— Ну, а теперь «крепкое до слез»?

Он размышлял довольно долго и наконец сказал:

— Нет, это мне ничего не говорит. Какой-то распадающийся образ. Первое слово создает образ человека, которого ударили палкой по его стеклянной голове: знаете, как бьет музыкант, играющий на бутылках. А вот все остальное не производит вообще никакого впечатления. От такого ответа, — добавил он печально, — вам, наверное, мало толку.

— Нет-нет, вы превосходно отвечаете, — сказала я, подумав о том, что произойдет с электронной машиной, если запустить в нее всю эту белиберду. — Теперь последняя фраза: «Запах дремучего леса».

— Ну, — сказал он, воодушевляясь, — это легко. Это я сразу почувствовал, с первого прослушивания. Знаете цветные фильмы про собак или про лошадей? «Дремучий лес» — это, конечно, кличка собаки, она наполовину волк, наполовину лайка, и обязательно спасает своего хозяина трижды: первый раз от огня, второй — от наводнения и третий — от плохих людей; скорее всего, не от индейцев, а от белых охотников; по современной моде, в конце фильма собаку убивает жестокий охотник, и ее оплакивают, потом хоронят, возможно — в снегу. Панорамные съемки деревьев и озера. Закат. Экран постепенно гаснет.

— Прекрасно, — сказала я, бешено водя карандашом по бумаге. Некоторое время мы оба молчали — только скрипел карандаш. — А теперь вы меня простите, но я должна спросить, насколько, по вашему мнению, эти пять фраз подходят к пиву? Отвечайте: «очень подходит», «средне», «не очень подходит».

— Понятия не имею, — сказал он совершенно равнодушно. — Я не пью пива. Только виски. А для виски вся эта реклама не годится.

— Но как же так? — удивилась я. — Ведь вы указали на цифру шесть. Это значит, что вы пьете от семи до девяти бутылок в неделю.

— Вы хотели, чтобы я указал на какую-нибудь цифру, — объяснил он, — а шесть — мое любимое число. Я даже заставил хозяина изменить номер нашей квартиры. Она раньше была номер один. Кроме того, мне было скучно, хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Значит, я не смогу использовать ваши ответы, — рассердилась я, на мгновение забыв, что с самого начала не относилась серьезно к этому интервью.

— Но они вам понравились, — сказал он с едва заметной улыбкой. — Признайтесь, все остальные интервью были безумно скучными. Я по крайней мере внес разнообразие в вашу работу.

Я почувствовала раздражение. Я его жалела, считала, что он на грани душевного расстройства, а он, оказывается, с самого начала разыгрывал спектакль. Мне оставалось либо встать и уйти, тем самым выразив свое неудовольствие, либо признать, что он прав. Я нахмурилась, не зная, что делать. Но в этот момент отворилась входная дверь и раздались голоса.

Он выпрямился, напряженно вслушиваясь, потом снова прислонился к стене.

— Это Фиш и Тревор, мои соседи, — сказал он. — Тоже порядочные зануды. Тревор зануден, как все матери: он ужаснется, когда увидит, что я сижу без рубашки в комнате с такой классной девицей.

Я услышала, как в кухне ставят на стол бумажные пакеты, потом кто-то басом сказал: «Господи, ну и жара на улице».

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказала я, понимая, что, если соседи у него такие же, как он сам, мне придется нелегко.

Собрав свои бумаги, я встала, но тут снова раздался прежний бас: «Эй, Дункан, хочешь пива?» — и в дверях появился бородатый молодой человек.

— Значит, вы все-таки пьете пиво? — воскликнула я.

— Значит, пью. Простите. Мне просто не хотелось отвечать на остальные вопросы. Надоело. К тому же я уже сказал все, что хотел. Знакомься, Фиш, — обратился он к бородатому, — это девочка из сказки про трех медведей.

Я натянуто улыбнулась. На девочку из сказки «Три медведя» я вовсе не похожа.

Над первой головой в дверях появилась вторая. Второй сосед Дункана был бледен, светловолос и лысоват, голубоглаз и имел греческий нос. Увидев меня, он раскрыл рот.

Пора было уходить.

— Спасибо, — сказала я любезно, но холодно, обращаясь к сидевшему на кровати Дункану. — Вы мне очень помогли.

Он ответил мне самой настоящей улыбкой, и я пошла к двери. Молодые люди в тревоге попятились. Дункан закричал мне вслед:

— А чего ради вы занимаетесь подобной чепухой? Я думал, на такую работу идут только домашние хозяйки, толстые и немытые!

— Ну… — начала я, стараясь принять достойный вид и совсем не собираясь объяснять, что на самом деле мои обязанности… хм, интереснее. — Надо же как-то зарабатывать на хлеб. Чем еще может заниматься в наше время женщина с гуманитарным образованием?

Выйдя на улицу, я посмотрела на свои бумаги. При солнечном свете стало видно, что мои записи в анкете невозможно прочесть: страница была покрыта неразборчивыми каракулями.

7

Строго говоря, мне не хватало еще полутора интервью, но для того, чтобы написать отчет и внести в анкеты необходимые изменения, материала было уже достаточно. Кроме того, мне хотелось принять ванну и переодеться, прежде чем идти к Питеру, а опрос занял больше времени, чем я ожидала.

Я вернулась домой и бросила анкеты на кровать; поискала Эйнсли, но ее не было дома. Взяла полотенце, мыло, зубную пасту, щетку, надела халат и пошла вниз. В нашей квартире нет ванной, чем и объясняется низкая квартплата. Возможно, дом был построен еще до того, как начали устанавливать ванны в каждой квартире, а тогда, должно быть, считали, что слугам ванная комната не нужна. Так или иначе, мы вынуждены пользоваться ванной этажом ниже, и иногда это заметно осложняет нашу жизнь. Эйнсли всегда оставляет ванну невымытой, и наша хозяйка считает это личным оскорблением. Она раскладывает на видных местах всякие деодоранты, средства для мытья ванн, щетки и губки; но Эйнсли не понимает этих намеков — зато я чувствую себя неловко. Иногда я специально спускаюсь вниз, чтобы вымыть ванну за Эйнсли.

Я хотела полежать в теплой воде, но едва успела смыть с себя дневной налет пыли и копоти, как хозяйка, принялась кашлять и шелестеть платьем за дверью ванной. Это у нее такой способ меня поторопить: она никогда не стучит и не просит. Я вернулась наверх, оделась, выпила чаю и отправилась к Питеру. Дагерротипы провожали меня своими блеклыми глазами, поджав губы и уткнувшись подбородками в стоячие воротники.

Обычно мы шли в какой-нибудь ресторан, а если нет, то мне полагалось по дороге к Питеру купить что-нибудь на обед в одной из тех маленьких грязноватых лавок, которые еще встречаются в старых жилых кварталах. Он, конечно, мог бы заехать за мной в своем фольксвагене, но подобные мелкие просьбы раздражают его, а кроме того, мне не хочется давать хозяйке слишком много пищи для размышлений. На этот раз я не знала, пойдем ли мы куда-нибудь обедать — Питер ничего не сказал по телефону, — и на всякий случай заглянула по дороге в лавку. С похмелья после вчерашнего празднования у него, наверное, будет болеть голова, и едва ли ему захочется по-настоящему обедать.

Питер живет не настолько далеко от нас, чтобы стоило ехать туда городским транспортом: это на юг от нашего квартала и на восток от университета, в убогом, запущенном районе, который в ближайшие несколько лет должен преобразиться, украсившись высотными зданиями. Несколько таких зданий уже построено, а то, в котором живет Питер, все еще строится. Питер — единственный, кто уже вселился в него; он платит сейчас только треть будущей квартирной платы. Ему удалось снять квартиру на таких условиях, потому что он занимался оформлением договоров и познакомился с человеком, связанным со строительной фирмой. Питер только начинает свою адвокатскую карьеру: сейчас он стажируется и еще не получает баснословных гонораров (на полную плату за такую квартиру у него не хватило бы денег), но фирма, в которой он работает, небольшая, и он быстро идет в гору.

Все лето, приходя к Питеру, я пробиралась между рядами бетонных плит, стоящих перед входом, обходила разные предметы, затянутые пыльным брезентом, перелезала через кадки с раствором, приставные лестницы, штабеля водопроводных труб, сложенных на лестничных площадках. Лифты и сейчас еще не работают. Иногда строители останавливали меня — не зная про Питера и его квартиру, они настаивали, что здесь никто еще не живет, и принимались спорить о том, существует ли мистер Уолендер или он мне приснился; однажды мне пришлось вести рабочих на седьмой этаж, чтобы показать им Питера, так сказать, во плоти. Я знала, что сегодня, в субботу, да еще в пять часов вечера, никто меня не остановит. Скорей всего — по случаю праздника — строители вообще сегодня не работают. Да и в будни на этой стройке, по-моему, не особенно торопятся. Питера это вполне устраивает. Не так давно началась какая-то забастовка по случаю увольнения части рабочих, и это приостановило строительство. Питер надеется, что забастовка затянется: чем дольше будут строить здание, тем дольше он сможет жить в нем за треть квартплаты.

