альтман, двадцать пять лет, замужняя, первородящая. Приехала сегодня ночью в сопровождении свекрови. У нее уже были схватки каждые три минуты. Полчаса назад она родила девочку. Ее назвали Лизой-Марией – мать, наверное, давно так решила. Обе чувствуют себя хорошо. Ребенок здоровенький. Акушерка сейчас с ними, проводит первое обследование.
– Прекрасно!
Утро начиналось с хорошей новости. Это была одна из причин, почему Тилли хотела стать детской медсестрой. Так она сталкивалась не только с болезнью и смертью, но и снова и снова переживала счастливые моменты рождения. И каждый раз это было словно чудо.
– Вот ее карточка, – добавила Хельга и встала. – Я убегаю, надо еще отвести сына в детский сад. Всего хорошего!
– Тебе тоже!
Тилли быстро перелистала медицинскую карточку и, погруженная в свои мысли, положила ее снова на стол. Может, позвонить матери и узнать, перестала ли Ивонна плакать? Или лучше подождать, пока она выпьет одну-две чашки кофе, а пока сделать первый обход? Скрепя сердце она решила подождать. В конце концов, лучше оставить беспокойство при себе, чем еще сильнее разозлить мать, которая обязательно отыграется на Ивонне.
Йонатан проснулся в десять утра, когда завтрак в этом убогом пансионате уже закончился. Ему необходимо было выспаться. Для того, что ему предстояло, требовалась полная концентрация сил.
Перед этим он проснулся в семь. Полностью разбитый и с головой такой тяжелой, словно он пьянствовал всю ночь. Он поплелся в туалет и заметил, что при глотании болит горло. «Черт возьми, я простудился!».
Он снова забрался в постель и заснул с надеждой, что случится чудо и он переборет грипп, однако, когда проснулся, почувствовал, что у него болело не только горло, но и голова и уши.
Йонатан отправился в ванную и долго стоял под горячим душем. После этого он почувствовал себя намного лучше, заварил чай и в конце концов пришел к убеждению, что справится с простудой. К тому же ему больше не нужно будет торчать целыми ночами на холоде.
В одиннадцать он позвонил Ингрид Кернер. Он ожидал услышать тихий, полный скорби голос, но она говорила громко и даже весело.
– Нет, не может быть! – воскликнула она. – Вы? Как у вас дела?
– Спасибо, хорошо. Но я, собственно, хотел узнать, как ваши дела.
Она сразу успокоилась, словно только в этот момент вспомнила о том, что осталась вдовой.
– Уже лучше, спасибо. Я постепенно привыкаю жить одна. Тяжело, но терпимо. А вы? Откуда вы звоните?
– Из Италии, как всегда. Я как раз вспомнил, что на похоронах слышал, будто у Леонии и Тобиаса в январе должен родиться ребенок. Как у них дела?
Ингрид вскрикнула так, что чуть не сорвала голос:
– Вот это да! Похоже, вы телепат. Сегодня утром Леония родила девочку. Ее назвали Лизой-Марией. Я узнала об этом всего два часа назад, мне позвонила Хелла. К сожалению, я сегодня записана к зубному врачу, но завтра думаю с утра поехать в Буххольц.
– Как прекрасно! Я очень рад!
– Насколько я знаю, Тобиас сейчас в Нью-Йорке, но, может, ему удастся приехать к жене и дочери на пару дней.
– Я желаю ему этого. Скажите, фрау Кернер, а вы случайно не знаете, в какой Леония больнице? Я хотел бы послать ей цветы.
– Ну конечно! Сейчас.
Ингрид положила трубку на стол и стала искать записную книжку. Потом она дала Йонатану адрес и телефон больницы, а также сказала, в каком отделении и палате лежит Леония. Она была приятно удивлена и тронута тем, что владелец дома из Италии принимает такое участие в судьбе ее семьи и семьи ее друзей.
Йонатан остался доволен собой. Нужно было еще кое-что купить, и тогда у него будет все необходимое.
Леония не спала уже почти тридцать два часа. Целый день она была так очарована маленьким существом, которое держала на руках, что совсем не чувствовала усталости, однако сейчас заметила, что силы быстро покидают ее. Ей необходимо было поспать. Она уже один раз покормила Лизу-Марию грудью и была совершенно счастлива. Все было хорошо.
В девять часов позвонил Тобиас из Нью-Йорка. Он боролся со слезами и едва мог говорить.
– Я приеду, – снова и снова повторял он, – я приеду, как только смогу. Береги наше маленькое сокровище! Леония, ты самая лучшая женщина на свете! Я люблю тебя.
