Несколько секунд приятели помолчали.

— А что, у этого барона Цапфа есть какие-нибудь связи? — спросил вдруг Митька.

— То есть с кем, собственно?

— Да хотя бы со двором герцога?!

— Вероятно!.. Ведь они, немцы, все друг друга тянут.

— Нет, так — нет ли какой-нибудь особенно близкой связи?

— Это можно узнать.

— Узнай ты мне, пожалуйста, мне это очень нужно.

— А что, сегодня играют в оперном доме?.. Надо бы пойти туда…

— В самом деле. Я пойду покупать билет! — проговорил Жемчугов. — Может, и тебе взять? — спросил он у Соболева.

— Нет, я не могу! — ответил тот. — У меня вечер сегодня занят!..

— Хе-хе… — протянул Митька, — может, не только вечер, но и ночь опять!.. У него интрижка завелась! — пояснил он князю.

— Нет, брат, ты это брось! — вдруг вспыхнув, серьезно произнес Соболев. — А то я про твою интрижку, — подчеркнул он, — стану рассказывать!..

Митька пристально посмотрел на него, как бы отметив себе что-то, и перевел речь на театральное представление. Они стали говорить про оперный дом.

X. НОЧНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Днем Соболев выспался, затем сходил в баню, плотно пообедал и сел читать книгу в ожидании вечера.

— Я задам вам два вопроса, — сказал Алекс Вандерворт. — Во-первых, как вам удалось раздобыть всю эту информацию? Во-вторых, насколько она надежна?

Митька исчез из дома в то время, как Иван Иванович еще спал, и не пришел к обеду. Это бывало с ним часто, и потому беспокоиться не имелось никаких оснований.

— Если не возражаете, — согласился Верной Джэкс, — я отвечу на них в обратном порядке.

Чем ближе подходило время к вечеру, тем длиннее тянулось оно для Соболева. Книгу он взял так только, чтобы иметь какое-нибудь занятие, но никак не мог сосредоточиться на ней и то поглядывал на часы, то поднимал окно и старался предугадать по небу, хороша ли будет погода и не пойдет ли дождь. Последний для него был бы серьезной помехой, и, кажется, ни один хозяин в сенокос не боялся так дождя, как боялся его сегодня Соболев. Но жаркий день был таков, как и накануне, и вечер наступил такой же светлый и прекрасный, как и вчера.

Разговор происходил в кабинете Алекса в башне “ФМА”, ближе к вечеру. В коридоре было тихо. Большинство сотрудников, работавших на 36-м этаже, уже разошлись по домам.

Соболев отыскал в своем гардеробе совсем такой плащ, какой ему было нужно, то есть очень похожий на плащи, в которые были закутаны вчерашние незнакомцы. На всякий случай он заострил шпагу, взял свою длинную трость и отправился по знакомой уже дороге к частоколу сада.

Частный детектив, которого месяц назад Алекс нанял, чтобы выяснить, каково положение дел в “Супранэшнл корпорэйшн”, молча сидел на диване, читая дневную газету, в то время как Алекс изучал его отчет на семидесяти страницах с приложенными к нему фотокопиями документов.

Сегодня Верной Джэкс выглядел еще обтрепаннее, чем в прошлый раз. Если бы его лоснящийся синий костюм предложили “Армии спасения”, то и там от него бы отказались. Носки пузырились на щиколотках, а ботинки были еще грязнее прежнего. Остатки волос торчали в разные стороны. Однако не вызывало сомнений то, что отсутствие внешнего лоска с лихвой компенсировалось его профессионализмом.

Он простоял тут до того, пока стемнело, но на этот раз никого не увидел в саду, хотя последний блистал так, как вчера, своей роскошью, и, как вчера, пел соловей.

— Что касается надежности, — сказал он, — если вы меня спросите, можно ли использовать изложенные мною факты в суде в качестве вещественных доказательств, я отвечу — нет. Но за подлинность сведений я ручаюсь — я не включил сюда ничего, что бы не было проверено по крайней мере по двум источникам, а то и по трем. Кроме того, репутация человека, который всегда доискивается до истины, в моем деле самое главное. И я ею дорожу.

Скрепя сердце, Соболеву пришлось перейти на берег Фонтанной и заняться там более определенными наблюдениями.

Теперь о том, как я делаю свою работу. Обычно те, кто меня нанимает, этим интересуются, и, по-моему, вполне обоснованно, хотя кое о чем — с грифом “коммерческие тайны” и “источники информации” — я умолчу.

Тут надо было ждать. Ожидание казалось томительным, но зато оно увенчалось успехом, и приблизительно в то же, как и вчера, время опять незнакомцы подплыли в лодке, вышли из нее, подошли к калитке, опять щелкнул замок, они вошли и заперли за собой калитку.