В основном здание закончено, недоделаны только всякие мелочи. Стекла уже вставлены, и на них намалеваны мелом какие-то знаки, чтобы во время работы никто не принимал окна за пустые ниши. Несколько недель назад поставили стеклянные двери, и Питер заказал для меня комплект ключей — не для моего удобства, а по необходимости, потому что система звонков и электрических замков еще не работает. Внутри здания пока не наведена косметика, которая придаст ему роскошный вид: бетонные полы еще не прикрыты плиткой, стены не оделись краской, не обросли зеркалами и абажурами. Повсюду видна простая и грубая плоть здания — Цемент, штукатурка, картон, — из которой торчат, словно оборванные нервы, концы проводов. Я осторожно поднялась по лестнице, стараясь не касаться грязных перил; в моей памяти выходные дни теперь постоянно связываются с запахом свеженапиленных досок и сухого цемента. На лестничных площадках я проходила мимо зияющих дверных проемов будущих квартир: двери еще не навесили. Подниматься было высоко; дойдя наконец до седьмого этажа, я запыхалась. Скорей бы начали работать лифты!

Квартира Питера, конечно, уже отделана: он даже бесплатно не стал бы жить без настоящих полов и электричества. Знакомый Питера использует его квартиру в качестве рекламного образца, то есть время от времени показывает ее будущим съемщикам, всегда предварительно предупреждая Питера по телефону. Питера это ничуть не смущает: он редко бывает дома и ничего не имеет против того, чтобы чужие люди осматривали его жилище.

Я открыла дверь, вошла и положила покупки в холодильник. В ванной текла вода, и я поняла, что Питер принимает душ; он это делает довольно часто. Я зашла в гостиную и выглянула в окно. Квартира расположена недостаточно высоко, чтобы из окон открывался хороший вид на озеро или на город — виден лишь лабиринт грязных улочек и вытянутых двориков, — и в то же время не так низко, чтобы видеть, чем занимаются люди на этих улочках и во дворах.

В гостиную Питер пока еще мало что купил: комплект — диван и кресло в стиле «датский модерн» — и стереопроигрыватель, — вот, собственно, и все. Он говорит, что лучше подождать, и со временем купить хорошие вещи, чем обставлять сейчас квартиру дешевыми вещами, которые ему не нравятся. Я думаю, он прав; однако сразу видно, что мебели не хватает: диван и кресло выглядят затерявшимися и одинокими в большой пустой комнате.

Когда надо ждать, я всегда нервничаю и расхаживаю взад и вперед. Зайдя в спальню, я и там тоже выглянула из окна, хотя вид оттуда точно такой же. Питер считает, что спальня у него обставлена почти полностью; на мой вкус она все же пустовата. На полу здесь лежит огромная баранья шкура; кровать простая, массивная и тоже большая; никак не скажешь, что кровать куплена в комиссионном магазине, — она в превосходном состоянии; постель всегда аккуратно прибрана. Еще в спальне стоит строгий квадратный письменный стол из темного дерева и обитое кожей вращающееся кресло — конторское на вид, но, по словам Питера, очень удобное для работы; это кресло он тоже купил в комиссионном магазине. На столе лампа, комплект чистой бумаги разного формата, набор карандашей и ручек, и стоящий в рамке портрет Питера, сделанный на церемонии вручения диплома. На стене над столом висит небольшой стеллаж: на нижней полке — юридические справочники, на верхней — детективные романы в мягкой обложке, а посредине — разные книги и журналы. Сбоку от стеллажа прибита доска с крючками, на которых размещена его коллекция оружия: две винтовки, пистолет и несколько ужасного вида ножей. Он не раз говорил мне, как все это в точности называется, но я никак не могу запомнить. Не видела, чтобы Питер пользовался своим оружием; впрочем, в городе, конечно, оно ему ни к чему. Кажется, он часто ходил на охоту со своими старыми друзьями.

Там же висят фотоаппараты Питера; их стеклянные глазища закрыты кожаными футлярами. На двери шкафа — большое зеркало; в шкафу — вся одежда Питера.

Он, должно быть, услышал, что я хожу по квартире, и крикнул из ванной:

— Мэриан? Это ты?

— Я! — отозвалась я. — Привет.

— Привет! Найди себе чего-нибудь выпить. И мне тоже — джин с тоником, ладно? Я сейчас выйду.

Я знала, что где лежит. В буфете у Питера целая полка уставлена напитками. А в холодильнике всегда есть лед. Я пошла на кухню и тщательно приготовила напитки, не забыв положить лимон, который Питер очень любит. Приготовление напитков занимает у меня ужасно много времени: я не умею отмерять на глаз.

Я слышала, как замолчал душ; потом раздались шаги, и, обернувшись, я увидела Питера, стоящего в дверях, — он завернулся в красивое синее полотенце, волосы у него были мокрые.

— Привет! — сказала я. — Твой джин на столе.

Не отвечая, он шагнул ко мне, забрал мой стакан, выпил треть моего коктейля и поставил стакан на стол у меня за спиной. Потом обнял меня.

— Ты мне все платье намочишь, — тихо сказала я.

Я погладила его по спине. Рука у меня была холодная от ледяных стаканов, но он не вздрогнул. После душа его кожа казалась упругой и теплой. Он поцеловал меня в ухо и сказал:

— Пойдем в ванную.



Я смотрела на пластиковую занавеску, висящую вокруг ванны; по ней, на серебряном фоне, плавали розовые лебеди — парочками, между белыми листьями водяных лилий. Занавеска была совсем не во вкусе Питера, он купил ее второпях, потому что каждый раз, когда он принимал душ, вода заливала пол, а поискать хорошую занавеску было некогда; эта оказалась наименее броской. Я размышляла о том, что заставило его тащить меня в ванную. Мне сразу не понравилась эта идея — я предпочитаю кровать; но, даже зная, что в ванне будет тесно, неудобно и жестко, я не стала возражать: мне казалось, что после женитьбы Тригера я должна проявить к Питеру особое сочувствие. Впрочем, я положила в ванну поролоновый коврик, чтобы было не так жестко.

Я ожидала, что Питер будет сегодня расстроен, но, хотя он казался немного не в себе, я бы не сказала, что он расстроен. Зачем же ему понадобилось лезть со мной в ванну? Я стала припоминать два предыдущих несчастья, две предыдущих женитьбы. После первой была баранья шкура на полу в спальне, а после второй — колючее одеяло на лужайке за городом, куда мы ехали на машине четыре часа; я чувствовала себя очень неловко, потому что боялась фермеров и коров. Теперь — ванна; наверное, тут есть какая-то закономерность. Может быть, это попытка сохранить юношескую непосредственность, своего рода мятеж против унылой перспективы находить по утрам в раковине мокнущие чулки, а на сковородке — застывший жир? Некоторая отчужденность Питера во время этих выходок наводила меня на мысль, что он повторяет поступки какого-то понравившегося ему литературного героя, но какого — я так и не выяснила. Лужайку он мог вычитать в охотничьем рассказе, в каком-нибудь журнале для мужчин; я помню, что он тогда надел клетчатую куртку. Баранья шкура — это, вероятно, из журнала подороже, что-нибудь о страстных свиданиях в фешенебельной мансарде. Но ванна? Может, это из детективов, которые он читает для того, чтобы, как он говорит, «уйти от мира»? Но тогда в ванне нужно было кого-то утопить. Какую-то женщину. Получилась бы замечательная картинка для обложки: совершенно голая женщина под тонким слоем воды, а на поверхности воды (в нужном месте, чтобы пропустила цензура) — резиновый утенок, или кусок мыла, или пятно крови и распущенные волосы; круглится холодный край ванны, и тело женщины кажется целомудренным, как лед (только потому, что оно мертво), а ее открытые глаза глядят прямо на читателя. Ванна вместо гроба. Мне вдруг представилось, что мы заснули и случайно включилась теплая вода, а мы этого не заметили и захлебнулись. Вот будет сюрприз для знакомого Питера, когда он явится сюда с очередным клиентом! Вода по всей квартире, а в ванной — пара обнаженных трупов, застывших в последнем объятии. «Самоубийство, — скажут клиенты. — Несчастная любовь». И летними ночами наши призраки будут скользить по коридорам квартир фирмы «Брэнтвью апартментс» — по холостяцким квартирам, по двухкомнатным, по квартирам класса люкс, — два призрака, завернувшиеся в большие полотенца…

Мне надоело смотреть на лебедей, и я повернула голову и взглянула на изогнутый серебряный носик душа. Я чувствовала запах волос Питера, чистый мыльный запах. Он всегда пахнет мылом, не только сразу после душа. Вообще-то этот запах напоминает мне о врачах и дантистах, но, когда от Питера так пахнет, мне нравится. Лосьоны и одеколоны, которыми некоторые мужчины пользуются как духами, он не признает.