Потом его голос исчез. То ли Тобиас положил трубку, то ли разговор прервался, она не знала, да это было все равно. Все было в порядке. Она уже безумно любила свою маленькую дочь, у которой был курносый носик и мягкий светлый пушок на голове. «Я никогда не отпущу тебя от себя, – думала она. – Никогда. Ты самое большое чудо и самое большое счастье в моей жизни».
Потом Леония звонком вызвала сестру.
– Тилли, – сказала она устало, – я совсем выбилась из сил и должна хоть немного поспать. Вы не могли бы взять малышку к себе в дежурную комнату?
– Конечно! – Тилли вынула Лизу-Марию из кроватки. – Я присмотрю за ней и перепеленаю, если понадобится. Вас разбудить, когда ее нужно будет кормить?
– Да, пожалуйста.
Леония благодарно улыбнулась, повернулась на бок и моментально уснула.
Он зашел в ванную, пару секунд рассматривал свое лицо в зеркале старомодного шкафчика фирмы «Альбер», а затем стал приводить себя в порядок.
Сейчас было без двадцати одиннадцать. Время посещений, поэтому слишком опасное. Он хотел подождать еще два часа, потому что, как ему казалось, все будет намного проще, когда в отделениях только закончится обед и начнут собирать посуду.
За последние две недели он отпустил бороду, которую сейчас тщательно подстриг, чтобы она выглядела ухоженной. Борода ужасно мешала ему, он сам себе казался запущенным, каким-то одичавшим. Но речь шла всего лишь о нескольких часах. Когда все закончится, бороду он сбреет.
Парик он купил еще несколько недель назад во Флоренции. Он был из настоящих волос, ручной работы, и за него запросили больше пятисот евро. Но парик того стоил. Седые волосы три-четыре сантиметра длиной производили впечатление собственных и очень шли к его худощавому лицу. Он надел парик поверх своих коротких, всего лишь несколько миллиметров, волос, а чтобы он не съезжал на сторону, закрепил его на висках и выше лба, у корней, мастикой – специальным клеем, который применяется в театре для грима. Когда все закончится, он сожжет парик немедленно.
Под конец он нацепил очки с простыми, без диоптрий, стеклами в тонкой золотой оправе, которые придали ему интеллигентности и одновременно утонченности. Никаких проблем не составит просто выбросить их потом из окна машины на автобане.
У него был вид профессора в возрасте под шестьдесят, который внушал безоговорочное уважение и всяческое доверие. Великолепно. Он был доволен.
За комнату он заплатил еще накануне вечером. Он упаковал свои вещи и через двадцать минут незаметно покинул гостиницу. За столом регистрации дежурные здесь сидели очень редко. Идеально для него, потому что он хотел уйти так, чтобы этого никто не заметил.
Было несколько минут двенадцатого. Слишком рано. Мысленно он еще раз прошелся по всему списку, не забыл ли чего. Но ему ничего не вспомнилось. Он продумал все.
Итак, осталась только прогулка по лесу, чтобы убить время – следующие два часа.
В тринадцать часов двадцать пять минут он остановился перед клиникой и поставил машину возле бокового входа на зарезервированной для врачей стоянке. Белые брюки, белую рубашку и белый халат он надел еще в машине, стетоскоп и непременная шариковая ручка торчали в нагрудном кармане.
Вот так он и вошел в больницу. Дежурному охраннику у двери он небрежно кивнул, и тот машинально ответил на приветствие.
В тринадцать часов двадцать восемь минут сестре Тилли позвонили в ординаторскую с внутреннего аппарата клиники.
– Это доктор Вернер, кардиология, – сказал мужской голос, – я по вопросу Лизы-Марии Альтман. Акушерка сообщила нам, что она заметила какие-то нелады с тонами сердца. Мы бы хотели сделать ультразвуковое обследование. Вы сможете принести малышку вниз в отделение 3А? У меня как раз есть немного времени.
«Странно, – подумала Тилли, – почему акушерка не сказала об этом здесь, в отделении, а сразу проинформировала кардиолога? Неужели дела этой крошки так плохи?»
– Хорошо, я приду вниз, – сказала она. – Сейчас удобный момент, мать спит.
– Через четверть часа ребенок будет снова с ней, – сказал доктор Вернер и положил трубку.
Тилли сунула в карман пейджер, взяла личную карточку пациентки, которая все еще лежала на столе в комнате медсестер, и повезла кроватку с ребенком из отделения в лифт, чтобы попасть на третий этаж.
Перед стеклянной матовой дверью кардиологии уже ждал доктор Вернер. На нем был халат врача, у него была борода и очки. Тилли никогда еще его не видела.