Двадцать лет я работал в министерстве финансов США, большую часть из них — следователем налоговой комиссии и сохранил свои контакты не только там, но и во множестве других мест. Немногим это известно, мистер Вандерворт, но большинство следователей “выменивают” конфиденциальную информацию — в моем деле никогда не знаешь, когда тебе кто-то понадобится или кому понадобишься ты. Сегодня помог ты, завтра помогут тебе. Таким образом возникает сеть должников и благодетелей, причем эти роли постоянно меняются. Стало быть, когда меня нанимают, я продаю не только свою финансовую смекалку, которая, смею надеяться, чего-то стоит, но и сеть контактов. Некоторые из них могли бы вас удивить.

Соболев выждал немного и, сам хорошенько не сознавая, что делает, с какой-то как бы особенно наглядной безрассудностью, но твердым шагом, направился к реке.

— На сегодня вы меня и так удивили достаточно, — сказал Алекс, дотронувшись до лежавшего перед ним доклада.

Лодка уже была на той стороне и причаливала к пустынному берегу лесного двора.

Когда Джэкс ушел, Алекс еще раз перечитал доклад. Для банка “Ферст меркантайл Америкен” содержавшиеся в нем факты были чреваты серьезнейшими неприятностями. Могущественное здание “Супранэшнл корпорэйшн” — “СуНатКо” — того и гляди рухнет.

Соболев свистнул три раза, совершенно так же, как делали это вчера два незнакомца в плащах.

Алекс решил, что сегодня уже все равно ничего не сделает. У него была ночь на то, чтобы продумать, как лучше воспользоваться полученной информацией.

Он нарочно сегодня целый день практиковался в этом посвисте.

Человек в лодке встрепенулся, схватился за весла, поднял их, но приостановился, как будто ему пришло в голову, что он ослышался.

Глава 10

Соболев просвистел еще раз. Тогда гребец ударил веслами, и лодка быстро поплыла к тому месту, где стоял Иван Иванович.

И без того красное лицо Джерома Паттертона стало пунцовым.

Когда она подошла к берегу, он одним прыжком вскочил в нее, оттолкнулся и сказал гребцу по-немецки:

— Черт побери! — воскликнул он. — Твоя просьба просто смехотворна.

— Вперед!..

— Это не просьба. — Голос Алекса Вандерворта звенел от ярости, которая нарастала в нем со вчерашнего вечера. — Я говорю, что сделать это необходимо.

Положение было слишком необычайно. Сидевший в лодке гребец был, очевидно, вполне далек от мысли, что в этом месте и в это время может явиться еще кто-нибудь, кроме тех, кого он только что привез сюда в таком же точно, как и они, плаще. Он повиновался и стал грести, видимо, привыкнув слушать приказанья и умея исполнять их, не рассуждая.

— Просьба, не просьба — какая разница? Ты хочешь, чтобы я принял единоличное решение без каких-либо серьезных оснований.

— Чуть позже я вам все подробно обосную. Причем как следует. Сейчас на это нет времени.

Хотя в течение всего этого дня Соболев все время думал о своем ночном предприятии, но делал это как-то слишком мечтательно, так что не выработал заранее никакого определенного плана действий. Он хотел только вскочить в лодку и очутиться с гребцом, чтобы заставить его говорить. Но ему не пришло в голову обдумать, как это надо было сделать, и теперь, когда его мечты увенчались успехом, то есть когда он вскочил в лодку и сидел пред таинственным гребцом, он почувствовал, что его положение необычайно глупо и что он не знает, что ему делать и как начать расспросы.

Они находились в кабинете президента “ФМА”, где Алекс с утра дожидался Паттертона.

У него был заготовлен на всякий случай кошелек с деньгами, и в своих мечтах он смутно представлял, что, очутившись в лодке, обнажит шпагу, кинет кошелек и предложит гребцу выбор: или взять деньги и рассказать все, что он знает, или быть убитому… Но, сидя в лодке на низенькой скамейке с высоко поднятыми коленами, вынуть из ножен шпагу было неловко, да и управляться с нею, сидя, казалось нелепым.

— Уже пятнадцать минут, как началась продажа акций на нью-йоркской бирже, — напомнил Алекс. — А мы по-прежнему теряем время. Между тем вы единственный человек, который может дать распоряжение отделу кредитования продать все до последней акции “Супранэшнл”.

Однако что-нибудь надо было делать.

— Я этого не сделаю! — вскричал Паттертон. — И вообще, что ты себе позволяешь? Кто ты такой, чтобы здесь командовать…

Соболев ограничился тем, что вынул кошелек, бросил его гребцу и сказал:

Алекс обернулся через плечо. Дверь в кабинет была открыта. Он закрыл ее и вернулся обратно.

