— Тимур тоже поедет, — раздраженно отозвался Людоед.
— Тогда и я, — мгновенно ответила она. И осмелилась поинтересоваться: — А чем вам в Питере плохо?
— Эта академия тоже останется, — пожал плечами начальник. — Но в Палм-Бич — совсем другие перспективы. Аренда копеечная. Лето круглый год. Можно только на открытых кортах играть.
— А кто там учиться будет?
— Сначала наши, — уверенно проговорил Людоед. — А потом и американцы подтянутся.
* * *
Федор Константинович никак не мог понять — что происходит с Ариной?
Вернулась из пансионата — даже не позвонила. Домашний телефон молчал. Мобильник тоже. Поехал к ней домой — заперто. Аринина мама давно дала ему ключ, но Федор никогда им не пользовался. Сейчас тем более не хотелось — врываться в совсем чужую ему квартиру. Но если с девушкой что случилось?
Пока раздумывал, приоткрылась соседская дверь. Старушечий голос с готовностью доложил:
— Съехала она.
— Как съехала? Куда?
— Кто знает? — буркнула бабка. — Чемодан собрала, такси вызвала — и тю-тю.
— Когда?
— Дык… март только начался. Второго, что ли?
«В доме отдыха с кем-то познакомилась? И перебралась к нему?»
Сердце кольнуло обидой. Попытался отогнать деструктивное чувство — не получилось.
Нет. Гордая девушка не позволит себе — уйти к первому встречному. Может, в свой антикризисный центр сбежала? Федор нашел телефон, позвонил. Его заверили: Горошева не появлялась уже больше месяца.
К апрелю беспокойство совсем одолело. Взялся набирать ее номер дважды в день. Телефон выключен. Или просто длинные гудки. И только в середине месяца отозвалась:
— Да, дядь Федь?
Ни в чем упрекать не стал.
— Соскучился. Хочу на чай напроситься.
— Не выйдет, — вздохнула Арина. — Я в Санкт-Петербурге.
— Отдыхаешь?
— Нет, работаю.
— Где?
— В теннисной академии.
— Преподаешь музыку? — пошутил он.
— Нет. Я администратор! — голос почти веселый.
— Когда вернешься?
— Не знаю. Когда надоест.
Стойкое ощущение: она не одна. Разговаривает с ним, а кто-то рядом ее внимательно слушает. И мнение этого человека для Ариши чрезвычайно важно.
— Тогда привет любимому городу, — спокойно отозвался Федор Константинович. — Я могу тебя навестить, если буду в командировке?
На секунду запнулась, потом произнесла со значением:
— Конечно. Вы ведь мамин друг.
— А где тебя там искать?
Снова запнулась:
— Ну… живу я далеко от города. Но можете прийти в академию «Матчбол». Это на Крестовском.
Похоже, все-таки с мужчиной она. Нашла себе пару.
«А ты все прощелкал».
Или пока нет?
Руководитель питерского филиала — давний друг Федора и надежный человек — по выходным играл в большой теннис.
Детективное практически поручение воспринял рьяно и уже через пару дней доложил: Арину в город на Неве привез тренер Тимур Волынский. Красивый, успешный, молодой. Она влюблена как кошка. Ходит за ним бледной тенью.
— Он не обижает ее?
Коллега смутился:
— Так глубоко я не копал. Понаблюдал за ними, кое с кем поговорил. Смотрит свысока. Но вроде не бьет. И не гуляет. Арине все завидуют — этот Тим в академии первый парень на деревне.
«Молод и красив. Не то что я».
Не унижаться. Выкинуть из головы глупые мечтания. Постараться забыть девчонку. Найти себе наконец — подругу своего возраста. Или хотя бы лет на пять-семь моложе.
Федор с горя шарахнул полстакана коньяка, завалился спать. И приснился ему странный сон. Обычно Аришка виделась несчастной, грустной. Даже в объятиях Морфея — хотелось ей помогать. Но сегодня девочка выглядела аппетитно, солнечно. Глаза блестят. Одета соблазнительно: шелковое платье в обтяжку. Стоит на пирсе, весело машет ему. Куда только делись вечная хмурость, надутые губы. Улыбается, притопывает ножкой от нетерпения:
— Дядь Федь! Пошли купаться быстрей!
Хватает его за руку, тянет к краю волнореза.
Он смеется:
— Аришка! Ты ведь всегда прыгать боялась!