– Добрый день, я – доктор Вернер, новый старший врач в кардиологии.
Тилли улыбнулась и ответила:
– Сестра Тилли.
Доктор Вернер нагнулся над кроваткой.
– Ага, вот она, маленькая девочка! Какая милая! Ну, давайте посмотрим, соответствует ли действительности предположение нашей коллеги. Думаю, мне понадобится пятнадцать-двадцать минут на обследование. Когда я закончу, то позвоню вам, и вы сможете ее забрать, хорошо?
– Договорились.
Дверь лифта все еще была открыта. Тилли зашла, дверь закрылась, и лифт поехал наверх.
Йонатан глубоко вздохнул. Вызвал второй лифт и поехал с Лизой-Марией, лежавшей в детской кроватке на колесиках, на первый этаж.
Пятнадцать минут спустя он покинул клинику через запасной выход, вынес новорожденного ребенка на улицу, на холод, пронес несколько метров до машины, уложил в сумку для переноски младенцев, стоявшую на сиденье рядом с водительским, и уехал.
Мать и сотрудники отделения для грудных детей заметят, что малышка исчезла, не раньше чем через полчаса.
Он был так счастлив, как не был уже много лет. И у него не было ни малейшего чувства вины. Потому что он не похитил ребенка, а забрал его себе. А это было, черт возьми, его полным правом.
В отделении для новорожденных царил настоящий ад. Тилли не успевала перепеленывать младенцев, у одного ребенка началась рвота, у роженицы с маститом были сильные боли, и среди этого хаоса, когда Тилли думала обо всем, но только не о Лизе-Марии, которую оставила в кардиологии, в четверть третьего позвонила Леония и потребовала принести ей ребенка.
Тилли посмотрела на часы. Прошло сорок пять минут. «Что-то им понадобилось много времени на обследование. Надеюсь, что это не плохой признак». Она объяснила перепуганной Леонии ситуацию и пообещала сейчас же позвонить в кардиологию и спросить, можно ли забрать Лизу-Марию.
– Что-о-о-о? – рявкнула старшая медсестра Ута из кардиологии, да так, что у Тилли зазвенело в ушах. – О чем вы говорите? Нет здесь никакого доктора Вернера. Я эту фамилию вообще никогда не слышала. И… Подождите-ка… – Тилли, охваченная таким ужасом, что сама удивлялась, как до сих пор жива, услышала шелест страниц. – Нет, здесь ничего не написано. Никаких указаний о том, что ребенку назначено ультразвуковое обследование. Боже мой, что там у вас творится?
Тилли положила трубку. Перед ее глазами все плыло. Это было хуже, чем катастрофа. Самое плохое, что только могло случиться. Кто был этот мужчина? Неужели он переоделся врачом, чтобы похитить грудного ребенка? Выходит, она попалась на подлую уловку преступника? Нет, такого быть не могло! Это было невозможно!
«Это всего лишь недоразумение, – подумала она, – наверное, в кардиологии что-то не так поняли. Лиза-Мария там, у них. Может быть, ее отвезли на рентген».
Клиника представляла собой хитросплетение коридоров, этажей, отделений и палат, масса сотрудников, ответственных и компетентных лиц, начальников и подчиненных, огромный бюрократический аппарат. Ребенок не мог просто раствориться в воздухе в такой больнице.
Ее страх усилился. Не имело смысла и дальше строить догадки, пора было бить тревогу.
Прежде чем рассказать о случившемся матери девочки, Тилли позвонила старшему врачу, а он уже проинформировал главврача. Опросили всех сотрудников кардиологии, спросили дежурного, но никому не бросилось в глаза ничего необычного.
А потом Леония и Хелла услышали ужасную весть: их новорожденная, крепкая и здоровая, симпатичная Лиза-Мария была похищена из клиники неизвестным лицом. Леония побелела как мел и ничего не сказала. Она вообще была не в состоянии понять, что произошло. Она просто лежала в постели, ожидая, что проснется и этот кошмар закончится.
35
Тилли вернулась почти в полночь.
– Извини, – заикаясь, пробормотала она, – ноя не могла прийти раньше, у нас чрезвычайное происшествие в клинике.
– Нечего извиняться! – напустилась на нее мать. – Ты заставляешь меня сидеть целый день с ребенком, даже не звонишь, не говоришь, что случилось, а я, получается, должна за все отдуваться, как будто мне больше делать нечего!
Глаза ее влажно заблестели.
– Где Ивонна?