Его рука, расчерченная рядами волосков, лежала у меня на плече. Рука чем-то напоминала все остальное в этой ванной комнате: это была чистая, белая, новая рука с необычайно гладкой для мужчины кожей. Лица Питера я не видела, потому что он уткнулся носом мне в плечо, но я попыталась его вообразить. Клара назвала Питера красавцем; красота, наверное, и привлекла меня к Питеру. На Питера обращают внимание не потому, что у него особенно энергичные или оригинальные черты лица, а потому, что он — заурядность, доведенная до совершенства: у него моложавое ухоженное лицо с рекламы сигарет. Иногда, скользя взглядом по лицу Питера, я ищу на нем какую-нибудь родинку, или бородавку, или обветренность — что-нибудь, на чем взгляд мог бы остановиться, — но тщетно.

Мы познакомились с ним на пикнике, которым я отметила окончание университета: его привел какой-то мой приятель, и мы сидели вдвоем под деревом и ели мороженое. Держался он довольно чопорно, расспрашивал меня о моих планах. Я рассуждала о своей будущей карьере, причем делала вид, что будущее видится мне вполне определившимся; позже он мне признался, что ему понравились моя независимость и мой здравый смысл: он увидел во мне девушку, которая не станет посягать на его свободу. Он сказал, что недавно рассорился с девицей «противоположного типа». На этой основе начали строиться наши отношения; меня они устраивали. Мы верили в искренность друг друга и, следовательно, прекрасно ладили. Конечно, мне приходилось приспосабливаться к его настроениям, но с мужчинами иначе невозможно; отгадать же его настроение было совсем не трудно. Наши летние встречи были приятны и скоро вошли в привычку, а поскольку виделись мы только по выходным, на гладкой поверхности наших отношений не успело появиться ни одной царапины.

Однако мое первое посещение его квартиры чуть не оказалось последним. Он обрабатывал меня при помощи проигрывателя и брэнди, считая, что делает это искусно и учтиво, и я позволила ему заманить меня в спальню. Мы поставили бокалы на стол, но чуть позже Питер, пытаясь продемонстрировать свою ловкость, принял чересчур замысловатую позу, сбросил один из бокалов на пол и разбил его.

— Черт с ним, — сказала я и, наверное, совершила дипломатическую ошибку; Питер включил свет, принес веник и совок и смел все осколки, аккуратно подбирая куски стекла, — точно голубь, собирающий крошки. Атмосфера вечера погибла безвозвратно. Мы вскоре попрощались, несколько раздраженно, и он не звонил мне больше недели. Сейчас, конечно, все обстоит гораздо лучше.

Питер потянулся и зевнул, больно прижав меня к ванне. Я поморщилась и осторожно высвободила руку.

— Ну как? — небрежно спросил он, коснувшись губами моего плеча. Он всегда меня спрашивает.

— Чудесно, — пробормотала я. Неужели он сам не чувствует? Когда-нибудь я скажу: «Ужасно». Хотя бы для того, чтобы посмотреть, какую он скорчит мину. Но я заранее знала, что он мне просто не поверит. Я погладила его по мокрым волосам, почесала ему шею; он это любит, в умеренных дозах.

Может быть, объятия в ванне должны были служить выражением какого-то аспекта его личности? Я стала размышлять, пытаясь подобрать аспект. Аскетизм? Современный вариант власяницы и ложа с гвоздями? Умерщвление плоти? Но все это не свойственно Питеру; он любит удобства, а кроме того, в ванне умерщвлялась не его плоть, а моя. Или, может быть, это проявление бесшабашного юношеского задора, как некоторые любят прыгнуть вдруг в бассейн в полном облачении или на вечеринке надеть что-нибудь нелепое на голову? Но и это к Питеру совсем не подходило. Хорошо, что теперь уже все его старые друзья женаты: а то в следующий раз мне, возможно, пришлось бы лезть в стенной шкаф или устраиваться в кухонной раковине.

А может быть — и от этой мысли я похолодела — он таким образом выражает свое представление о моей личности? Передо мной открылась череда новых гипотез: может, на самом деле он относится ко мне, как к туалетному приспособлению? Что он вообще обо мне думает?

Он накручивал на пальцы мои волосы.

— Представляю, как роскошно ты выглядела бы в кимоно, — прошептал он. Он укусил меня в плечо, и я поняла, что мне предлагается предаться легкомысленному веселью: обычно Питер не кусается.

Я ответила тем же — укусила его в плечо, а потом, убедившись, что рычаг по-прежнему находится в положении «душ», коснулась крана пальцами правой ноги (они у меня очень подвижные) и включила холодную воду.

8

В половине девятого мы поехали на свидание с Леном. Настроение у Питера переменилось, но я еще не определила, в каком направлении, и потому в машине не пыталась разговаривать. Питер не отрывал глаз от дороги, но повороты делал слишком резко и то и дело бормотал проклятия в адрес других водителей. Он не пристегнул ремень,

Хотя я заверила Питера, что Лен должен ему понравиться, он был сначала недоволен, что я устроила эту встречу.

— Откуда он взялся? — настороженно спросил он.

Любого другого на его месте я заподозрила бы в ревности. Но Питер не из ревнивых.

— Он мой старый приятель, по колледжу, — сказала я, — только что вернулся из Англии. По-моему, он там работал режиссером на телевидении.

Я знала, что до режиссера Лен не поднялся, но должности и титулы производят на Питера впечатление. По моему плану, Лен должен был отвлечь Питера от мрачных размышлений, и я хотела, чтобы вечер прошел приятно.

— А, — сказал Питер, — представитель мира искусства. Наверное, гомосексуалист.

Мы сидели на кухне и ели горошек с копченым мясом — одно из тех блюд, которые продаются в замороженном виде и приготовляются в течение трех минут. Питер решил, что идти обедать в ресторан бессмысленно.

— Вовсе нет, — сказала я, вступаясь за Лена. — Совсем наоборот.

Питер отодвинул тарелку.

— Неужели ты не можешь хоть раз приготовить что-нибудь из настоящих продуктов? — сказал он с раздражением.

Я обиделась; обвинение было необоснованным. Я люблю готовить, но специально стараюсь пореже готовить у Питера, чтобы он не воспринял это как угрозу его холостяцкой жизни. И раньше ему всегда нравилось копченое мясо. А питательных веществ в нем вполне достаточно. Я чуть не ответила резкостью, но сдержалась. Все ж таки Питера вчера постиг удар; и я спросила:

— Как прошла свадьба?

Он простонал, откинулся на спинку стула, закурил сигарету и уставился на стену с непроницаемым выражением лица. Потом встал и налил себе еще джина с тоником. Он попытался было пройтись взад и вперед по кухне, но места было маловато, и он снова уселся.

— Боже, — сказал он, — бедный Тригер. У него был такой несчастный вид. И как его угораздило влипнуть?

Питер произнес бессвязный монолог, в котором Тригер сравнивался то с последним из могикан (благородным и свободным), то с последним из динозавров (погубленных судьбой и мелкими конкурентами), то с последним из дронтов (не сообразившим вовремя удрать). Потом он накинулся на невесту, обвиняя ее в хищнических инстинктах и в том, что из-за нее беднягу Тригера теперь засосет быт (я представила себе невесту в виде пылесоса); наконец Питер закончил свою речь несколькими мрачными предсказаниями относительно своего будущего одиночества. Под одиночеством он понимал отсутствие друзей-холостяков.

Я доела горошек. Я уже дважды слышала эту речь и знала, что отвечать на нее не следует. Если я соглашусь, он еще больше расстроится; а если не соглашусь, заподозрит, что я на стороне невесты. В первый раз я пыталась его развеселить и ободрить при помощи афоризмов. «Что сделано, то сделано, — сказала я тогда. — И может быть, все обернется к лучшему. В конце концов, невеста не из колыбели его выкрала. Ему ведь, кажется, двадцать шесть?» — «Это мне двадцать шесть», — угрюмо ответил Питер.

Так что на этот раз я промолчала, порадовавшись про себя, что Питеру удалось произнести свою речь в самом начале вечера. Я встала и подала ему мороженое; Питер воспринял это как знак сочувствия и, обняв меня за талию, грустно прижался ко мне.

