— А вы, Надежда Григорьевна, видели этого дружка? Как он одевается?

— Я знаю. Я знаю, как надо поступить, мам. И мы поступаем правильно.

— Что-то я и не скажу. Помню, плотный, форсистый, а как одет? Нет, не припомню. На голове вот малахай…

Мелисса почувствовала, как к глазам подступили слезы.

— Чего? — переспросил Корнилов.

— Ты очень меня расстраиваешь. Почему тебе кажется, что скрывать от меня правду это правильный поступок? Я чувствую себя… — Мелисса помолчала, стараясь подбирать слова, — одинокой. Я хочу разделить с вами вашу тайну. Я хочу вам помочь.

— Шапка мохнатая. Рыжая-рыжая… Да что мы все гутарим да гутарим, — спохватилась она. — Давайте почаевничаем. Я счас, быстро. — Старуха встала, пошла к печке. Корнилов тоже поднялся.

Грейс нахмурилась:

— Нет, спасибо, хозяюшка. В другой раз чайку попьем. Вы нас не ругайте, что от дела оторвали.

— Если ты узнаешь, мам, лучше не будет, вот честно!

— Да какие у меня дела? — искренне изумилась старуха. — Поболтать — вот самое первое у меня дело.

— Почему?

— Надежда Григорьевна, — спросил Игорь Васильевич, надевая пальто. — А ружье-то вашего братца, с подзорной трубой, оно кому досталось?

— Завтра пойдем на озеро, — сказала она. — Город не годится для орлов.

Грейс вздохнула и вновь отвернулась к окну:

— Ружье-то? — задумалась старуха. — Да никому не досталось. Никому. Степка-то, видать, или потерял его, или продал. После смерти не нашли ружья. Сын-то мой, Славик, переискался. Думал от дядьки в наследство останется.



— Не могу сказать.

— А не могло это ружье к Полевому попасть? — Старуха непонимающе улыбнулась, пожала плечами. — Ну, к этому, к зюзюкале, к Клавдиному дружку…

Торбен попросил мать разрешить ему брать уроки игры на гитаре. Дважды в неделю.

— Но, может быть, папа скоро выйдет из комы и сам все расскажет.

— Ах, к этому-то! — закивала Надежда Григорьевна. — Да ведь он у нас пришлый. А братец мой давно уж помер, — она задумалась. — Рази что через Главдю… Неужели Степка ее отцу ружьишко-то подарил? Они ведь тоже братья, только двоюродные.

— Уроки игры на гитаре? Да ты и так очень хорошо играешь на ней. Почему бы тебе не брать уроки игры на рояле?

Личико Грейс немного напряглось:

— А что, отец Клавы жив? — спросил Игорь Васильевич.

— Я сочиняю песни на рояле, и получается хорошо, очень хорошо, но мелодии, которые я нахожу, слишком сложные. Я не могу сыграть зонг на гитаре, и это выводит меня из себя.

— Это его дело.

— Помер. Года три как помер, — старуха перекрестилась. — Был бы жив — рази допустил к себе в дом эту чучелу?

Мелисса удивленно посмотрела на дочь:

Уже в дверях Игорь Васильевич спросил старуху:

— Хорошо. Как хочешь. Бери уроки игры на гитаре. А времени у тебя на это хватит?

— Странно так говорить о ком-то, кого ты любишь, Грейс.

— Легко.

— Надежда Григорьевна, вы не вспомнили, как лесникова дружка-то звать? Того, что из Гатчины ездит.

Девочка пожала плечами, и ее лицо, отраженное в зеркале заднего вида, вдруг стало несчастным. Мелисса крепче сжала руль. Если совсем честно, она на самом деле чувствовала себя одиноко, вынужденная одна тащить этот груз. Внезапно ей захотелось рассказать обо всем Розмари и Биллу. Но это был их сын, которого, возможно, ранил кто-то из их внуков! Как она могла рассказать им о подобном?

— Так ты, миленький, и не спрашивал меня, как зовут-от. Все про одежу говорил. Мокригиным его зовут. В лесхозе он какая-то шишка.

Магда знала, что это было преувеличением. Она получила письмо из школы, в котором сообщалось, что в этом году, после окончания десятого класса, Торбен должен покинуть учебное заведение. Он бы и так остался на второй год, но преподаватели по специализированным предметам не верили, что он сможет закончить двенадцать классов. Для него и для них это было бы мучением. У него нет ни малейшего интереса к школьным занятиям. Если мать согласна, то в десятом классе учителя будут смотреть сквозь пальцы на оценки Торбена, чтобы он закончил хотя бы среднюю школу. Она не стала показывать письмо Йоганнесу, хотела спокойно поговорить с ним в субботу, но Торбен опередил ее со своей просьбой. И хотя она считала, что поступает неправильно, но все же согласилась. Она не хотела быть человеком, который отнимает у него радость.