Она хохочет в ответ:
— Я и к вам раньше подойти боялась.
— А теперь?
— А теперь хочу в любви признаться. Пока не поздно!
— Ну ничего себе!
— Простите, дядя Федечка! — Улыбается лукаво. — Мне надо было давно вам сказать. Только я все не решалась. Ну что? Прыгаем?
И они вместе врезаются в теплую воду.
Проснулся в поту, встрепанный. Машинально пощупал соседнюю подушку — холодна и пуста. Мчаться в Питер? Отбивать Арину у мальчишки?
Но куда ему тягаться — с молодым красавцем теннисистом?
Признать, что все потеряно?
Впрочем, Федор тоже играл в теннис. И часто побеждал — хотя тренировался мало, да и возраст не юный. Но ему очень помогал один тактический ход. Не атаковать самому, но вынудить противника ошибиться. Или даже не вынуждать — просто спокойно перебить через сетку несколько сильных мячей. А дальше соперник сам бросит мяч в сетку или аут.
В юридической практике прием тоже срабатывал безошибочно.
Вот и сейчас Федор решил его применить.
В конце концов, столько лет ждал — пара-другая месяцев ничего не изменит.
* * *
В конце апреля работа навалилась, накрыла цунами. Итоговые турниры, на подходе летние сборы. Дамы активно тренируются перед пляжным сезоном, спортсмены вышли на летние корты и теперь постоянно врываются в клуб в грязных кроссовках, пачкают пол кирпично-красным, трудно отмываемым грунтом. У стойки постоянно кто-нибудь трется.
В последних числах безумного месяца Арина потеряла голос. Решила: ничего страшного, просто связки перенапрягла. А слабость, что ощущается во всем теле, после зимы накопилась.
Однако местный доктор, когда пришел ругаться, что у него в кабинете не убрано, вдруг оборвал гневную речь на полуслове. Перегнулся через стойку, приложил руку к ее лбу:
— Детка моя, да у тебя жар!
И, не слушая возражений, за руку выволок из-за конторки, отвел к себе, измерил температуру, послушал легкие, посмотрел горло, вынес вердикт:
— Домой немедленно. И чтобы три дня тебя здесь не было.
Арина не послушалась. Попросила одну из уборщиц сбегать в аптеку, напилась парацетамола и почти воспрянула духом. Но через пару часов доктор явился снова. Уже не один — вместе с ним Людоед. Шеф, чуть не впервые, никаких ее возражений слушать не стал. Махнул таксисту (возле академии всегда дежурили) и лично вручил водителю тысячную купюру.
Пришлось повиноваться. Пока ехала — хотя бы успела полюбоваться разгаром весны, веселым, будто на детском рисунке, небом. И барачный их поселок сейчас, в окружении нежно зеленых деревьев, показался почти райским уголком. Арине даже привиделось: под их окном, на жалком подобии клумбы, подснежник проклюнулся!
Она немедленно бросилась смотреть. Нет, показалось. Зато увидела Тима. Он стоял в одной майке, спиной к окну. По телефону разговаривал. До чего у него фигура красивая!
Арина хотела уже встать на цыпочки и постучать, но вдруг услышала через открытую форточку:
— Ты гарантируешь, что я могу ее послать?
Что за странный разговор?
Арина присела под окном, вжалась в стену.
Тимур молчал — видно, слушал.
Потом язвительно произнес:
— Сразу не мог. Она в полицию хотела идти. Нет. Сейчас не хочет. Да нет у нее никаких повреждений! Царапины зажили. Рука болела — прошла давно. Ты точно уверена, что ее никто слушать не будет?
Пылающие щеки. Ледяной кирпич. Голос Тимура наполнен ненавистью. Значит, он все это время просто боялся, что она засудит его?! А как же их яркие ночи? Его влажный лоб на ее груди?!
А Тимур вдруг заорал на кого-то, неведомого ей:
— Да видеть я ее уже не могу! Все раздражает, все! Как она ходит. Голосок такой мерзкий, шелестящий. Лицо вечно виноватое!
Да, Тим. Ты отличный актер. «Что он в ней нашел?» — дружно чесали языки коллеги, спортсменки, мамашки. Вот вам ответ: ни-че-го. Он банально ждал, пока у жертвы пройдут синяки. И пока она влюбится в него до полного беспамятства.