– Спит, черт возьми. Наконец-то уснула! Она целый день только и делала, что орала. Такого не выдержит никто. Это настоящий ад!
Тилли молча встала и пошла в спальню. Ивонна лежала на неразобранной постели матери. Она ее даже не раздела, на малышке была та же одежда, в которой она целый день ползала по ковру, хотя Тилли специально оставила пижаму, полотенце, сменное белье, несколько пар носков и игрушки для дочери. На постели не было даже ее любимого мягкого белого медведя с милыми глазами-пуговками. Личико Ивонны было красным и распухшим от слез.
Тилли упаковала детские вещи в дорожную сумку, стоявшую рядом со шкафом для одежды, взяла спящую Ивонну на руки и пошла в кухню. Мать по-прежнему сидела за столом.
– Спасибо тебе за все, – только и хватило у нее сил сказать, – спокойной ночи.
– Да что там такое случилось, или мир перевернулся?
Мать прикрыла глаза и почесала голову. Вид у нее был далеко не тот, чтобы можно было подумать, будто ее это действительно интересует.
– Я расскажу тебе в другой раз. Сегодня я очень устала.
– Значит, все не столь драматично.
– Да, конечно.
И Тилли ушла.
Когда она наконец добралась до своей маленькой квартирки, Ивонна проснулась и начала плакать. Тилли приготовила для дочки теплое молоко с медом, переодела ее, спела пару песенок, и вскоре Ивонна крепко и спокойно спала.
Тилли сидела в кухне и пила горячий растворимый чай, когда события сегодняшнего дня с новой силой обрушились на нее.
Полиция приехала через четверть часа после того, как врачи и медсестры подняли тревогу. Полицейские обыскали всю больницу, но нигде не было и следа Лизы-Марии. В коридоре клиники стояла пустая детская кроватка. Преступник, очевидно, безнаказанно покинул здание через запасной выход.
Старший врач со злостью прошипел: «Как можно быть такой наивной!» Больше он ничего не сказал, но Тилли чувствовала себя жуком, которого раздавили тяжелым сапогом.
Она пыталась сохранять спокойствие и собрала последние силы, чтобы дать полиции по возможности подробное описание этого доктора Вернера. Потом она поехала в отделение полиции, где на компьютере был составлен фоторобот преступника.
– Борода может быть приклеенной, а очки – только маскировкой, – высказал свое мнение специалист. – Мы опубликуем как минимум четыре варианта: один с бородой и очками, второй вариант – безо всего этого, третий – только с бородой, четвертый – только в очках. Не может быть, чтобы этого типа никто не узнал.
После своего визита в уголовную полицию Тилли еще раз поехала в больницу. Она подумала, что надо бы позвонить матери, но отказалась от этой мысли, потому что была не в состоянии описать то, что произошло. Кроме того, она знала, что мать станет упрекать ее, а сейчас ей только этого не хватало. Чаще всего все обвинения матери заканчивались тем, что она упрекала Тилли в том, что она абсолютно ничтожная, плохая мать безо всякого чувства ответственности и что она не в состоянии в одиночку растить такого ребенка, как Ивонна.
Когда Тилли приехала в клинику, Леония уже покинула больницу. Тилли была рада, что ей не придется еще раз встречаться с Леонией и смотреть той в глаза.
Она пришла в отделение и попрощалась с коллегами.
– Я уволилась, – сказала она. – Все, что случилось, – моя вина. Я не знаю, как это выдержать, я только знаю, что не смогу здесь больше работать. Я буду сходить с ума от страха из-за каждого ребенка, не смогу доверять никому, ни отцам детей, ни посетителям, просто не смогу. Желаю вам всего хорошего!
Молчание в комнате было невыносимым.
Один из сотрудников обнял ее.
– Всего хорошего, – прошептал он.
Остальные последовали его примеру. Некоторые вытирали слезы. Тилли проработала в этом отделении девять лет, была надежным и приятным человеком. Им будет ее не хватать.
36
Самолет «Люфтганзы» из Франкфурта приземлился в Фульсбюттеле по расписанию. Тобиасу каждая минута казалась часом, и он не мог дождаться, когда наконец увидит свою маленькую дочь и возьмет ее на руки. В последние дни он был в Нью-Йорке, а сейчас уже пятнадцать часов находился в дороге и чувствовал себя и усталым до смерти, и бодрым одновременно. Ему не надо было ожидать багаж, поскольку у него была лишь ручная кладь, и впервые он толкался в очереди, чтобы быстрее выйти из самолета.
Он торопливо шел через холл, когда вдруг остановился словно громом пораженный. Из телевизора, по которому беспрерывно шли новости, он услышал имя «Лиза-Мария Альтман».