Игорь Васильевич вышел вслед за участковым на улицу и зажмурился от яркого света.

Но Торбен не ходил на уроки игры на гитаре. Он брал инструмент и деньги, которые давала Магда, и бежал к Арабелле.

Это явно было выше ее сил.



— Закурим, что ли? — сказал он Василию Васильевичу. — Так курить захотелось — спасу нет. — Он достал сигареты. — Ну что, к кому теперь в гости пойдем? — И, улыбнувшись, подмигнул. Участковый тоже улыбнулся. Улыбка у него была добрая, чуть застенчивая.

Она резко ударила по тормозам и, вырулив на маленькую дорогу, остановилась у леса. Грейс обеспокоенно посмотрела на нее:

За две недели не упало ни капли дождя. Июнь был необычайно жарким. Берлинцы поглощали рекордное количество мороженого, бассейны под открытым небом были переполнены, а в фонтанах купались маленькие дети.

— Так пойдем к старику Байбикову, товарищ подполковник. Он поболе знает, чем старуха…

— Что ты делаешь, мам?

На озере Закровер Зее они нашли маленькую бухту. Всего несколько метров песка, скрытого свисающими ветвями ив и густым кустарником. Там они прятались, обнимались и разглядывали облака, которые плыли над ними.

Они тихонько пошли по дороге, махнув Огневу, начавшему заводить мотор, чтобы ждал. Накатанная санями дорога слегка поскрипывала под ногами. Воробьи трепали клочки сена — видать, недавно перевозили с поля стога. Игорь Васильевич шел и думал про винтовку, о которой рассказала Надежда Григорьевна, и о лесниковом друге, франтоватом, в рыжей мохнатой шапке. Убитый лыжник был тоже в большой рыжей шапке…

Мелисса повернулась и посмотрела в лицо младшей дочери:

Голова Арабеллы лежала на груди Торбена. Она слушала, как бьется его сердце и как резонирует голос, когда он поет для нее под гитару. Как и он, она мечтала очутиться в ином мире и чувствовала, что не такая, как все. Нечто особенное, что просто не вписывается в эту жизнь.

— Товарищ подполковник, сюда, — дотронулся участковый до руки Корнилова. — Пришли.

Они остановились у небольшого красивого дома, окрашенного яркой, красно-коричневой краской, с белыми вычурными наличниками. К дому вела узенькая — двоим не разойтись — тропка. «И здесь негусто с населением», — подумал Игорь Васильевич и остановился, разглядывая старую лыжню, перечеркнувшую крест-накрест садик перед домом. В ярких лучах солнца лыжня проступала отчетливо и зримо, словно на фотобумаге, опущенной в проявитель. А ведь густой, пушистый снег, валивший прошлую ночь, толстым слоем запорошил ее. «Солнце низкое, тень дает на малейшей неровности, — подумал Корнилов. — Старые следы всегда проступают в яркую солнечную погоду. А что, если на то место, где лыжника убили, посмотреть вверху? С вертолета? Охватить взглядом всю поляну…»

— Ты сейчас же расскажешь мне все, что произошло, ясно, Грейс? Я знаю, что кто-то из вас спрятал нож. Я знаю, что это связано с тем, что случилось с папой. Расскажи мне, что произошло.

Он пел любимый зонг Ивонны Каттерфельд:

— Товарищ подполковник…

Грейс смотрела на нее широко распахнутыми от ужаса глазами. Мелисса сглотнула, подавляя в себе не нужное сейчас чувство вины. Она должна была это выяснить ради своей семьи. Ради Патрика, наконец!

— Сейчас, лейтенант, сейчас! — Игорь Васильевич обернулся, взглянул из-под руки на солнце. Оно было предательски низко. Но стрелки часов еще только приближались к двенадцати.



Для тебя я раздвину облака,
Иначе ты не увидишь звездное небо.
Для тебя я буду вращать землю,
Пока ты снова не будешь рядом со мной.
Для тебя я каждый день сделаю бесконечным.
Для тебя я ярче, чем свет.
Для тебя я плачу и кричу, и смеюсь, и живу.
И все это лишь для тебя!



— Василек, когда нынче солнце заходит?

— Я не могу, мамочка, — пробормотала Грейс. Она уже несколько лет не называла Мелиссу мамочкой.

Участковый растерянно пожал плечами.

— И я чувствую то же самое, — сказала она тихо. — Я все это чувствую с тех пор, как узнала тебя.