Прежняя Арина залилась бы слезами. По проторенной дорожке кинулась к реке. Тут рядом Нева, понтонный мост. Куда круче, чем с Крымского прыгать.
Только не факт, что после смерти будет рай и она встретится с мамой.
Зато здесь, на Земле, Тимур с облегчением вздохнет. Начисто сотрет ее из памяти. И возьмет себе девушку по душе. Кого? Амбициозную спортсменку? Богатенькую дочку на папином «Порше»? Актрису, фотомодель? Да кого захочет — только пальчиком поманит. Молодой. Красивый. Спортивный. Не бедный. В академии у тренеров — Арина знала — ставки разные, и Тимуру, ее стараниями, платят по высшей.
— Нет, — сквозь зубы пробормотала она.
Да, синяки прошли. Но она все равно может заявить, что он сбил ее на машине. Он — преступник!
«Арина, брось. Глупо. И зачем? Уйди достойно. Ты ведь понимала — сразу поняла! — что Тимур — это не навсегда».
Но гнев сжимал горло, рвался из груди. Ворваться в комнату? Дать ему пощечину на прощание?
Она не заметила, что ее когда-то любимый — по-прежнему в одной майке и джинсах, в домашних уггах — выскочил на улицу. Подошел с улыбкой:
— Аришка! Ты что тут прячешься? Я тебя в окно увидел!
— Дрянь! — выдохнула она.
Мама так ее однажды назвала. За мелочь — «тройку», что ли, затерла в школьном дневнике.
По прекрасному лицу мелькнула тень. Недоумение, испуг. Потом осознание.
— Я все слышала.
Он кивнул спокойно:
— Я догадался.
— Знаешь, что больше всего обидно? — беспомощно пробормотала она. — Ты ночами спал. Такой красивый. Посапывал смешно. Иногда бормотал что-то. А я могла целый час сидеть — на тебя любоваться.
Он улыбнулся. Презрительно. Надменно.
Арина всхлипнула:
— Неужели ты совсем, ну совсем ни капельки меня не любил?
— А я никогда не врал тебе про любовь. — Красивое лицо скривилось в гримасе отвращения. — Да, я спал с тобой. Ты мне готовила и убирала. До поры эта сделка меня устраивала. Теперь — нет.
Он неприкрыто считал секунды, когда она разревется. В отчаянии кинется прочь. Но Арина вдруг почувствовала — подзабытое ощущение! — она снова летит сквозь бездну. Тело невесомое и одновременно очень тяжелое. И можно творить, что пожелаешь. Кувыркаться в безвоздушном пространстве. Петь. Танцевать. Все ненастоящее. Никто не увидит.
Она размахнулась — и резко, быстро, отчаянно врезала Тимуру в лицо. Не смешную дамскую пощечину — настоящий удар. Снизу, под подбородок.
Спортсмен никак не ожидал нападения. Не то что блок поставить, отклониться не успел. И девушка увидела замедленную съемку. Его голова дергается. Шаг назад, ноги подогнулись. Рухнул прямо на бетонную стену. И сполз по ней на землю.
— Арина! — услышала она словно сквозь вату. — Ты рехнулась?!
Обернулась, увидела: от парадной бежит буфетчица Наталья Максимовна.
А Тим лежит и не шевелится.
* * *
В «Скорую» Арину не пустили.
— Вы ему не жена? Значит, добирайтесь сами.
Она напрочь забыла про свою простуду, про температуру. Оглашенной фурией мчалась по грязи и лужам — два километра! — до трассы, где можно было поймать машину. В больницу ворвалась потная, встрепанная. И — впервые в жизни! — не встала дисциплинированно в очередь. Растолкала толпу у окошка справочной, выкрикнула:
— Волынский Тим! Тимур! По «Скорой»!
Пожилая сотрудница неумело ткнула в клавиатуру компьютера. Пробурчала под нос:
— Вроде в травме должен быть… Нету. А, вот оно что. Его нейрохирурги забрали.
— Куда?
— Оперируют. Гематома у него.
— Гематома? Это ведь синяк… — растерянно пробормотала она.
— В голове гематома, деточка, — назидательно произнесла старуха-регистраторша. — Операция часа два длится. Потом в реанимацию повезут. Завтра приезжай. Сегодня все равно не пустят.
— Нет.
Но ее никто больше не слушал. Толпа вытолкала девушку и снова сомкнулась.