— Господи, Мэриан, — сказал он, — не знаю, что я стал бы делать, если бы ты не поняла меня. Редкая женщина способна такое понять, но ты все понимаешь.

Пока он ел мороженое, я стояла рядом и гладила его по голове.

Мы, как обычно, оставили машину на боковой улочке позади «Парк-Плаза». Ступив на тротуар, я взяла Питера под руку, и он посмотрел на меня сверху вниз и рассеянно улыбнулся. Я тоже улыбнулась ему (я была рада, что он уже не такой бешеный, каким был в машине), и тогда другой рукой он погладил мои пальцы, лежавшие у него на локте. Я подумала, может, мне теперь тоже погладить его по руке, но поняла, что тогда он захочет опять погладить мои пальцы, и для этого ему придется выдернуть свою руку из-под моей — так школьники играют на переменке. Я просто нежно сжала его локоть.

Мы дошли до подъезда, и Питер, как всегда, распахнул передо мной стеклянную дверь. Питер очень тщательно соблюдает правила этикета; он и дверцы машины для меня открывает — иногда мне кажется, что он вот-вот щелкнет каблуками.

Пока мы ждали лифт, я смотрела на наше отражение в огромном зеркале. Питер надел костюм спокойных тонов — летние зеленовато-коричневые брюки и пиджак, покрой которого подчеркивал его подтянутую, спортивную фигуру. Носки и прочие детали туалета были тщательно подобраны по цвету.

— Наверное, Лен уже пришел, — сказала я, поглядывая на свое отражение и обращаясь к отражению Питера в зеркале.

Я подумала, что по росту мы как раз прекрасно подходим друг другу.

Спустился лифт, и Питер велел лифтеру — девушке в белых перчатках — отвезти нас на крышу; мы плавно взлетели. «Парк-Плаза» — гостиница, на крыше которой устроен бар, одно из любимых мест Питера, когда ему хочется спокойно посидеть и выпить; потому-то я и предложила Лену прийти сюда. Здесь поневоле вспоминаешь, что в мире существуют и вертикали, — живя в городе, о них по большей части забываешь. В отличие от многих других баров, темных, как канализационный люк, в «Парк-Плаза» светло и чисто. Тут никто особенно не напивается, и, когда хочешь поговорить, не приходится орать: в этом баре нет ни оркестра, ни певца. Кресла удобные, интерьер стилизован под восемнадцатый век, все бармены знают Питера. Эйнсли рассказывала мне, что однажды там при ней кто-то заявил, что сейчас покончит с собой — спрыгнет с крыши и разобьется; но вполне возможно, она это выдумала.

Мы вошли; народу было немного, и я сразу заметила Лена, сидящего за одним из черных столов. Я представила его Питеру; они пожали друг другу руки, Питер — резко, Лен — дружелюбно. Тотчас появился официант, и Питер заказал еще два джина с тоником.

— Рад видеть тебя, Мэриан, — сказал Лен, наклоняясь через стол и целуя меня в щеку; эту манеру Лен, должно быть, завел в Англии, потому что прежде он такого не делал. Он немного растолстел.

— Ну, как Англия? — спросила я. Мне хотелось, чтобы он что-нибудь рассказал и развлек Питера, у которого был очень необщительный вид.

— Нормально. Народу только много. Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из наших. В конце концов начинаешь сомневаться — стоило ли ехать в Англию, чтобы толкаться там среди всяких туристов. Под конец, впрочем, мне не хотелось уезжать оттуда, — сказал он, оборачиваясь к Питеру. — Как раз наклевывалась хорошая работа и вообще дела пошли в гору. Но когда женщины начинают слишком интересоваться тобой, приходится глядеть в оба. Им бы только замуж выйти. Тут правило такое: выстрелил — и беги. Хватай с налету и спасайся, пока тебя не сцапали, — он улыбнулся, сверкнув превосходно вычищенными зубами.

Питер заметно повеселел.

— Мэриан говорит, вы работаете на телевидении, — сказал он.

— Верно, — сказал Лен, рассматривая квадратные ногти на своих непропорционально больших руках. — В данный момент я не при деле, но наверняка что-нибудь найду. Здесь нужны люди моей квалификации — для программы новостей. Нашему телевидению давно не хватает хорошего комментатора новостей, по-настоящему хорошего. К сожалению, когда хочешь делать что-нибудь действительно стоящее, приходится без конца сражаться с бюрократами.

Питер явно повеселел; наверное, он решил, что человек, интересующийся проблемой комментирования новостей, не может быть гомосексуалистом.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моего плеча, и обернулась. За мной стояла девушка, которую я никогда прежде не видела. Я открыла было рот, чтобы спросить, что ей нужно, но тут Питер сказал:

— Да это Эйнсли! Ты мне не говорила, что она тоже придет.

Я снова поглядела; это действительно была Эйнсли.

— Ничего себе, Мэриан, — сказала она шепотом, словно ее потрясла обстановка, — тут, оказывается, настоящий бар! Что, если у меня спросят свидетельство о рождении?

Лен и Питер встали. Скрепя сердце я представила ей Лена. Эйнсли села в четвертое, свободное кресло за нашим столом. С лица Питера не сходило изумленное выражение. Он уже встречался с Эйнсли, и она ему не понравилась: считал, что голова ее полна, как он выразился, «всякой радикальной белиберды»; это потому, что она прочла ему лекцию об «освобождении либидо». Питер придерживается консервативных взглядов. Эйнсли обидела его, назвав какое-то из его убеждений «общим местом», а он отомстил ей, назвав какой-то из ее тезисов «дикарским». Увидев Эйнсли в баре, Питер, по-моему, догадался, что она что-то затевает, но не хотел переходить в наступление, не выяснив, что именно. Ему нужны были улики.

Появился официант, и Лен спросил у Эйнсли, что она будет пить. Она поколебалась, потом нерешительно сказала:

— А нельзя ли мне… просто стакан лимонада?

Лен наградил ее ослепительной улыбкой.

— Я знал, что у тебя новая соседка, Мэриан, — сказал он, — но ты мне не говорила, что она такая молоденькая!

— Я за ней присматриваю, — сказала я хмуро, — меня просили ее родственники.

Я ужасно разозлилась на Эйнсли; она поставила меня перед очень неприятным выбором: выдать ее, объяснив Лену, что она на несколько месяцев старше меня и уже кончила колледж, или промолчать и таким образом принять участие в этом надувательстве. Я прекрасно знала, почему Эйнсли пришла в бар: она надеялась использовать Лена для своей затеи и — чувствуя, что ей нелегко будет заставить меня познакомить их, — решила осмотреть его, явившись без приглашения.

Официант принес Эйнсли лимонад. Я удивилась, как это он не спросил, сколько ей лет, но, очевидно, опыт подсказал ему, что несовершеннолетняя девица не решится войти в бар в подобном наряде и заказать лимонад, — и, значит, на самом деле Эйнсли вправе сидеть за нашим столом. Скорее уж подозрение у официантов вызывают подростки, одетые по-взрослому, а Эйнсли трудно было в этом обвинить: она откопала где-то и напялила на себя ситцевое летнее платьице, которого я никогда не видала, — беленькое, с розовыми и голубыми квадратиками и с гофрированным воротником. Волосы она убрала назад и завязала розовым бантом, а на руку надела позванивающий серебряный браслет. Грим на ней был почти незаметен, глаза подведены чуть-чуть, так что они казались еще круглее, синее и больше, чем обычно, а свои длинные овальные ногти она принесла в жертву — обкусала до мякоти, как это делают школьницы. Ясно было, что Эйнсли пустилась во все тяжкие.

Лен разговаривал с ней, задавал вопросы, пытаясь расшевелить ее. Она пила лимонад маленькими глотками, отвечала кратко и нерешительно. Она явно боялась завраться и опасалась Питера. Однако, когда Лен спросил, чем она занимается, она ответила правду.

— Я работаю в фирме электрических зубных щеток, — сказала она и трогательно, очень правдоподобно покраснела. Я поперхнулась.

— Прошу прощения, — сказала я. — Мне надо выйти на террасу подышать.

На самом деле мне надо было решить, что делать. Я не могла позволить ей окрутить Лена — это было бы нечестно по отношению к нему. Эйнсли, должно быть, почувствовала мои сомнения и наградила меня предостерегающим взглядом.

Выйдя на террасу перед баром, я положила локти на парапет, достававший мне почти до ключиц, и поглядела на город. Внизу бежал поток огней; достигнув черной кляксы — то есть парка, — поток раздваивался и огибал кляксу справа и слева; другой поток огней пересекал его и уходил в темноту. Что мне делать? Да и мое ли это дело? Вмешавшись, я нарушу неписаный кодекс, и Эйнсли как-нибудь мне отомстит, как-нибудь доберется до Питера. В таких делах она мастерица.