Чувствуя, как слабеет ее решимость, Мелисса крепче сжала кулаки:

— Эх ты, голова садовая! — усмехнулся Корнилов.

Торбен пел, а солнце постепенно садилось. Он знал, что опаздывает. Ему нужно было вернуться домой до девяти вечера, а он уже никак не успевал. Но он пел дальше, а Арабелла тихонько подпевала ему.

— В пять уже темки, товарищ подполковник.



Если я так тоскую по тебе,
Я сохраню свои слезы для тебя,
А ты сделаешь из них снег для меня.
Я слышу тебя совсем без слов,
Я чувствую, где ты,
Пусть даже еще так темно.
Для тебя я раздвину облака,
Иначе ты не увидишь звездное небо.
Для тебя я плачу и кричу, и смеюсь, и живу.
И все это лишь для тебя!



— Ты расскажешь мне прямо сейчас, Грейс Байетт. В эту самую минуту!

«А если с высоты не просто взглянуть, а провести аэрофотосъемку? — думал Игорь Васильевич. — Все следы проступят. Ведь там, где след, снег уплотненный. Надо с экспертом посоветоваться. Должны же быть следы, черт возьми!»

Вдруг Арабелла приподнялась и убрала волосы со лба.

Было так странно кричать на Грейс. Порой ей случалось прикрикнуть на близнецов, но не на Грейс, которая всегда вела себя просто идеально.

— Знаешь что, Василий, — сказал он. — Ты иди один, а я поеду в Лугу… Надо мне туда срочно попасть.

— Давай не пойдем домой, — прошептала она. — Здесь так чудесно!

Грейс вздрогнула, услышав резкий голос матери. На секунду Мелиссе показалось, что сейчас дочь все ей расскажет, но она лишь зажала уши ладонями и замотала головой. Мелисса попыталась убрать ее руки.

— А как же розыск? — недоуменно посмотрел на Корнилова участковый. На лице его отразилось разочарование, словно у мальчишки, которого в самую решительную минуту покинул товарищ.

Торбен набрал пару аккордов, и музыка, казалось, поплыла над водой.

— Оʼкей, — сказал он. — Останемся здесь.

— Ты и сам все сделаешь в лучшем виде. Помни только о главном: у кого есть друзья, родные в Ленинграде? К кому мог ли бы приехать или приезжали они в эти дни. И осторожно расспроси о том, кто бывает у егеря, у лесника. Но осторожно! Понял? — Игорь Васильевич на секунду задумался. — Поговори с ними о том, о сем. Не ждали ли кого? Ружьишко увидишь на стене — спроси, зарегистрировано ли. Нет ли еще оружия? Будь с людьми попроще, не выспрашивай, а разговоры говори… И не торопись, а то потом больше времени потеряем. Машина за тобой часика через три придет.

— Пожалуйста, Грейс, — взмолилась она, — не надо скрывать от мамочки! Пожалуйста!

Родители, дом, школа и весь мир с его устоями, правилами, обещаниями — ему все было безразлично.

Существовала только Арабелла и этот маленький клочок песка возле озера.

Мелисса уже сама всхлипывала, измученная стыдом и отчаянием. Грейс завизжала, машина наполнилась ее резким, как сирена, воплем.

Поэтому он не позвонил домой, а только закрыл глаза, когда она наклонилась и поцеловала его. И когда они разделись, ему казалось, что он раздвигает облака для нее. И это было самое волнующее, что он испытывал до сих пор.

5



— Господи, прости меня, милая, — остановилась Мелисса, притянув к себе Грейс. Она гладила ее волосы, пока та не успокоилась. Мелисса поняла, что давит на нее слишком сильно. Придет время, решила она, и Грейс сама все расскажет. Не надо давить.

Всю дорогу от Владычкина до Луги Игорю Васильевичу казалось, что машина еле двигается, и он уговаривал Огнева поднажать.

Йоганнес пришел домой в половине десятого.

— Что у тебя на ужин? — спросил он еще в дверях. — Я целый день ничего не ел и такой голодный, что ты себе даже не представляешь!

Утерев слезы дочери, Мелисса сказала:

— Да вы что, Игорь Васильевич, не чувствуете, что юзом то и дело прем! Хотите быстро ездить — хлопочите у Набережных шипованную резину. — Майор Набережных был начальником хозяйственного управления.

— Торбен не пришел домой, — сказала Магда бесцветным голосом.

— Как не пришел домой?

— Я отвезу тебя обратно к бабушке с дедушкой, хорошо?

— Нормально никто ездить не хочет, — ворчал Огнев. — Всегда горит, всегда пожар. А ты хоть пропади!