Арина добрела до жесткой банкетки. В голове звенели слова буфетчицы:
— Ты блаженная? Ты что наделала?! Ты ведь убила его!
«Вот вы и квиты», — насмешливый — точно не ее! — голос. Снова раздвоение личности. Как тогда, после экспериментального лекарства и медитации.
Арина приложила ледяную руку к пылающему лбу. Забавно. Можно греться.
Зубы стучали. В сапожках хлюпала вода.
Предательство Тима, ссора, ее преступление — мелкими, далекими стали казаться.
Она обняла себя руками, пытаясь побороть озноб, но все равно тряслась, словно жалкий, замерзший щенок.
Но питерцы — душевные люди. Подошел один, второй. Пытались разговорить, узнать адрес, отправить домой. Арина лишь мотала головой. Тогда откуда-то явилось одеяло. Чай. В рот совали таблетки, под спину подложили подушку. И к полуночи, просидев полдня в странном дремо-кайфе, она воскресла. Открыла глаза. Сбросила одеяло. Машинально пощупала лоб. Прохладный и влажный. Вокруг никого. Больничный холл пуст, только охранник дремлет в своем закутке. И окошко информации призывно мерцает. Пригладила кое-как волосы, подошла. Пожилая дама взглянула с укором:
— У нас посещения до восьми.
В Москве бы давно вывели, какой ты ни есть больной. А в Питере — только мягко упрекают.
— Тимур Волынский, — жалобно взглянула на регистраторшу Арина.
И та расщедрилась на скупую улыбку:
— Прооперировали. Все хорошо. Я сказала врачу, что ты тут ждешь. Он разрешил зайти на минуточку.
— Правда? — просветлела лицом Арина. — Спасибо вам, спасибо!
— Реанимация. Второй этаж. Позвони, тебя пустят.
«Хоть бы коробку конфет ей подарить».
Но ларек в холле, конечно, оказался закрыт.
«Врачу тоже надо что-нибудь принести. Завтра. Все завтра».
Арина взлетела по щербатым ступенькам. Робко нажала кнопку звонка.
Открыл усталый врач, усмехнулся:
— А, влюбленная. Ну, надевай бахилы, иди. Проснулся твой разлюбезный. Глазами хлопает.
Она прошла за доктором. Тимур лежал страшно бледный. Голова забинтована. В подключичной вене катетер.
Врач без церемоний потрепал его за плечо:
— Подъем, красавчик! К тебе леди пришла!
Тимур распахнул глаза. Видел, похоже, с трудом. Поморщился, зажмурился. Наконец сфокусировался на ней.
— Громче говори. Он после наркоза, слышит плохо, — посоветовал врач и отошел.
— Тим. Прости меня. — Арина опустилась перед кроватью на колени.
Он молчал.
— Это как будто не я была, — покаянно прошептала она. — Сама не понимаю, как вышло!
— Уходи, — хрипло выдавил он.
— Я уйду. Сейчас уйду. Я только сказать тебе хотела — я не со зла.
— Уходи. — Теперь в слабом голосе звучала угроза.
Она подползла на коленях еще ближе к кровати. Спросила униженно:
— Ты простишь меня?
Демоническая улыбка на иссиня-белом лице:
— Счет по сетам сравнялся. Теперь я тоже могу тебя засудить!
— Тим, да, пожалуйста! Суди. Я виновата. Я все приму. Я просто извиниться перед тобой хотела.
— Арина, все! — Он попытался отвернуться от нее на бок. Застонал. Не смог. Выплюнул: — Уходи! Ненавижу тебя!
Как он может так говорить? Ее любимый, самый лучший в мире Бельмондо? И куда ей теперь идти?
Она привычно подумала про Неву — и поняла, что сейчас туда прыгать точно не станет. Температура снова поднялась, ее опять начинало трясти, и мысль о ледяных водах реки вызвала ужас.
Забрать завтра трудовую книжку из академии — и в Москву. И дяде Феде позвонить. Хотя бы поговорить с ним по-человечески.
* * *
— Мама! Зачем ты меня на эту продленку сдала?! И еще так долго за мной не приходишь! Я весь измаялся!
— Ты весь что?
— Ну, измучился!
— Ладно, мученик. Пошли. Как думаешь, слово «маяться» откуда произошло?
— От маятника?
— Нет. От мая.
— А чего в нем плохого?
— Бесхлебица. Старые запасы съели, до нового урожая далеко.