— Вы можете взять себе этот кошелек и должны за это рассказать мне, кому принадлежит эта лодка и кто в ней и откуда ездит в заколоченный дом!.. Если вы не сделаете этого, то я выну свою шпагу и убью вас…

— Я скажу вам, Джером, кто я такой. Я тот, кто предупреждал вас, предупреждал совет не связываться с “СуНатКо”. Я протестовал против приобретения акций отделом кредитования, но никто, включая вас, меня не послушал. А сейчас “Супранэшнл” горит синим пламенем. — Алекс склонился над столом и с силой ударил по нему кулаком. Сверкая глазами, он приблизил лицо к Паттертону. — Неужели не понятно? “Супранэшнл” может потянуть за собой банк.

Вся эта длинная рацея именно вследствие своей длинноты была сама по себе слишком мало страшна как угроза, да и произнес ее Соболев не совсем решительно. Но вышло совсем уж несуразно и неловко, когда гребец спросил по-немецки: «Что вы говорите?» — и, разинув рот, уставился на Соболева, сообразив, очевидно, что пред ним сидит чужой человек.

Паттертон был ошеломлен. Он тяжело опустился на стул:

Соболев перевел свои слова на немецкий язык, но так как он плохо владел этим языком, то его перевод вышел не только совсем не угрожающим, но даже просто смешным.

— Дела “СуНатКо” действительно так плохи? Ты уверен?

— О, да! — сказал гребец. — Я вам, конечно, все сейчас расскажу и совсем без ваших денег, так только, из одного удовольствия приятной беседы с вами!.. Дайте мне только разогнать хорошенько лодку, а то, когда работаешь веслами, разговаривать трудно.

— Неужели вы думаете, что, если бы я не был уверен, я вел бы себя подобным образом? Неужели вы не видите, что я даю вам шанс спасти хоть что-то в преддверии неизбежной катастрофы? — Алекс указал на свои часы. — С момента открытия биржевого рынка прошел уже час. Джером, снимите трубку и отдайте это распоряжение.

Соболев тут только увидел, что этот сидевший на веслах немец был не простой гребец, а человек совсем иного сорта, которого кошелек с деньгами, пожалуй, мог и обидеть.

Лицо президента нервно подергивалось. Не будучи ни сильным, ни решительным, он, скорее, реагировал на ситуации, а не контролировал их. Он всегда поддавался нажиму — в данном случае оказанному Алексом.

«Однако, кажется, я впутался в глупую историю! — подумал Соболев, начиная уже жалеть о своей неосмотрительности. — И зачем я это все затеял? »

— Ради всего святого, Алекс, ради тебя самого, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Паттертон протянул руку к одному из двух телефонов, стоявших около стола, замер в нерешительности и наконец снял трубку. — Мне Митчела из кредитного… Нет, я подожду… Митч? Это Джером. Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты немедленно отдал приказ на продажу всех наших акций “Супранэшнл”… Да, продажу. Всех до единой. — Паттертон выслушал ответ, затем нетерпеливо воскликнул:

Немец ходко заработал веслами и, работая, повторил еще несколько раз:

— Да, я знаю, что произойдет на рынке, как и то, что цена уже падает. Я видел вчерашние квоты. Мы понесем убытки. И тем не менее будем продавать… Да, я знаю, что так не делается. — Он взглянул в глаза Алексу, как бы ища поддержки. Рука, сжимавшая телефонную трубку, дрожала. — Нет у нас времени на заседания. Так что не мешкай! Не теряй… — Слушая, Паттертон поморщился. — Да, ответственность я беру на себя.

— О, да! Я расскажу вам все…

Повесив трубку, Паттертон налил и осушил стакан воды.

Еще несколько ударов весел — и они стали приближаться к мосту, на котором были застава и караул.

— Ты все слышал, — сказал он Алексу. — Акции уже поползли вниз. Наша продажа еще больше собьет цену. Мы понесем большие убытки.

— Вот вы сейчас все узнаете, — сказал немец, поворачивая лодку к берегу.

— Ошибаетесь, — поправил его Алекс. — Убытки понесут наши клиенты — люди, оказавшие нам доверие. В случае промедления убытки были бы еще больше. Впрочем, мы и сейчас рискуем. Через неделю Комиссия валютно-финансового контроля может признать продажу акций недействительной.

«Что это он хочет делать? » — стал соображать Соболев, но прежде чем он мог хорошенько опомниться, лодка уже пристала к берегу, сидевший на веслах немец быстро выхватил спрятанный у него за поясом пистолет и выстрелил в воздух.

— Признать недействительной? Почему?