— Боже, неужели это так трудно понять? Он обещал, что будет дома не позже девяти, а сейчас уже половина десятого. — Ее голос был высоким и пронзительным.

Огнев вдруг обернулся к Игорю Васильевичу и сказал:

— Успокойся! Полчаса — такое бывает. Давай поужинаем, а там посмотрим, что делать дальше.

Но Грейс покачала головой:

— А я, товарищ начальник, должен теперь себя беречь. Женюсь первого марта.

«Это все, что его интересует, — рассерженно подумала Магда. — Лишь бы поесть. А что с сыном, ему все равно». Она распахнула холодильник и с грохотом выставила перед ним колбасу, сыр и остатки салата.

— Поздравляю, — улыбнулся Игорь Васильевич. — Женишься, придется тебя на продуктовую машину переводить.

— Нет, я хочу увидеть папу.

— Приятного аппетита!

— Ну уж, — обиженно протянул шофер. — Рано еще Сашу Огнева в обоз списывать! — И дал такого газу, что Корнилов вцепился в поручень и сказал: — Хороший ты водитель, Саша, да с норовом. И ворчать любишь…

— Ты уверена?

Йоганнес сел за стол, достал хлеб из корзинки и отрезал себе кусочек.

Шакутин, увидев подполковника входящим в кабинет, вскочил, глядя на него во все глаза, и изумленно сдвинул брови.

— Тебе не кажется, что это просто истерика?

Грейс кивнула, и Мелисса завела машину, поворачивая в сторону больницы. Спустя несколько минут она была уже в Эсбридже — этом бездушном каменном городе, битком набитом зданиями и составлявшем такой резкий контраст с их «Лесной рощей». Это зрелище угнетало Мелиссу каждый раз, когда она приезжала сюда за новой одеждой. Она даже перестала закупаться продуктами, предпочитая доставку, чтобы ездить сюда как можно реже. Мелисса пыталась представить себе, как жилось здесь ее матери, прежде чем они перебрались в лес. Должно быть, она терпеть не могла этот город.

— Вопросы потом, — подняв ладонь, сказал Корнилов, на ходу сбрасывая пальто и шапку. — Пошли машину во Владычкино за участковым. И срочно поручи кому-нибудь выяснить, есть ли у вас в Луге вертолеты или «кукурузники», приспособленные к аэрофотосъемке.

Магда ничего не ответила, но на ее глазах выступили слезы.

— К аэрофотосъемке? — еще больше удивляясь, переспросил Шакутин.

— Он еще никогда не опаздывал, — прошептала она.

Мелисса припарковала машину у безликого белого здания. Войдя, она по лабиринту коридоров добралась до палаты Патрика, крепко сжимая в руке ладонь Грейс. Она была измотана разговором с дочерью… или, вернее сказать, ссорой. Она слишком давила на Грейс, слишком далеко зашла. Входя в палату, Мелисса ощутила тревогу и посмотрела на дочь, пытаясь понять, чувствует ли она то же самое. Но Грейс заглядывала во все открытые двери палат, жадная до людских трагедий.

— Давай, давай! И если есть, пусть попросят разрешения подняться и сфотографировать район Орельей Гривы. И пусть меня срочно соединят с Гатчиной. С Финогеновым, а потом с Ленинградом. С управлением.

— А с кем он ушел?

— К папиному телу подключили много трубок, — сказала Мелисса, запыхавшись от ходьбы и волнения. — А еще ему побрили голову.

— Ни с кем. Он пошел к учителю игры на гитаре.

Сначала дали Гатчину. Когда Игорь Васильевич, дав задание начальнику уголовного розыска гатчинского райотдела Финогенову, положил телефонную трубку и с наслаждением закурил, вернулся капитан, выходивший распорядиться насчет машины для участкового и вертолета.

— Ты об этом уже говорила, мам.

— А где это?

Разве? Она совершенно не помнила.

— Товарищ подполковник, машину за участковым послал, про авиацию сейчас доложат. Заму поручил связаться… — Потом он сел напротив Корнилова и молча уставился на него. Всем видом своим он давал понять, что ему не терпится узнать, почему Корнилов так скоро вернулся из Владычкина и зачем ему понадобилась вдруг авиация. Но Игорь Васильевич не торопился удовлетворить любопытство Шакутина и спросил его:

Магда прочитала с бумажки адрес, который назвал ей Торбен.

– Был случай, когда три бравых солдата, рискуя жизнью, доставили французской королеве алмазные подвески от герцога Букингемского.