Далеко на горизонте, на востоке, вспыхнула зарница. Приближалась гроза.

— Прекрасно, — сказала я вслух. — Гроза очистит воздух.

Если я не собираюсь предпринять решительных действий, надо взять себя в руки, чтобы случайно не ляпнуть чего-нибудь. Я прошлась взад и вперед по террасе, готовясь к возвращению в бар и с некоторым удивлением обнаружив, что слегка пошатываюсь.

Подойдя к столу, я увидела против моего стула полный бокал: официант принес новый заказ. Питер был занят разговором с Леном и едва заметил мое возвращение. Эйнсли молчала, потупясь и играя с кубиком льда в стакане лимонада. Я оглядела ее и решила, что это последнее достижение Эйнсли по части метаморфоз напоминает большую витринную рождественскую куклу с гладкой, как резина, моющейся кожей, со стеклянными глазами и блестящими волосами. В бело-розовом платье.

Я настроилась послушать Питера; голос его шел словно издалека и рассказывал какую-то историю — кажется, про охоту. Я знала, что Питер раньше любил охотиться, особенно со своими старыми друзьями, но он почти ничего не рассказывал мне об этом, лишь сказал однажды, что они убивали только ворон, сурков и других мелких вредителей.

— Я выстрелил в ближайшего — бах! Попал с первого раза, прямо в сердце. Остальные разбежались. Я его подобрал, и Тригер говорит: «Знаешь, как их разделывают? Разрезают брюхо, встряхивают как следует, и все кишки сами вываливаются». Я выхватил нож, хороший нож, немецкой стали, и рассек ей брюхо — это была самка — потом взял ее за ноги и тряхнул хорошенько, вроде как хлыст, а из нее как полетит вся эта гадость! Кишки, кровь — черт знает что, во все стороны! Меня с головы до ног обрызгало, на каждом дереве кроличьи кишки висят, ветки политы кровью сверху донизу…

Он засмеялся. Лен осклабился. У Питера был совсем чужой голос — голос, которого я не узнавала. «Воздерживайтесь!» — мелькнуло у меня: это память предупреждала, что алкоголь может помешать мне правильно относиться к Питеру.

— Ну и смеху было! К счастью, у нас с Тригером были с собой фотоаппараты, и мы сделали пару неплохих снимков всего этого кошмара. Кстати, я хотел тебя спросить, ты, наверное, сталкивался по работе с фотокамерами разных марок… — и они принялись обсуждать японские объективы.

Мне казалось, что Питер говорит все громче и быстрее; за его речью невозможно было уследить, и я перестала слушать и мысленно представила себе эту сцену в лесу. Я видела ее, как слайд на экране: краски светились необычайно ярко — голубое небо, коричневая земля, красное на зеленом. Питер в клетчатой рубашке и с ружьем на плече стоял спиной ко мне. Вокруг него толпились друзья — друзья, которых я никогда не видела; забрызганные кровью, смеющиеся лица были ярко освещены лучами солнца, падавшими сквозь листву неизвестных мне деревьев, залитых кровью. Крольчиху я не видела.

Я склонилась над черным столом, опершись о него локтями. Мне хотелось, чтобы Питер обернулся ко мне, хотелось услышать его обычный голос; но Питер на меня не глядел. Я стала рассматривать отражения Питера, Лена и Эйнсли на полированной поверхности стола; они скользили по черному лаку, словно плавали в воде. Подбородки подавляли все прочие черты лица; глаз Питера и Лена вообще не было видно, отражались только глаза Эйнсли, смотревшей в свой лимонад. Через некоторое время я с удивлением заметила, что на столе возле моей руки появилась небольшая лужица. Я потрогала ее пальцем и немного размазала по столу и только после этого с ужасом поняла, что это слеза. Я плакала! Что-то во мне закружилось, панически заметалось — словно проглоченный случайно головастик. Я была на грани скандала и истерики, но никак не могла себе это позволить.

Я поднялась, прошла через бар, осторожно обходя, другие столы, и, стараясь не привлекать к себе внимания, вошла в дамскую уборную. Убедившись, что, кроме меня, там никого нет (я не могла плакать при свидетелях), я заперлась в розовой кабинке и несколько минут рыдала. Я не понимала, почему плачу и что со мной происходит; прежде ничего такого со мной не случалось, и мне казалось, что все это просто нелепо. «Возьми себя в руки, — шептала я. — Не дури». В кабинке висел ролик туалетной бумаги; беспомощный, беленький, мохнатый, он смотрел на меня и молча ждал, чтобы я перестала плакать. Я оторвала клочок бумаги и высморкалась.

Появились чьи-то туфли. Я внимательно осмотрела их через щель под дверью моей кельи и решила, что это туфли Эйнсли.

— Мэриан, — позвала она. — Что с тобой?

— Ничего. — Я вытерла глаза и вышла. — Ну как? — спросила я как можно спокойнее. — Прицелилась?

— Пока нет, — бесстрастно ответила она. — Мне еще надо присмотреться к нему. Ты, конечно, ему ничего не скажешь?

— Вероятно, не скажу, — призналась я. — Хотя это, по-моему, нечестно. Все равно что ловить птиц на клей или приманивать рыбу светом и бить ее острогой.

— Я не собираюсь его бить! — возразила Эйнсли. — Ему совсем не будет больно. — Она сняла свой розовый бант и причесалась. — А что с тобой случилось? Я видела, как ты расплакалась.

— Ничего, — сказала я. — Ты знаешь, что я плохо переношу спиртное. И потом, сегодня слишком влажно для меня.

Теперь я уже вполне владела собой. Мы вернулись за стол. Питер не умолкая рассуждал о разных методах автопортретирования: при помощи зеркала, при помощи автоспуска, который позволяет нажать затвор, а потом отбежать и принять нужную позу, и при помощи дистанционного управления — электрического или светового. Лен изредка прерывал его, сообщая разные сведения о способах фокусировки; через несколько минут после моего возвращения он на секунду замолчал и посмотрел на меня как-то странно — как будто с разочарованием; потом снова заговорил о том же.

Что он хотел этим взглядом сказать? Я посмотрела сначала на Лена, потом на Питера, и он улыбнулся мне, не прерывая фразы, — ласково, но как-то отчужденно; тогда я, кажется, поняла. Питер использовал меня в качестве декорации, безмолвной, но добротной декорации, этакого картонного силуэта. Он не забыл обо мне, как мне, вероятно, показалось (может быть, из-за этого я и сбежала в туалет?); нет, он искал во мне поддержку! А Лен решил, что я нарочно держусь в тени, и, значит, у меня серьезные намерения. Потому Лен и посмотрел на меня с разочарованием: он не одобрял браки, особенно если женщина нравилась ему. Но он не понял моего состояния и сделал неправильные выводы.

И вдруг мною снова овладел страх, я ухватилась за край стола. Мне почудилось, что в этом красивом квадратном баре, за этими элегантными драпировками, под темными коврами, над хрустальными люстрами что-то скрывается: полный шорохов воздух таил угрозу. «Подожди, — сказала я себе. — Не двигайся». Я посмотрела на дверь, на окна, прикинула расстояние; надо было срочно выбираться отсюда.

Мигнул свет, и один из официантов объявил: «Закрываемся, господа». Раздался шум отодвигаемых стульев.

Мы спустились в лифте. Выходя из лифта, Лен сказал:

— Еще не поздно — может, пойдем ко мне, выпьем? Поглядишь на мой телеконвертор.

— Отлично, — сказал Питер. — С удовольствием.

Мы миновали стеклянные двери; я взяла Питера под руку, и мы пошли вперед. Эйнсли отстала, вынудив Лена тоже задержаться и потом повести ее по тротуару отдельно от нас.

На улице было прохладнее; дул ветерок. Я отпустила локоть Питера и побежала.

9

Побежала я по тротуару и минуту спустя сама начала удивляться — почему это мои ноги бегут? Что с ними стало? Но я не остановилась.

Мои спутники были так удивлены, что вначале они попросту растерялись. Потом Питер закричал:

— Мэриан! Куда, черт побери, ты бежишь?

По голосу я поняла, что он в ярости: мой странный поступок был непростителен, потому что я совершила его на людях. Я не ответила, но оглянулась через плечо. Питер и Лен пустились за мной. Потом они оба остановились, и я услышала, как Питер крикнул: «Я возьму машину и обгоню ее, а ты смотри, чтобы она не выскочила на дорогу». Питер развернулся и побежал в противоположном направлении. Мне это не понравилось — должно быть, я ожидала, что погонится за мной Питер, а уж никак не Лен. Я устремилась дальше, едва не столкнувшись с каким-то стариком, выходившим из ресторана; потом я снова обернулась. Эйнсли застыла в нерешительности, не зная, кого ей догонять, но наконец тоже пустилась — за Питером. Я видела, как ее бело-розовое платье запрыгало и исчезло за углом.