«Какое странное совпадение! – за долю секунды пронеслось у него в голове. – Такого не бывает! Они имеют в виду меня, нас, ребенка». И почувствовал, как от страха его бросило в пот.
Он был не в состоянии понять, о чем говорилось в новостях, у него в памяти остались только обрывки сообщения. «Новорожденный ребенок похищен из клиники» – это была единственная фраза, которая вертелась у него в голове. Его ребенка похитили? Этого быть не могло. «Наверное, речь идет о другой Лизе-Марии, о другой Лизе-Марии Альтман», – говорил он себе, чтобы успокоиться и не потерять сознание прямо здесь, в здании аэропорта. И в то же время ему было ясно, что в Буххольце не могло быть второй новорожденной Лизы-Марии Альтман.
Трясущимися руками он вытащил мобильный телефон из кармана, и трубка выпала у него из рук на пол. Он поднял телефон и увидел, что дисплей разбился, но аппарат все же работал. Казалось, прошла целая вечность, пока телефон опознал PIN-код и включился. На телефоне было семь новых сообщений.
Тобиас не стал прослушивать голосовую почту и побежал.
Он запрыгнул в такси, ослабил галстук, потому что ему казалось, что он сейчас задохнется, и даже не заметил, что не сказал, а прокричал свой адрес.
Водитель такси удивленно приподнял брови, покачал головой, и машина тронулась.
Леония, которая выглядела как привидение, бросилась в его объятия. Бледная, слабая и с такими глубокими тенями под глазами, каких он еще никогда не видел.
Она была не в состоянии говорить, только плакала без остановки.
О том, что произошло, ему рассказала Хелла. Теперь Тобиас знал все и начал действовать. О сне думать было некогда. Он отправился в кабинет и принялся звонить по телефону.
Он попросил знакомого врача из Гамбурга заняться Леонией, поскольку серьезно опасался за ее здоровье и рассудок.
Он позвонил в Нью-Йорк и сказал, что не сможет вернуться через три дня. Он вкратце объяснил, что произошло, и оставил вопрос о том, когда снова будет на работе, открытым.
Он отменил билет на обратный рейс.
Он провел длительные переговоры с полицией и с главным врачом клиники.
Он попросил отца приехать к ним.
В семь часов вечера Хеннинг вошел в дом своего сына.
За ужином они молчали. Печаль была настолько сильной, что было просто невозможно говорить о чем-то.
Леонии сделали укол, и она спала.
После ужина Тобиас посмотрел на родителей.
– Я хочу вам сказать только одно, и я не шучу, черт возьми: кто бы это ни сделал – если его найдут, я его убью! Я в этом клянусь!
Хеннинг еще никогда не видел сына настроенным столь решительно.
Он ничего не сказал. Хелла тоже промолчала.
Они даже могли понять его.
Йонатан
37
Йонатан совершенно выбился из сил. Через каждые два часа он заезжал на автостоянку, где было кафе, в туалете засыпал в бутылочку молочный порошок, наливал туда теплой воды из-под крана, долго тряс ее, а потом кормил маленькую Лизу-Марию, которая жадно пила эту смесь. Он молился, чтобы вода была в порядке и чтобы малышка выдержала переезд. Когда он наконец доберется до Ла Пассереллы, то сможет кипятить воду.
Он заранее купил сорок восемь подгузников, крем для новорожденных, теплое одеяло, пять ползунков, распашонки, носки, шапочку и маленькие рукавички, а также сумку для переноски младенцев, в которой сейчас лежала Лиза-Мария и которая была пристегнута на сиденье рядом с водительским. Так он мог во время поездки поглаживать малышку по животику, говорить с ней и давать ей пустышку, если она выплевывала ее и начинала плакать. Конечно, он понимал, что такая перевозка ребенка была какой угодно, но только не безопасной, но ничего не мог изменить. Он был твердо убежден, что у таких невинных душ есть один, а чаще даже и несколько ангелов-хранителей.
Лиза-Мария с удовольствием пила смесь, на попке у нее не было раздражения, и она была очень нетребовательной. В основном малышка спала. Иногда она глубоко вздыхала во сне, и Йонатан удивлялся, что новорожденная, которой всего ничего от роду, уже может так глубоко и выразительно вздыхать.
В пять вечера он выехал из Гамбурга. Лиза-Мария спала и проснулась всего один раз. Он ехал так быстро, как только позволяла машина, и в час ночи был уже в Мюнхене.