К ним приблизилась знакомая фигура в медицинском халате. Это была Дебби Лампард, в прошлом медсестра, выхаживавшая Джоела, и одновременно жительница «Лесной рощи». Они с мужем когда-то входили в «команду» Розмари и Билла, но потом что-то случилось — словом, их пути разошлись. Мелисса так и не смогла выяснить у Розмари, почему именно.

— Из управления не звонили?

— А номер телефона есть?

— Люди меняются, — только и отвечала Розмари.

– Надо же… а я и не слыхал! Торчишь тут в каменных стенах, как заживо погребенный. Ни тебе радио, ни газет, вообще никакой информации.

Магда кивнула.

— Бугаев звонил. Просил сказать, что один автобусный билет свежий, за 13 января. С десятого маршрута. Они пытаются установить, не пропал ли где-нибудь в районе следования «десятки» человек… — Шакутин неодобрительно хмыкнул. — Ищут иголку в стоге сена.

Дебби было уже за шестьдесят, но она не оставила тяжелую, и — Мелисса это точно знала — любимую работу. Как и Мелисса, она не сразу нашла себя в профессии и, прежде чем стать медсестрой, долгое время работала администратором по работе с клиентами. У нее было четверо детей, и среди них были близнецы, что еще больше сблизило ее с Мелиссой. Когда Джоел был жив, Дебби стала для Мелиссы настоящим подарком судьбы. Она также, как и Мелисса, была потрясена его смертью одиннадцать лет назад. Мелисса часто спрашивала себя, не поэтому ли она ушла из педиатрии. Конечно, никто из них не ожидал, что Джоел проживет больше тридцати лет, но его гибель в столь раннем возрасте поразила всех.

— Так позвони. До которого часа должны быть занятия?

– Короче, заруби себе на носу: я не для того рвусь в Игори, чтобы таскать для тебя каштаны из огня! Или, может, ты стремишься попасть в колонию, угодить из огня да в полымя?

— Что ж, по-твоему, сложа руки сидеть? — недовольно произнес Корнилов. — Может, ты новостями порадуешь?

Он боролся до самой смерти. У сердца ведь тоже есть мышцы, и циркуляторная система Джоела сильно сдавала, были проблемы и с дыханием. Но никто не думал, что он уйдет так рано.

— До семи. Потом он еще немножко гуляет, но в девять всегда дома.

– Не твое собачье дело! – огрызнулся я, оставив его ни с чем.

Капитан поскучнел.

— Позвони.

— Ничего нового, товарищ подполковник. Санпан твердит одно и то же. Пистолет, говорит, продал кузнецу из Пехенца.

Будучи другом семьи и медсестрой, которая всегда была рядом с тех пор, как Джоел впервые попал в больницу, Дебби восприняла это очень тяжело. Она не просто заботилась о Джоеле как можно лучше. Она вдохновила Мелиссу начать новую карьеру, связанную с медициной. Долгими днями в больнице женщины обсуждали возможные варианты. Именно тогда Мелисса выразила интерес в работе физиотерапевтом и с подачи Дебби решилась работать пусть даже неполный день — случилось это после нескольких лет круглосуточной заботы о Джоеле.

3

Магда пошла в гостиную и набрала номер.

— Негусто, — вздохнул Игорь Васильевич. — А про винтовку Санпан ничего не говорил?

— Мелисса! — вскричала Дебби, сжимая ее в объятиях. — Мне так жаль Патрика. Этот такой шок для всех нас…

Когда через несколько минут она вернулась в кухню, то не знала, что делать: то ли взорваться от злости, то ли рыдать от отчаяния.

На другой день Альфонс Ничейный нес караул у цистерны с водой. Завидев, что приближается патруль с обходом, он мигом отставил ружье, уселся на камень с километровой отметкой и закурил сигарету.

Шакутин встрепенулся:

— Я знаю. Я сама еще не осознала все это.

— По этому адресу и по этому номеру телефона нет никакого учителя игры на гитаре. Торбен, наверное, просто списал его из телефонной книги.

– Рядовой! Умом подвинулся или окосел? – обрушился на него старший патрульный.

— Про винтовку? Нет, ничего. А что, нашли?

— Ты сильная, — сказала медсестра, сжав плечи Мелиссы и заглядывая ей в глаза. Мелисса вдруг подумала, что совсем недавно она также вела себя с Грейс.

– Ну, выпил малость… Эка беда!

Йоганнес молчал. Магда видела, что и он забеспокоился.

— Ничего не нашли, — махнул рукой Корнилов. — Просто одна старуха рассказывала, что много лет назад у старого лесника видела.

— Мне хотелось бы быть такой, какой вы меня видите. Спасибо.