— И в супермаркетах хлеба не было?
— Нигде. Ждали лета.
— Ой, я тоже жду! Мы скоро на море поедем?
— Пока не скоро. Через месяц.
— Так долго еще!
— А мне, наоборот, нравится.
— Что я на продленке и тебе не мешаю?!
— Да нет, глупенький. Нравится ждать чего-то хорошего. Представлять: как мы с тобой прилетим, выйдем из самолета, а воздух уже совсем другой. Соленый, горячий. И я прямо слышу, как ты завизжишь, когда первый раз купаться полезешь.
— Не буду я визжать. Я уже взрослый.
— А тебе разве не нравится мечтать, как все будет?
— Нет.
— Почему?
— Потому что все равно получится по-другому. Я раньше думал, что самый счастливый буду, когда ты мне велик подаришь. А потом, помнишь, как коленки разбил?
— Но они ведь зажили. Хотя в целом ты прав. Когда мечта сбывается — часто ощущаешь какую-то пустоту. Но я именно в мае мечтаю чаще всего.
— Почему?
— Месяц такой. Все впереди. Лето, солнце, отпуск. Может быть, новая жизнь.
— А помнишь, ты мне про двенадцать месяцев рассказывала? Как выглядит май?
— О, он самый лучший из всех. Почти сорок лет. Уже не юн, еще не стар. Умен, но пока не зануден. Знает, что хочет. И все трудности для него — мимолетны. Как майские холода.
* * *
В академию Арина ехала со страхом. Вдруг ее там полиция ждет? А даже если нет, буфетчица, конечно, всем растрезвонила. Что тихоня Арина так врезала своему любимому, что тот теперь в реанимации лежит.
Она и подумать не могла, что первая и единственная любовь закончится столь бесславно. Практически уголовщиной.
Но ведь и началось у них тоже с уголовщины. Тимур верно заметил: поквитались. Один-один. Стыдно-то как! Но разве может быть иначе у желтоглазой коряги? Маменькиной дочки? Старой девы со стажем?
Еще и простуда не желала отступать. Щеки пылают, ладони ледяные, по спине бродят мурашки озноба.
Администратор-сменщица посмотрела с удивлением:
— Ты же на больничном!
— Я… я на минутку, — растерялась Арина.
Здесь ничего, что ли, не знают пока?
Куда идти? Оформлял на работу ее Тимур. Просто унес трудовую книжку и сказал на следующий день выходить. Значит, в отдел кадров? Но Арина, хотя и проработала в академии целых два месяца, даже не представляла, где он находится.
И будто в спину толкнули — отправилась на второй этаж. Первым делом взглянула на пятый корт. Тимуровы малыши бьют по плюшевым
[7] мячикам. А тренер теперь другой — Инга Матвеевна. Лицо недовольное. Понятное дело. Директору, пусть и спортивному, в кабинете куда уютнее, чем на корте.
Арина подошла к стойке буфета. Наталья Максимовна сузила глаза:
— Совести вообще нет.
— Почему? — Арина растерянно улыбнулась.
— Как только наглости хватило сюда явиться!
— Уволиться.
— Тогда ладно, — процедила бывшая коллега. — Тихушница, ангелочек. А какая гадина оказалась!
У Арины задрожали губы:
— Я… я не хотела. Случайно вышло!
— Кому другому сказки рассказывай! Случайно! Будто я не видела, как ты его об стенку приложила. Эх, заяву бы Тимуру накатать на тебя! Чтоб лет пять дали!
— Пусть пишет, — твердо произнесла Арина. — Его право.
— Не будет он писать, — вздохнула буфетчица. — Звонил мне сегодня. Просил, чтоб молчала. Я ему говорю: с ума сошел? Учить надо таких, как ты! Но Тимур уперся: нет, и все. С женщинами не воюет. Принц, блин, на белом на коне.
— Прямо сегодня звонил? — радостно спросила Арина.
— Да, — недовольно буркнула хозяйка буфета. — Его в палату перевели, телефон вернули. Завтра вставать разрешат. — И лукаво произнесла: — А ты его разве не навещала?
— Нет, — покачала головой Арина. — Он не хочет меня видеть.
— Ну, хоть на это ума хватило! — порадовалась буфетчица. — Освободился наконец из твоих цепких лап. Будет у наших девчонок праздник!
— Где отдел кадров? — поморщилась Арина.