Силы оставили его. Он страшно устал и с трудом добрался до придорожной гостиницы в Хольцкирхене. Там Йонатан, плохо соображая, что делает, настолько он устал, покормил и перепеленал Лизу-Марию и, пока она тихо лежала в своей сумке, провалился в глубокий сон без сновидений.
В три часа ночи он проснулся, чувствуя себя достаточно отдохнувшим, чтобы ехать дальше. Лиза-Мария дышала спокойно, только щечки ее слегка покраснели. «Надеюсь, у нее нет температуры», – подумал Йонатан. У него было лишь одно желание: побыстрее добраться до Ла Пассереллы.
Ночью на автобане было свободно, и он на полной скорости помчался в сторону Бреннера.
На рассвете, перед Вероной, Лиза-Мария начала плакать, и ему пришлось остановиться. Нужно было покормить, перепеленать и на этот раз полностью ее переодеть, потому что ползунки были совсем мокрыми. На автостоянке при автостраде не было помещения для пеленания грудных детей, и Йонатану пришлось проделать это прямо на сиденье автомобиля.
Было ужасно холодно, дул сильный ветер. Йонатан не выключал двигатель, но видел, как вздрагивала малышка, когда он раздевал ее. Он вытер ее насухо и одел потеплее.
Личико Лизы-Марии горело. Похоже, у нее была температура. Но она все же попила молока.
– Только не заболей, моя девочка, мое сладкое сокровище, – прошептал он. – Держись, скоро мы будем дома!
Он старательно гнал от себя мысль, что температура может еще подняться и ребенок погибнет.
Прежде чем снова завести машину, он попытался дозвониться до Софии. Лиза-Мария уже уснула, и ее не будет слышно.
Но София не брала трубку.
Йонатан взглянул на часы. Четверть девятого. В это время София уже не спала. За прошедшие пять лет он не помнил ни одного утра, когда бы она не вставала в семь часов, а то и раньше. Но София не брала трубку, хотя звонок телефона был слышен по всему дому.
Она дала ему честное слово.
Но ее не было дома.
Йонатан бросил попытки дозвониться и изо всех сил нажал на газ. От злости на Софию и от страха за Лизу-Марию.
38
В глубине души Леония понимала, что больше никогда не увидит Лизу-Марию. Не было смысла верить в чудо.
Хелла пыталась помочь ей тем, что снова и снова строила предположения, что могло случиться с ее внучкой.
– Ни один человек, – говорила она Леонии, – не будет похищать новорожденного ребенка, чтобы убить его. Это глупости. Поэтому можно предполагать, что Лиза-Мария жива. И это уже утешает.
Леония послушно кивала, но эта мысль вовсе не казалась ей утешительной. Лизы-Марии у нее на руках не было – и только это было решающим.
– Наверное, этот мужчина похитил ребенка, чтобы отдать своей жене, потому что у них нет детей. Его жена, вероятно, уже многие годы находится в отчаянии, в депрессии, может, уже пару раз пыталась покончить жизнь самоубийством – откуда мне знать? Он просто не мог больше этого выносить, поэтому решился выдать себя за врача и забрать ребенка. Это было рискованно, но ему это удалось.
– Пожалуйста, Хелла, прекрати!
У Леонии внезапно закружилась голова.
– Я просто хотела сказать, – продолжала Хелла, – что когда Лиза-Мария окажется у этой женщины, та будет о ней очень заботиться. Девочка будет под защитой, она будет здоровой, ее будут беречь, понимаешь?
Леония снова кивнула и промолчала.
– Полиция найдет ее и привезет назад целой и невредимой. Я в этом вполне уверена.
– Прекрати! – внезапно пронзительно закричала Леония, и Хелла вздрогнула. – Перестань мне зубы заговаривать этой чушью! Ее нет, и она никогда не вернется! Ты что, не понимаешь этого? Я не пятилетняя девчонка, которой можно рассказывать сказки, чтобы из ее снов исчезли страшные люди. И в конце концов она мирно уснет, держась за твой большой палец! Хелла, опомнись! Уже два дня ты пытаешься обнадежить меня, но делаешь только хуже, потому что несешь глупости, черт бы тебя побрал! Только полный идиот может поверить в то, что ты рассказываешь! Ты хоть соображаешь, что означает то, о чем ты говоришь? Ты это понимаешь? Я никогда больше не увижу дочку! Если бы за нее потребовали выкуп, у нас был бы шанс вернуть девочку. И она представляла бы какую-то ценность для этого человека. А мой ребенок исчез навсегда в семье какой-то полоумной женщины! Она не будет звонить и никогда не отдаст его обратно! Неужели это так трудно понять? – кричала Леония.