Я запыхалась, но перевес был все еще на моей стороне, потому что в самом начале я успела отбежать от них довольно далеко. Можно было замедлить бег. Я мысленно измеряла расстояние фонарями, мимо которых пробегала; один за другим они оставались позади, и я каждый раз чувствовала удовлетворение, пробегая мимо фонаря. Только что закрылись бары, и на улице было полно людей. Я улыбалась и махала им рукой, пробегая мимо; я готова была расхохотаться при виде удивленного выражения на лицах прохожих. Ощущение скорости было чрезвычайно волнующим — будто играешь в пятнашки.

— Эй, Мэриан! Остановись! — время от времени кричал мне Лен.

Потом на улицу впереди меня вывернула из-за угла машина Питера. Должно быть, он объехал квартал. «Ничего, — подумала я, — ему ведь еще надо переехать на мою сторону улицы, так что он меня не поймает».

Машина Питера поравнялась со мной; она была на противоположной стороне улицы, но как раз в эту минуту в потоке машин образовался разрыв, и Питер сделал отчаянный разворот. Теперь он ехал впереди меня и сбавлял скорость. В заднем стекле машины я видела круглое лицо Эйнсли, похожее на луну и лишенное всякого выражения.

Я вдруг поняла, что все это уже не игра. Тупорылая, похожая на танк машина выглядела зловеще. Зловеще было то, что Питер не стал догонять меня пешком, а предпочел укрыться за броней машины; впрочем, это было вполне разумно. Через минуту машина остановится, дверь распахнется… Куда же мне деваться?

К этому времени я уже миновала магазины и рестораны и добежала до старых домов, отступивших от тротуаров в глубь квартала. Я знала, что в них никто не живет, — тут размещались кабинеты дантистов и портновские ателье. Я увидела открытые чугунные ворота, вбежала в них и понеслась по гравийной дорожке.

Наверное, это был какой-то частный клуб. Над парадной дверью чернел навес, как над крылечком, в окнах горел свет. Пока я соображала, что делать, прислушивалась к топоту Лена на тротуаре, дверь начала открываться.

Нельзя было, чтобы меня здесь застали; я знала, что это частное владение. Я перепрыгнула живую изгородь возле дорожки и пустилась через газон, в тень. Я представила себе, как Лен бросится по дорожке к двери и столкнется с взбешенными представителями респектабельного общества — например, с группой пожилых дам в вечерних туалетах; это видение вызвало у меня легкий укол совести. Лен был моим другом. Но он принял сторону моих противников — пусть теперь расплачивается.

Я остановилась в темноте и задумалась. Позади меня был Лен, справа — дом, а впереди и слева — глухая тьма. Там что-то преграждало мне путь. Оказалось, что это кирпичная ограда, начинавшаяся возле чугунных ворот; ограда, очевидно, обходила кругом дома. Мне придется через нее перелезать.

Я пробралась сквозь колючие кусты. Ограда доставала мне только до плеча. Я сняла туфли и перекинула их через ограду, а потом полезла, хватаясь за ветки и выступы кирпичей. Послышался звук рвущейся ткани. Кровь стучала у меня в ушах.

Закрыв глаза и покачиваясь от головокружения, я немного постояла на коленях на горизонтальной поверхности ограды; потом свалилась на другую сторону.

Кто-то схватил меня, поставил на землю и встряхнул. Это был Питер; должно быть, он следил за мной и дожидался в боковой улице, зная, что я попытаюсь перелезть через ограду.

— Что с тобой такое, черт возьми? — сурово спросил он. При свете уличного фонаря я видела, что он одновременно и сердит, и озабочен. — Ты что, больна?

Я прижалась к нему и погладила его по затылку. Оттого, что меня наконец остановили и обняли, оттого, что я наконец снова услышала обычный, знакомый голос Питера и вновь ощутила его реальность, я почувствовала такое облегчение, что принялась беспомощно смеяться.

— Вовсе нет, — сказала я. — Я совершенно здорова. Сама не понимаю, что на меня нашло.

— Ну тогда обувайся, — сказал Питер, протягивая мне туфли. Он был зол, но не собирался устраивать сцену.

Лен перелез через ограду и глухо шлепнулся на землю. Он тяжело дышал.

— Поймал? Молодец. Давай-ка убираться отсюда, пока не вызвали полицию.

Машина была совсем рядом. Питер открыл для меня переднюю дверь, и я села; Лен сел сзади, рядом с Эйнсли. Мне он сказал только: «Вот не знал, что ты истеричка». А Эйнсли ничего не сказала. Мы отъехали от тротуара, завернули за угол. Лен говорил Питеру, где сворачивать. Я предпочла бы поехать домой, но не хотела причинять Питеру новые огорчения. Я сидела выпрямившись и положив руки на колени.

Мы оставили машину возле дома, где жил Лен; дом, насколько можно было судить в темноте, представлял собой допотопную кирпичную постройку с пожарными лестницами на наружных стенах. Лифта не было; наверх вела скрипучая лестница с деревянными перилами. Мы чинно поднимались парами.

Квартира была крошечная — всего одна комната, с двумя дверьми — в ванную и в кухню. В комнате был некоторый беспорядок: на полу стояли чемоданы, повсюду были разбросаны книги и одежда — Лен явно еще не успел устроиться. Кровать стояла слева от двери и днем преобразовывалась в кушетку; я скинула туфли и свалилась на нее. Тело мое наконец ощутило усталость, мышцы заныли.

Лен налил нам троим щедрые порции коньяка, поискал в кухне и нашел кока-колу для Эйнсли, а потом включил проигрыватель. Они с Питером стали возиться с фотоаппаратами — ввинчивали в них разные объективы, заглядывали в видоискатели и обменивались мнениями относительно выдержек и диафрагм. Я чувствовала себя опустошенной. Вернее — во мне не осталось никаких чувств, кроме раскаяния, которое не находило выхода. Если бы я могла остаться с Питером наедине, все было бы иначе, — подумала я; он бы меня простил.

От Эйнсли толку было немного. Я видела, что она продолжает разыгрывать девочку-паиньку, считая, что это самый безопасный курс действий. Она сидела в круглом плетеном кресле, похожем на то, что стоит у Клары в саду, но со стегаными вельветовыми подушками ярко-желтого цвета. С этими подушками я знакома. Они держатся на кресле при помощи резинок, которые имеют привычку соскальзывать; стоит человеку немного поерзать в таком кресле, и подушки сползают и заворачиваются вокруг его бедер. Впрочем, Эйнсли вовсе не ерзала, она держала на коленях стакан кока-колы и серьезно рассматривала свое отражение в коричневой жидкости. Лицо ее не выражало ни удовольствия, ни скуки; она спокойно и терпеливо ждала, как ждет хищное болотное растение, — распустит по воде зеленые чашечки-ловушки и ждет, чтобы насекомые, которыми оно питается, явились на смерть.

Я сидела прислонясь к стене, потихоньку пила коньяк, и звуки голосов и музыки плескались вокруг меня, как волны. Наверное, я надавила на кровать, и она немного отъехала от стены; образовалась щель, и я перестала смотреть по сторонам и рассеянно, без особого интереса, заглянула в нее. Прохладная темная впадина между кроватью и стеной показалась мне очень привлекательной.

Я подумала, что там будет очень тихо и не так сыро. Поставив рюмку на телефонный столик возле кровати, я быстро огляделась. Все были заняты. Никто не заметит.

Минуту спустя я уже втиснулась в щель между кроватью и стеной. Никто не видел меня, но держаться так было трудно. «Нет, это не годится, — подумала я. — Надо лечь на пол. Там будет как в палатке». Вылезти обратно наверх мне не пришло в голову. Всем телом упираясь в край кровати, я тихонько отодвинула ее еще дальше от стены; приподняла кисти покрывала и скользнула в щель, точно письмо, падающее в ящик. Я едва втиснулась туда: матрац висел низко, и мне пришлось лежать пластом. Я потихоньку придвинула кровать обратно к стене.

Было очень тесно. К тому же пол покрывали большие хлопья пыли, всякий мусор, какие-то твердые куски, вроде черствых хлебных корок. Я мысленно осудила Лена за то, что он, свинья, не подметает под кроватью, но потом вспомнила, что он живет здесь совсем недавно и, наверное, большая часть грязи осталась от прежних жильцов. Все же мне было приятно лежать одной в этой прохладной полутьме, подкрашенной оранжевым из-за свисавших кругом кистей оранжевого покрывала. Матрац приглушал все звуки — пронзительную музыку, резкий смех, занудный разговор. Здесь было тесно и пыльно, но все-таки гораздо лучше, чем наверху, в жаркой, слепящей, гудящей комнате. Я считала, что она «наверху», хотя находилась всего на пару футов ниже других. Я как бы ушла в подполье, зарылась в нору. Мне было уютно.