— В Караганде! Нету его у нас. Увольняться — к Людоеду иди. А печать — потом в бухгалтерии.
Начальник принял Арину первой, хотя в приемной сидели еще трое. Сразу потребовал:
— Что у вас с Тимуром?
Покрывать себя Арина не стала:
— Мы поссорились. И я… я его ударить решила. Не рассчитала — он упал, ударился головой о стену. Оказалась гематома. Это такой мешочек с кровью, прямо над мозгом.
— Чушь! — перебил Людоед.
— Но так и было, — она пожала плечами.
— В тюрьму хочешь? Умышленное причинение вреда здоровью. Человек в больнице — значит, средней тяжести. Срок до пяти лет. Теперь еще раз: ты его ударила?
Она с вызовом посмотрела на шефа:
— Да! — И зачем-то прибавила: — Он заслужил.
— Наше жертвенное создание сознательно идет на эшафот, — хмыкнул Людоед. Насупил брови. Рявкнул: — Все, хватит! Запоминай, как было на самом деле. Вы ругались, кричали друг на друга. Стояли рядом. А потом вдруг Тимур не удержал равновесие и упал. Сам. Сам упал и врезался в стену.
— Но это неправда. И нечестно.
— Тимур подтвердит, — уверенно отрубил Людоед. — Он мне пообещал.
— Когда?
— Сегодня.
— Вы его уволить пригрозили, если он правду расскажет? — Аринины глаза округлились, налились слезами. — Почему вы меня защищаете? Ведь это я виновата!
— Фух, как с тобой тяжело! — Откинулся в кресле начальник. — Все. Ни слова больше про Волынского. Ты в Америку едешь?
— Нет, — твердо ответила она.
— Почему?
— А зачем теперь?
— Ох ты дура! — Пожал плечами шеф. — Хочешь здесь остаться? Полуживого забавлять?
— Не говорите так!
— Тимуру твоему и без тебя найдутся желающие подушки поправить, — безжалостно доковеркал Пушкина Людоед. — А ты отправляйся в Соединенные Американские Штаты.
Крутанулся на кресле, открыл сейф. Вынул конверт. Перебросил через стол. Велел:
— Посмотри.
Ее паспорт с визой. Три стодолларовые купюры. И билет в красивой синей обложке.
— Вылет завтра, — прокомментировал начальник. — Из Пулково.
— Но мне надо домой съездить! В Москву.
— Зачем?
Она хотела повидать дядю Федю. И съездить на мамину могилку. Но пробормотала совсем другое:
— У меня летних вещей никаких.
— Ничего, — глаза Людоеда весело полыхнули. — В Америке купишь. — И посерьезнел: — Арина, доверься чутью взрослого человека. Тебе надо убираться отсюда, как можно скорее.
— Зачем?
— Твой разлюбезный теперь на голову стукнутый. Сегодня идет на мировую, а завтра может и передумать.
— Пусть передумывает! Я перед ним виновата.
— Опять-снова! Заучи накрепко. Он — упал сам. Я — как работодатель — оплачиваю ему лечение. А твое дело — тихонько исчезнуть и человека в искушение не вводить. Поняла?
— Поняла, — она опустила голову.
Пол в кабинете у начальника красивый. Паркет желто-солнечный, теплый.
Надо решаться:
— А вы тоже приедете в Америку?
— А ты по мне скучать будешь?
Она смутилась окончательно.
Но мозг лихорадочно соображал. Арина никогда не видела шефа с другими женщинами. Но может ли быть, что всесильный начальник, миллионер, вдруг обратил внимание на нее, ничтожную желтоглазую?
Людоед выбрался из-за начальственного стола, подошел. Властной рукой поднял ее опущенный подбородок. Взглянул в глаза, подмигнул:
— Ты мне нравишься, Аринка. И я хочу тебе помочь.
— Зачем вам это? — пробормотала она.
— Считай, я оберегаю редкое растение, — усмехнулся он. — Все, иди. Завтра улетаешь, послезавтра на работу. Майских праздников в Америке нет.
* * *
Арина давно привыкла — ее никогда не замечают. Толкают, отворачиваются, делают вид, что не слышат вопрос. Мама когда-то объяснила: всему причиной отсутствие гало-эффекта. Нужно быть красивым. Тогда тебе всегда подскажут, помогут и подарят кольцо с бриллиантом. А на коряжек вроде нее все смотрят, будто их нет.