Хеллу будто ударили. «Это нечестно, что Леония так себя ведет. Я всего лишь хотела как лучше».
Она почувствовала, как на глаза набежали слезы, но сдержала их. Плакать сейчас она не хотела.
А Леония уже не могла успокоиться:
– Где-то какая-то женщина, веселая и счастливая, разгуливает с детской коляской, и все восхищаются ее ребенком. Конечно, она не делает этого там, где ее все знают и где соседи заметили бы, что у нее не было живота. Нет, она не такая дура. Может, она как раз сейчас переезжает на новую квартиру, и там будет выдавать Лизу-Марию за своего маленького, сладенького новорожденного малыша! Да еще и официально зарегистрирует ее, ведь во всем должен быть порядок. И никто никогда ее ни в чем не заподозрит! Твоя маленькая внучка пропала, Хелла, кто-то украл дочь твоего сына, и она никогда не будет сидеть у тебя на коленях, и ты никогда не сможешь играть с ней в «Hoppe, hoppe, Reiter»!
[66]Вот так все обстоит на самом деле! А теперь оставь меня в покое!
И она выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что грохот разнесся по всему дому.
По региональным новостям в девятнадцать тридцать показали фотографию Леонии и Лизы-Марии, которую сделала Хелла вскоре после рождения ребенка. На снимке была сияющая Леония, а в ее объятиях – младенец с красным личиком, закрытыми глазами и растопыренными маленькими пальчиками, словно защищающийся от чего-то.
Было дано краткое описание происшествия, показаны разные варианты фоторобота, сделанного по описанию Тилли, и зачитано обращение к населению об оказании помощи с просьбой сообщать сведения в любое отделение полиции. Кроме того, бегущей строкой показали номер телефона комиссара Виттека, которому было поручено вести расследование и с которым Тобиас был на связи практически круглосуточно.
Виттек сам был отцом троих детей и хорошо мог представить, что сейчас испытывала семья Альтман. Поэтому ему не действовало на нервы то, что Тобиас звонил по пять раз на день, чтобы узнать, нет ли каких новостей, не появился ли хоть какой-то проблеск надежды.
– Сейчас мы изучаем похожие случаи, когда детей находили спустя несколько часов или несколько дней после похищения. Пусть даже это происходило несколько лет назад, но, возможно, кого-то потянуло на старое. И мы проверяем каждый поступивший звонок от населения. В настоящий момент мы больше ничего не можем сделать.
– Этого слишком мало, – сказал Хеннинг сыну вечером. – Я считаю, что необходимо подключить частное детективное агентство. Пока след не остыл, нужно пустить в ход все средства. Через месяц будет поздно.
Тобиас кивнул. Отец был совершенно прав. Сейчас все их друзья, знакомые, родственники, а главное, средства массовой информации проявляли интерес к похищению маленькой Лизы-Марии, а самое позднее через пару недель до их семьи больше никому не будет дела, они окажутся полностью предоставлены самим себе.
– Прости меня. – Леония, худая и бледная, стояла в дверях. – Не знаю, почему я сорвалась, я ведь понимаю, что ты хотела как лучше. Не обижайся, пожалуйста.
– Да ладно. – Хелла встала и обняла Леонию. – Ничего. – Она поцеловала невестку в щеку. – У нас уже не осталось нервов, но надо постараться хотя бы не ссориться. Иначе мы не вынесем этой ситуации.
«Я уже не могу, но откуда тебе знать это», – подумала Леония. Она видела и держала на руках свою маленькую дочь всего лишь несколько часов, однако у нее было ощущение, что она еще никогда в жизни не любила так ни одно существо.
39
Среди дня, в половине второго, Йонатан добрался до Ла Пассереллы. Он ехал от Вероны до Вальдарно без остановки, поскольку Лиза-Мария спала почти беспрерывно. Ее маленькое личико пылало жаром, и он, пока мчался по автобану, снова и снова давал ей пустышку или бутылочку с питьем, чтобы губки у нее не пересыхали от высокой температуры. Окно в машине со стороны водителя было открыто лишь чуть-чуть, он оставил только маленькую щель. Он переложил одеяло на заднее сиденье и укрыл Лизу-Марию легким пуловером. Это нужно было для того, чтобы тело малышки могло отдавать жар, но ей ни в коем случае нельзя было находиться на сквозняке.
Почти бесшумно он подъехал к самому дому. Изнутри не было слышно ни звука. Риккардо и Аманда, скорее всего, наслаждались послеобеденным сном, но София в это время никогда не спала.
Его сердце сжалось. Где она?