Кто-то — по-моему, Питер — громко сказал: «Эй, а где же Мэриан?», и другой мужской голос ответил: «Наверное, в уборную пошла». Я улыбнулась. Приятно было, что никто, кроме меня, не знает, где я.

Лежать, однако, становилось все более и более неудобно. Заныла шея. Хотелось потянуться. И чихнуть. Теперь мне уже не терпелось, чтобы они наконец заметили, что я исчезла, и начали меня искать. Я уже не помнила, какие соображения заставили меня залезть под кровать. Все это нелепо: я буду вся в пыли, когда отсюда выберусь.

Но, сделав первый шаг, я уже не желала отступать. Было бы унизительно выползать теперь из-под кровати, отряхивать пыль; ведь я не какой-нибудь жук, выползающий из мешка с мукой! Вылезти сейчас по своей воле — значило бы признать, что я сделала что-то не так. Нет уж, я сюда залезла, и я здесь останусь, пока меня не вытащат силой.

Я была зла на Питера за то, что он свободно расхаживает по комнате, дышит чистым воздухом, болтает о выдержках и диафрагмах, в то время как я лежу, придавленная кроватью; со злости я начала размышлять о наших отношениях. Все лето мы с ним двигались в определенном направлении, хотя, пожалуй, и не чувствовали этого, — мы обманывали себя, думая, что с нами ничего не происходит. Эйнсли с осуждением говорила, что Питер монополизировал меня, советовала мне, как она выражается, «ответвиться». Для нее это, может быть, вполне естественно, но мне такое ответвление кажется нечестным. Однако в результате я очутилась как бы в пустоте. До сих пор мы с Питером избегали разговоров о будущем, понимая, что мы не настолько увлечены друг другом. Но сегодня что-то во мне переменилось; что-то во мне решило: нет! мы увлечены друг другом. Только так можно было объяснить мою истерику в уборной и желание сбежать. Я пыталась бежать от реальности. А теперь, сейчас, сию минуту, мне придется посмотреть правде в глаза. Придется решить, чего же я хочу.

Кто-то тяжело плюхнулся на кровать, придавив меня к полу. Я глухо квакнула.

— Черт побери! — вскричал он, вскакивая. — Тут кто-то под кроватью!

Я слышала, как они вполголоса совещаются, а потом Питер позвал, гораздо громче, чем требовалось:

— Мэриан, ты под кроватью?

— Да, — ответила я спокойно. Я решила держаться независимо и ничего не объяснять.

— Ты бы вышла, — осторожно сказал он. — Нам, пожалуй, пора домой.

Они обращались со мной как с капризным ребенком, который заперся в шкафу и не хочет выходить. Мне было смешно и обидно. Я подумала было сказать «не выйду», но решила, что Питер может и взбеситься от такого, а Лен вполне способен заявить: «Да пусть лежит там всю ночь, я вовсе не против. Когда женщине шлея под хвост попала, с ней только так и надо обращаться. Проведет ночь под кроватью — как миленькая очухается». Поэтому я сказала:

— Не могу, я застряла!

Я попыталась шевельнуться и убедилась, что действительно застряла. Наверху снова начали совещаться.

— Мы приподнимем кровать, — крикнул Питер, — и тогда ты вылезай, поняла?

Я услышала, как они отдают друг другу необходимые распоряжения. Мне предстояло стать объектом особого достижения инженерно-технической мысли. Зашаркали туфли — это они заняли позиции и ухватились. Потом Питер сказал: «Вира!», кровать поднялась в воздух, и я вылезла из-под нее, пятясь, — точно рак, которого выгнали из-под речного камня.

Питер помог мне встать. Платье было сплошь покрыто пылью. Питер и Лен принялись весело отряхивать меня.

— Что ты там делала? — спросил Питер. По тому, с какой мучительной сосредоточенностью они снимали с моего платья крупные хлопья пыли, я поняла, что, пока я была в подполье, они успели прилично нализаться.

— Там было тише, — уныло ответила я.

— Призналась бы сразу, что застряла! — сказал Питер с рыцарским великодушием. — Я бы тебя спас давным-давно. Ну, и вид у тебя! — Ему было весело, и он держался покровительственно.

— Мне не хотелось прерывать вашу беседу, — сказала я.

К этому времени я уже поняла, какое чувство мной владеет: ярость.

В моем голосе, должно быть, прозвучала такая злоба, что с Питера разом слетел весь его веселый хмель. Он отступил на шаг и смерил меня ледяным взглядом, а потом взял за локоть, словно задерживал за неправильный переход улицы, и, обернувшись к Лену, сказал:

— Пожалуй, нам действительно пора. Было очень славно. Надеюсь, мы скоро опять увидимся. Я обязательно должен показать тебе мой треножник — интересно, что ты о нем скажешь.

На другом конце комнаты Эйнсли освободилась от опутавших ее бархатных подушек и встала.

Я выдернула руку и холодно заявила:

— Никуда я с тобой не поеду. Я пойду домой пешком, — и выскочила за дверь.

— Да делай что хочешь! — сказал Питер, однако тотчас пошел за мной, бросив Эйнсли на произвол судьбы. Сбегая вниз по узкой лестнице, я слышала, как Лен сказал: «Может, останешься, Эйнсли, выпьешь еще кока-колы? Я тебя потом доставлю домой. Пусть эти влюбленные сами улаживают свои дела», а Эйнсли ответила ему с тревогой в голосе: «Нет, нет, лучше не надо…

На улице мне стало гораздо легче; я чувствовала, что преодолела преграду и вырвалась — только не знала, откуда и куда. Не знала даже, что побудило меня к этим странным поступкам; но по крайней мере я начала совершать поступки. Какое-то решение созрело, что-то свершилось. После этих сцен, после этой явной демонстрации, которая вдруг показалась мне постыдной, примирения быть не может; впрочем, теперь, отрекшись от Питера, я уже не питала к нему злобы. Я поняла одну нелепую вещь: ведь между мной и Питером все было так мило! Мы никогда прежде не ссорились. Для ссор у нас просто не было причин.

Я оглянулась; Питера не было видно. Я шла по пустынным кварталам, мимо старых домов, в сторону ближайшей большой улицы, где можно было сесть в автобус. В такое время (а который сейчас, собственно, час?) автобуса, конечно, придется долго ждать. Мне стало не по себе: ветер дул сильнее, стало холодно, молнии, казалось, сверкали все ближе и ближе. Уже слышались раскаты грома. На мне было только легкое летнее платье, я даже не знала, достаточно ли у меня денег, чтобы взять такси; остановившись и пересчитав деньги, я поняла, что на такси не хватит.

Уже минут десять я шла к северу мимо запертых, освещенных ледяным светом магазинов, когда метрах в ста передо мной к тротуару подъехала машина Питера. Питер вышел на пустую улицу и встал, поджидая меня. Я продолжала идти, не замедляя шага и не сворачивая. Бежать ведь теперь не было причины. Нас больше ничто не связывало. Я поравнялась с Питером, и он шагнул ко мне.

— Надеюсь, ты разрешишь мне отвезти тебя домой? — сказал он с непроницаемой учтивостью. — Я бы не хотел, чтобы ты промокла под дождем.

Не успел он договорить, как первые тяжелые капли дождя упали на тротуар. Я колебалась, не зная, как отнестись к словам Питера. Какие у него мотивы? Может, им движет сейчас тот автоматический рефлекс, который заставляет его открывать передо мной двери? Что-то почти инстинктивное? В таком случае я могу себе позволить принять от него эту услугу. А может быть, если я сяду к нему в машину, это что-то изменит? Я внимательно посмотрела на Питера; было видно, что он сильно выпил, но было также видно, что он вполне владеет собой. Глаза у него неестественно блестели, но стоял он прямо и не шатался.

— Вообще-то, — сказала я с сомнением, — я бы охотнее пошла пешком. Но все равно спасибо.

— Брось, Мэриан, не будь ребенком, — сказал он резким тоном и взял меня под руку.

Я не сопротивлялась, и он подвел меня к машине и усадил на переднее сиденье. По-моему, я сделала это достаточно неохотно; на самом-то деле мне не хотелось мокнуть под дождем.

Он сел в машину, захлопнул дверь и завел мотор.

— Может быть, теперь ты объяснишь мне, для чего ты вытворяла все эти глупости? — сказал он сердито.