Голову даю на отсечение, что Альфонс не брал в рот ни капли, зато назавтра он уже обретался в камере, на пару с Левином, которому мы при всяком удобном случае старались переправить рыбки. Запал нам в душу этот чудаковатый, флегматичный оборванец. Почему – лучше не спрашивать. В большинстве случаев симпатии и антипатии между людьми причинами не объяснишь. По-моему, здорово сказано, не так ли?

— А-а, — успокаиваясь, протянул начальник уголовного розыска. — Сарафанное радио… Вы чего же так рано вернулись, Игорь Васильевич? Случилось чего?

— Где же этот негодяй? — пробормотал он и ударил кулаком по столу. — Он должен помнить одно: я с пониманием отношусь ко многому, но не позволю себя дурачить!

Дебби с высоты своего роста посмотрела на Грейс и улыбнулась:

Корнилов хотел ответить, но в это время как сумасшедший зазвонил телефон — дали управление.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Наконец прибыл этап: сорок заключенных и двадцать пять вооруженных конвоиров. Приключилась и еще одна история. В день выплаты жалованья легионерам со стола у капрала исчезли все деньги вплоть до холщового синего мешочка, в котором обычно хранится мелочь. Легион, к сожалению, сборище всякой швали, нечистой на руку. Бедняга Потрэн, конечно, остался вне подозрений но в ответе за пропавшие деньги был он. Капитан, которому объяснения с сержантом уже в зубах навязли, воспользовался случаем покончить с Потрэном раз и навсегда. Со службы в Оране провинившегося уволили и поручили вести этап в Игори.



— Клянусь, ты вырастаешь на целый дюйм от встречи к встрече! А эти глаза! Такие ярко-голубые! Ты настоящая красавица, как твои сестра и мама.

— Соедините меня с Васильчиковым из НТО, — попросил Корнилов у телефонистки. Васильчиков отозвался сразу же. Игорь Васильевич с удовольствием услышал его неизменное «Васильчиков слушает». Телефон почему-то всегда искажал до неузнаваемости голос эксперта, и трудно было отделаться, от чувства, что с тобой разговаривает женщина с грудным контральто. В управлении смеялись над Васильчиковым: «Телефон обнажает твою истинную суть». А на самом деле голос у Васильчикова был низкий, с басовыми нотками, и в самом эксперте, крупном, чуточку неуклюжем, не было ничего женственного.

Вечером Альфонс Ничейный принялся укладывать свои пожитки – дозволенные пять кило. Прихватил он с собой и поваренную книгу Левина.

У них двоих это было в первый раз. Торбен еще никогда в жизни не испытывал такого глубокого чувства. Он стал взрослым. Начиналась новая жизнь. И было невообразимо, что он сможет повторять все снова и снова. Что это будет частью его жизни.

Грейс застенчиво улыбнулась ей.

– Зачем она тебе?

Его мечты исполнились. И он уснул в объятиях Арабеллы. Бесконечно счастливый.

— Марлен Александрович, срочно нуждаюсь в твоей консультации…

— Как себя чувствует Патрик? — тихо спросила Дебби, смущаясь Грейс.



– Левин просил сохранить ее у себя. Вдруг да когда-нибудь ему представится возможность заняться стряпней, и тогда мы прочтем ему вслух рецепты.

— Это ты, сыщик? — спросил Васильчиков. Он всегда так звал Корнилова. — Мог бы и зайти.

— Пока никаких изменений, но это, наверное, хорошо. Ему нужно отдохнуть, — ответила Мелисса.

В половине третьего он появился в дверях. Он понял, что это и есть реальность: плачущая мать и бледный как смерть отец, которые нервно и одновременно беспомощно требовали от него объяснений: «Где ты был? Что ты делал? С кем ты был? Почему ты соврал нам? Почему ты не позвонил? Ты знаешь, как мы беспокоились! Мы подняли на ноги полицию! Как ты можешь с нами так поступать? Говори!»

На прощание Хопкинс снабдил отбывающего приятеля синим холщовым мешочком, в котором кассиры обычно хранят монеты, – авось пригодится для всякой мелочи.

— Я из Луги, — сказал Корнилов. — Дело срочное — слушай внимательно. Можно ли с помощью фотоаппаратуры снять на снегу старые следы?

Дебби кивнула, и озабоченность проскочила в ее взгляде.

Но Торбен ничего не сказал. Он молча ушел в свою комнату, улегся на кровать и в мечтах видел орла, который парил над головой Арабеллы. Всегда и везде был там, где она.

— Что значит «старые»? — удивился Васильчиков.

4

— Сама только что хотела сказать, что никаких изменений это хорошо, — заметила она. — О нем прекрасно заботятся, и ты это знаешь.