Он взял Лизу-Марию на руки и вошел в дом.
София сидела спиной к нему в своем любимом кресле возле окна, на голове у нее были наушники. Она слушала музыку и не заметила, как он вошел в комнату.
Йонатан застыл, глядя на нее. Вся его злость из-за того, что он не мог дозвониться до нее, улетучилась.
Теперь он сделает ей самый большой подарок.
Он подошел и положил ребенка ей на колени.
София в первый момент испугалась, а потом, не веря самой себе, ощупала маленькое существо с горячим носиком.
– Это тебе, – сказал Йонатан тихо. – Твоя и моя дочь. Она потеряла мать. Люби ее и заботься о ней, у нее больше никого нет.
От волнения София начала заикаться.
– Йонатан, я не понимаю…
– Я тебе все объясню, любимая. – Он поцеловал ее в голову. – Но сначала мы должны позаботиться о малышке. Ее нужно перепеленать и накормить. И к тому же у нее температура.
София встала и протянула ему ребенка.
– Помоги мне!
Она еще никогда не держала в руках такое хрупкое создание и боялась сделать что-нибудь неправильно.
– Как ее зовут?
– Ей всего лишь три дня, и пока у нее нет имени.
– А кто ее мать?
– Моя кузина. Она умерла при родах.
София ощупала нежное личико и поцеловала его. Она на мгновение задумалась и сказала:
– Тогда давай назовем ее так, как звали твою кузину, – Даниэла.
С этого момента их жизнь резко переменилась.
Йонатан и София перепеленали и накормили малышку, дали ей теплый чай из фенхеля, и, пока София прикладывала холодные компрессы с уксусом к ножкам ребенка, Йонатан съездил в село за жаропонижающими свечками для младенцев.
Температура упала, и Даниэла уснула на руках у Софии.
Вечером в кухне Йонатан рассказывал историю девочки.
Аманда не могла насмотреться на ребенка и от волнения даже забыла принести себе что-нибудь выпить. Риккардо напряженно сидел на своем жестком плетеном стуле, опершись руками на стол, словно готовясь к прыжку. Таким внимательным Йонатан его ни разу за последние годы не видел.
– Уже несколько месяцев было известно, что у моей двоюродной сестры плохо со здоровьем, – начал Йонатан, – но я надеялся, что она сможет одолеть болезнь. У нее был рак кости. Ужасные боли, она могла передвигаться по квартире только на костылях. Это было страшно, но она твердо верила, что скоро выздоровеет. Да и врачи внушали ей надежду. И хотя она еле-еле могла двигаться, но все равно безумно радовалась будущему ребенку. Она жила какими-то своими представлениями о том, что после родов у нее пройдут боли и она сможет заботиться о ребенке, как любая другая мать. Она твердо верила, что беременность и болезнь закончатся одновременно. Я всегда считал это иллюзией, но, естественно, не мог сказать ей об этом. Я очень беспокоился о кузине и в конце концов решил, что нам придется забрать ребенка к себе. Мы воспитаем эту сиротку как собственную дочь.
– Как она умерла? – еле слышно спросила София.
– Схватки продолжались двенадцать часов. Когда ребенок наконец родился, силы оставили ее. Последние полтора часа она держала Даниэлу на руках, а потом отдала мне, как я сегодня отдал ее тебе, София. Без единого слова. Она улыбнулась, закрыла глаза и уснула. Совсем мирно. Словно сделала свою самую последнюю большую работу. Целыми месяцами она мучилась, а сейчас смогла наконец уйти.
– Она умерла дома? – спросила Аманда со странным спокойствием.
– Да. Она ни за что не хотела идти в больницу. Она боялась за ребенка. Боялась, что его у нее отберут. Никто не знает о Даниэле. Только я и она. И я чувствую себя так, словно я – ее отец.
– Но ты же не отец? – В голосе Аманды слышалось недоверие.
– Нет, я не отец. Даниэла была для меня только сестрой.
– А кто же тогда отец, черт возьми? Где этот негодяй? – сердито спросила Аманда.
Она за все время не выпила ни глотка, но сейчас встала, чтобы открыть бутылку.
– Я точно не знаю. Даниэла говорила о нем только намеками. Вроде как она, когда была в отпуске в Готланде, влюбилась в какого-то шведа, а после того как вернулась домой, их отношения прервались. Когда она узнала, что беременна, то ничего этому шведу не сказала. Просто не захотела. Хотя мне кажется, что у нее даже не было его адреса.
– Ничего себе дела! – проворчала Аманда.
Риккардо по-прежнему молчал, не отрывая взгляда от Даниэлы.