Мы завернули за угол, и порыв ветра швырнул дождь на ветровое стекло. Как говорила одна из моих двоюродных бабушек, погода рассердилась не на шутку.

— Я могла и пешком дойти, — сказала я, не отвечая на его вопрос. Зная, что мои поступки вовсе не так глупы, я прекрасно понимала также, что посторонний наблюдатель счел бы их довольно глупыми. Мне не хотелось обсуждать их, такое обсуждение лишь завело бы нас в тупик. Я сидела выпрямившись и уставившись в окно, за которым почти ничего не было видно.

— Не понимаю, зачем тебе понадобилось портить такой прекрасный вечер, — сказал он, игнорируя мои слова. Ударил гром.

— По-моему, я тебе ничего не испортила, — ответила я. — Ты прекрасно провел время.

— Ах, вот в чем дело! Мы, значит, плохо тебя развлекали. Наш разговор тебе наскучил, мы уделяли тебе недостаточно внимания. Что ж, в следующий раз мы позаботимся о том, чтобы тебе не приходилось страдать в нашем обществе.

Это было несправедливо. В конце концов, Лен — мой друг.

— Между прочим, Лен не твой друг, а мой, — сказала я. Голос у меня начинал дрожать. — Мне, может быть, тоже хотелось с ним поговорить. Тем более что он только что вернулся из Англии. — Говоря все это, я прекрасно понимала, что Лен тут совершенно ни при чем.

— Эйнсли вела себя прилично, и ты могла бы взять с нее пример. Но нет! — сказал он яростно. — Тебя не устраивает роль женщины.

Комплимент Эйнсли я восприняла как злобный выпад — и взорвалась.

— Чушь собачья! — крикнула я. — При чем тут роль женщины? Ты вел себя попросту грубо!

Я знала, что, обвиняя Питера в нарушении правил хорошего тона, я наношу ему удар под ложечку. Для него это все равно что увидеть свое лицо на рекламе средства от пота.

Он быстро посмотрел на меня, и глаза его сузились, словно он целился; потом он скрипнул зубами и яростно прибавил газ. Дождь к этому времени лил уже сплошной стеной, а мостовая перед нами, когда нам удавалось ее увидеть, походила на поверхность быстрой реки. В момент моего выпада мы как раз спускались с холма, и, когда Питер резко нажал на педаль газа, машину занесло, она дважды развернулась, потом заскользила боком, влетела на чей-то газон, страшно ударилась и остановилась. Раздался громкий треск.

— Сумасшедший! — завопила я, отталкиваясь от передней панели, к которой прижал меня удар, и соображая, что я все еще жива. — Ты нас всех убьешь!

Я, видимо, считала себя за двоих.

Питер опустил стекло и высунулся наружу. Потом принялся смеяться.

— Я им немного постриг кусты, — сказал он. Он нажал на газ. Сначала колеса вращались без всякого толку, разбрасывая землю и образуя на газоне (как я увидела позже) глубокие рытвины; затем мы с воем перевалили через поребрик и вернулись на дорогу.

Я дрожала от страха, холода и злости.

— Сперва ты меня затащил в машину, — сказала я, стуча зубами, — и наорал на меня, потому что чувствовал себя виноватым, а теперь пытаешься меня убить!

Питер все еще смеялся. Волосы у него прилипли ко лбу — намокли от дождя, хотя он высунулся в окно всего на несколько секунд, — а по щекам текла вода.

— Проснувшись утром, они увидят, что их садик несколько преобразился, — хихикал он. Порча чужой собственности сегодня казалась ему чрезвычайно веселым занятием.

— До чего же весело портить чужую собственность! — заметила я саркастически.

— Да не будь ты такой занудой, — ухмыльнулся он. Было очевидно, что проявление грубой физической силы доставило ему удовольствие. При этом подвиг, совершенный задними колесами его машины, он полностью приписывал себе, считал своей заслугой. У меня это вызывало лишь раздражение.

— Питер, как ты можешь быть таким легкомысленным? Да ты просто перезрелый подросток.

Этот выпад он попросту игнорировал.

— Приехали, — сказал он, и машина резко остановилась.

Я взялась за ручку, намереваясь, кажется, сказать последнее решающее слово и броситься в дом, но он придержал меня за локоть:

— Подожди, пока лить перестанет.

Он повернул ключ зажигания; дворники перестали биться по стеклу. Мы молча сидели в машине и слушали, как гремит гром. Гроза была, наверное, прямо над нами; молнии сверкали почти непрерывно, и тотчас следовал удар грома; вокруг нас будто с треском валился лес. Когда на секунду воцарялась тишина, мы слышали, как по крыше машины бьет дождь. В щели над дверцами летела тонкая дождевая пыль.

— Хорошо, что я не позволил тебе идти домой пешком, — сказал Питер тоном человека, который принял правильное решение и сумел настоять на своем. Я не могла не согласиться с ним.

Стало светло на несколько секунд подряд, и я заметила, что Питер как-то странно смотрит на меня: лицо его было необычно испещрено тенями, а глаза мерцали, как глаза кошки, в свете фар. В его напряженном взгляде было что-то зловещее. Потом он склонился ко мне и сказал:

— У тебя тут грязь застряла. Не шевелись. — Пальцы его неуверенно коснулись моего виска: он неловко, но осторожно извлекал клок пыли, запутавшийся у меня в волосах.

Я вдруг почувствовала, что слабею и никну, как намокшая бумажная салфетка. Я прижалась лбом к голове Питера и закрыла глаза. Кожа у него была холодная и мокрая, и от него пахло коньяком.

— Открой глаза, — сказал он.

Я послушалась. Мы сидели, прижавшись друг к другу головами, и при вспышке молнии я на секунду увидела, что глаза Питера двоятся и четверятся.

— У тебя восемь глаз, — сказала я тихонько.

Мы оба рассмеялись, он притянул меня к себе и поцеловал. Я обняла его.

Так мы провели несколько минут — обнявшись и слушая грозу. Я не могла унять дрожь и чувствовала только сильнейшую усталость.

— Сама не знаю, что это я сегодня вытворяла, — прошептала я.

Он погладил меня по голове — понимающим, прощающим, немного покровительственным жестом.

— Мэриан, — услышала я и почувствовала, как он сглотнул. Я уже не знала, кто из нас дрожит — он или я, потому что он обнял меня еще крепче.

— Как по-твоему, могли бы мы… Как по-твоему, что, если бы мы поженились?

Я отпрянула.

Гигантская голубая вспышка молнии, очень близкой, осветила машину. При свете этой вспышки я увидела в глазах Питера свое крошечное овальное отражение.

10

Проснувшись в воскресенье утром — точнее, в воскресенье днем, — я почувствовала, что голова моя пуста, словно кто-то выскреб из нее все содержимое, как мякоть из дыни, и оставил мне только корку — как прикажете думать коркой? Я оглядела комнату, с трудом узнавая ее. Повсюду были разбросаны детали моего вчерашнего туалета — на полу, на стульях, на спинках стульев, будто здесь взорвалось крупное чучело в женском наряде. Рот у меня был точно ватой набит. Я встала и поплелась на кухню.

Через открытое окно в кухню стремился ясный солнечный свет и свежий воздух. Эйнсли встала раньше меня. Она сидела с распущенными волосами, поджав под себя ноги и внимательно изучая что-то, лежащее на столе. Со спины она была похожа на сидящую на скале русалку — русалку, одетую в давно не стиранный зеленый махровый халат. Стол перед ней был усеян, точно галькой, крошками хлеба, среди которых валялись и другие остатки завтрака — банановая кожура, похожая на спящую морскую звезду, осколки скорлупы и разбросанные прибоем подгорелые корки тоста.

Я подошла к холодильнику и достала томатный сок.

— Привет, — сказала я в спину Эйнсли, мысленно прикидывая, в состоянии ли я съесть яйцо.

Она обернулась и хмыкнула в ответ.

— Как ты добралась до дому? — спросила я. — Гроза была просто кошмар.

Я налила себе большой стакан томатного сока и выпила его с жадностью вампира.

— Прекрасно, — ответила она. — Я заставила его вызвать такси. Приехала перед самым началом грозы, выкурила сигарету, выпила виски и легла спать; устала как собака. Ты не представляешь себе, до чего это тяжело — я же просидела неподвижно целый вечер, а когда вы уехали, просто не знала, как вырваться, — отбиться от осьминога и то было бы легче. Пришлось притворяться испуганной дурочкой. На данном этапе это необходимо.

Я заглянула в стоявшую на плите кастрюлю, полную еще горячей воды.

— Тебе больше не нужна эта вода? — спросила я, включая плиту.

— А ты как доехала? Я очень волновалась — ты была то ли пьяная, то ли не в себе. Не обижайся, но, по-моему, ты вела себя как последняя дура.