— Ну не очень старые… Позавчерашняя лыжня. Потом был снег, и ее замело, но снег под лыжами уплотнился, понимаешь? Плотности-то разные?

– Послушай, Хопкинс… А ведь Ничейный все-таки… хм…

— Совсем как о Джоеле, — произнесла Мелисса, печально улыбнувшись.

Она не позвонила, а прислала электронное письмо.

— Так-так-так, — быстро пропел Васильчиков.

– Что ты там бормочешь себе под нос? – в сердцах обрушился на меня Хопкинс. С некоторых пор он сделался жутко нервный, прямо не подступись. – Слышать не хочу про этого кретина!

Лицо Дебби помрачнело.

Игорь Васильевич искоса взглянул на Шакутина. Тот, видать, все понял и, весь подавшись к телефону, с напряжением ждал окончания разговора.

«Любимый мой Торбен, — написала она, — я рассказала о тебе. Мне пришлось это сделать, потому что было действительно слишком, слишком, слишком поздно, когда я пришла домой. Мать закипела до ста восьмидесяти градусов и хотела отправить меня в интернат для трудновоспитуемых детей. Я рассказала ей о тебе, и это было ошибкой, потому что теперь мне запрещено тебя видеть. По крайней мере, в ближайшие недели. До тех пор пока я тебя забуду или пока моим родителям не покажется, что я тебя забыла. Но я тебя никогда не забуду. Никогда! Я пишу это тайно и сейчас же сотру, потому что мать знает пароль моего компьютера. Пожалуйста, ответь мне! Я жду! Любящая тебя больше всего на свете Душа».

– Ты ведь даже не догадываешься, чего ради он так рвется в Игори! – укоризненно ответил я. – Мотив поступков настоящего мужчины порой скрывается в потаенных глубинах его души.

— Я каждый день думаю о том мальчике… — начала она, покачав головой. — Но послушай! Конечно, все, что происходит с Патриком, вызывает плохие воспоминания о Джоеле. Если вам что-нибудь нужно, зовите, — закончила она и посмотрела на часы. — Я пойду, ладно? Держитесь!

— Вы же восстанавливаете выбитые на машине, а потом спиленные номера по принципу изменения структуры металла, разной его плотности, И здесь так же, — сказал Корнилов. — Разная структура снега.

Каково? По-моему, лучше не скажешь. Но Хопкинса такими тонкостями не проймешь.

«Душенька, я ничего не рассказал о тебе, но у меня дела обстоят так же. Мне запрещается выходить, а родители сходят с ума, потому что не знают, где я был. Но я им никогда этого не скажу! Умираю от тоски по тебе! Твой Орел».

Крепко сжав ладонь Мелиссы, она скрылась.

— Так же, так же! — недовольно проворчал Васильчиков. — Ты же не повезешь ко мне в лабораторию свой прошлогодний снег со следами. А я, естественно, не повезу к тебе стационарную аппаратуру.

– Еще один полоумный выискался. Куда ты гнешь?

Они снова перешли в чат.

— Эта женщина знала Джоела, мам? — спросила Грейс.

– «Ищи женщину», – сослался я на слова одного английского поэта… запамятовал, как зовут. – Потому наш Альфонс и решил податься в Игори.

— А что, нет какого-нибудь простого способа? — с надеждой спросил Игорь Васильевич. — Ты понимаешь, Марлен, этот старый след я и так увижу. Если смотреть против низкого солнца, он всегда проступает слабой тенью, но мне его сфотографировать надо. Понимаешь? Сфотографировать!

«Я не выдержу без тебя! Как сделать так, чтобы мы встретились?»

— Да, она была медсестрой, которая ухаживала за ним. Не думай об этом. Пойдем, нам надо торопиться к папе.

– Бабу и здесь можно найти, коли приспичит. Ради такого дела не стоит тащиться в Игори. Тоже мне сафари на баб!

— Чего-то интересное говоришь, — отозвался Васильчиков. — Но пока не соображу… Таких экспериментов мы еще не проводили. В космическом масштабе.

«Ты можешь удрать?»

И они пошли дальше по тем самым коридорам, по которым Мелисса много лет назад катила инвалидное кресло Джоела.

– Пожалуй, и мне стоило бы… туда податься, – с мечтательной грустью произнес я.

— Эх ты! — подосадовал Корнилов. — Тугодум. Попробую без тебя обойтись.

«Да, но только ночью, когда они будут спать».

— Лилли говорит, что она иногда ощущает присутствие Джоела, — сказала Грейс. — Может быть, он рядом и приглядывает за нами.

– Катитесь ко всем чертям, психи ненормальные! – взорвался Хопкинс, со злости чуть не подавившись окурком потухшей сигары, в которую он понапрасну пытался вдохнуть жизнь.

— Попробуй обойтись без меня, но с поляризационным фильтром, — сказал Марлен Александрович.

«Хорошо. Давай встретимся в два часа ночи возле Колонны победы. Оʼкей?»

Глаза Мелиссы наполнились слезами. Так когда-то говорила ее мать.

Но во мне уже созрело решение. Благородная мадемуазель не разочаруется, я не обману ее ожиданий!

«Да. Туда я смогу дойти пешком».

Игорь Васильевич положил трубку, но телефон тут же зазвонил снова. Уже докладывал Финогенов из Гатчины: Григорий Иванович Мокригин главный бухгалтер леспромхоза, жив-здоров. В данный момент у себя на работе. Одинок. Живет на Пролетарской улице, дом 12, квартира 31.

— Было бы чудесно. Может, он присматривает и за папой.

Вечером я доложил сержанту, что у меня пропало ружье. Хотя я сам закопал его в яме за стеной форта.

«Я жду не дождусь».

— А что еще интересует? — спросил Финогенов.

Грейс покачала головой:

На следующий же день, с пятикилограммовым узелком под мышкой, меня препроводили в битком набитую камеру.

«Я тоже».

— Не думаю.

— Жив-здоров, значит? — переспросил Корнилов. — Это, собственно, и хотел узнать… — Он помедлил немного в раздумье и увидел, как дверь кабинета растворилась, и вошел Селуянов, заместитель Шакутина. Заметив, что подполковник разговаривает по телефону, Селуянов на цыпочках прошел через кабинет, сел рядом с Александром Григорьевичем и что-то зашептал ему на ухо.

– Приветствую, сударь! – обрадовался великий Левин. – Вы здесь не ко двору, как к омару красное вино.

«Я тебя люблю».

Мелисса остановилась и удивленно посмотрела на дочь.

«Договорился он с авиацией или нет?» — с тревогой подумал Корнилов и сказал Финогенову:

«А я люблю тебя еще больше».

Сокамерники тотчас потребовали, чтобы он заткнулся и не будоражил оголодалых людей. Их, конечно, можно было понять: измотанные в боях, они брели Бог весть из какой дали, а впереди им ничего не светило, кроме каторжных работ.

— Ну все, спасибо. — Положив трубку, Корнилов обернулся к Селуянову. — Как авиация?



– Чего ты увязался за мной насильно? – встретил меня в штыки Альфонс Ничейный.

— Почему? — спросила она.

— Все в порядке, товарищ подполковник, прогревают моторы, — сказал тот, широко улыбаясь. — Насилу отыскали с аппаратурой. У землестроителей «кукурузник». А вертолетов нет.

Торбен не представлял, что ночью будет так трудно ускользнуть из дому. Он никогда не обращал внимания на то, что паркетный пол трещит, а дверь, ведущая в коридор, скрипит, и не думал, что потребуется настоящая ловкость, чтобы бесшумно взять в руки связку ключей и открыть замок. Несколько раз он, затаив дыхание, замирал и прислушивался, не проснулись ли родители и не вышли ли они из спальни.

– Да я тебя насквозь вижу! – ухмыльнулся я ему в лицо. – Как ни ловчи, тебе не удастся отбить у меня Ивонну.

Грейс выдержала взгляд матери и пожала плечами:

— Летим, летим, — весело пробормотал Игорь Васильевич в схватился за пальто. Шакутин тоже вскочил со стула, с удовлетворением потирая руки. Глаза его блестели.

Но ничего не случилось. В четверть первого он вышел из дому и помчался через город, сосредоточенный и готовый каждую минуту спрятаться в подворотне, если мимо будет проезжать полицейский патруль.

На липком от грязи каменном полу нас уселось человек девять, от ночного холода зуб на зуб не попадал. В теснотище повернуться было невозможно. Разговор крутился вокруг Игори, бывалые люди передавали слухи: климат ужасный, деревянные бараки пропитаны сыростью, охранники хуже лютых зверей…

— Ну, папа же не верит в призраков. И вообще все это глупости. Ой, смотри!

А потом они держали друг друга в объятиях.

— Это вы здорово про самолет! — гудел он. — Я тоже лыжник! Не раз замечал, что старая лыжня сквозь порошу темнеет. Если против солнышка глядеть. А ближе к весне, чуть солнце пригреет, все старые лыжни проступят, словно паутиной снег затянули.

Хорошо, что у Хопкинса хватило ума остаться. Надо быть последним идиотом, чтобы по доброй воле напроситься на верную гибель.

— Я не могу без тебя жить.