С моста бросились к ним несколько солдат. Соболев был схвачен и отведен в караулку. Там немец предъявил какую-то бумагу, и Соболев слышал, как этот немец приказал именем герцога Бирона отвести его, Соболева, немедленно в Тайную канцелярию.

— Они могут заявить, что мы скрыли информацию, которая могла бы остановить скупку акций.

Ивана Ивановича взяли под караул, отобрали от него шпагу и повели без дальних разговоров.

— Какую еще информацию?

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» — недоумевал Соболев.

— Что “Супранэшнл” на грани банкротства.

Он-то воображал, что гребцу нечего будет делать иного, как выбирать между кошельком и острием шпаги, ан, вышло совершенно не так!..

— О Господи! — Паттертон встал из-за стола и отвернулся. — “СуНатКо”! Боже правый, “СуНатКо”! — Вновь повернувшись к Алексу, он спросил требовательным тоном:

— А как насчет нашей ссуды? В пятьдесят миллионов.

Впрочем, такова уже жизнь человеческая, что в ней всегда случается как раз наоборот тому, на что рассчитывают и надеются люди.

— Я проверил. Кредит почти полностью выбран.

— А страховой баланс?

XI. В ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

— Там меньше миллиона.

Соболева ввели в ту самую Тайную канцелярию, при одном упоминании о которой приходили в ужас не только простые обыватели того времени, но и лица высокопоставленные и имевшие доступ даже к самой государыне.

Наступило молчание, затем Паттертон глубоко вздохнул. Внезапно он стал спокоен.

О Тайной канцелярии ходило множество рассказов, и об ужасах, творившихся там, передавали с опаской; но все-таки передавали, что там пощады не дают никому. Там истязали, мучили людей, вытягивали на дыбе, жгли огнем и драли плетьми…

— Ты говорил, что располагаешь серьезными фактами. Ясно, что ты что-то знаешь. Есть смысл ввести меня в курс дела.

Соболев, шагая теперь ночью среди солдат, чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Он был зол на себя за то, что сделал глупость и повел себя необдуманно, однако, отчаянию не предавался. Ему сейчас же пришло в голову, что если Митька так счастливо сегодня утром отделался от Тайной канцелярии, то, вероятно, и ему посчастливится как-нибудь отбояриться, убедив, что в его поступке никакого злого умысла не было, а все это он-де проделал ради одной лишь шутки.

— Будет проще, если вы прочтете вот это. — Алекс положил президенту на стол отчет Джэкса.

Его привели в канцелярию и ввели в большую низкую комнату с кирпичным полом, освещенную тусклым фонарем с огарком сальной свечи.

— Потом прочту, — сказал Паттертон. — А сейчас ты мне растолкуй, что к чему.

Алекс рассказал о том, что Льюис Д\'Орси передал ему, какие ходят слухи о “Супранэшнл”, и о своем решении нанять следователя, Вернона Джэкса.

В канцелярии, несмотря на ночь, не спали и ходили какие-то люди. Они о чем-то переговаривались, обращались к караульному, и Соболев слышал несколько раз повторенные разными голосами слова: «По приказанию самого герцога!»

— В целом все сходится, — заключил Алекс. — Вчера вечером и сегодня утром я кое-кому позвонил, чтобы уточнить отдельные выводы Джэкса. Они подтверждаются. Дело в том, что все эти факты, если постараться, можно было обнаружить давно, просто никто этим не занимался и до сегодняшнего дня не собрал в одно целое разрозненные кусочки головоломки. Помимо всего прочего, Джэкс докопался до конфиденциальной информации, включая документы…

Прошло немного времени — и его ввели в следующую комнату. Она была тоже большая, с кирпичным полом. Здесь тоже сальная свечка тускло освещала ясеневого дерева стол с бумагами, чернильницей с торчавшими в ней гусиными перьями и сидевших за столом двух человек.

— Ну хорошо, хорошо, — перебил Паттертон капризным тоном. — Бог с ним. В чем суть?

Один из них, лет пятидесяти, с тщательно выбритым подбородком, в военном сюртуке и в немецком парике, нюхал табак из золотой табакерки; другой был гораздо моложе, и в нем Соболев узнал того самого человека, который сегодня утром приходил к нему в дом по доносу барона Цапфа на Митьку Жемчугова.

— Суть в четырех словах: у “Супранэшнл” нет денег. За последние три года корпорация понесла колоссальные убытки, но удержалась на плаву благодаря своему престижу и кредитам. Для выплаты долгов понадобился громадный заем; затем еще один, чтобы погасить уже этот долг; потом еще и еще. У них нет реальных денег.

Узнав этого чиновника, Соболев очень обрадовался, как бы сразу уверившись, что теперь пойдет все отлично, и на вопрос старшего о том, кто он такой, назвал себя и добавил, показав на чиновника:

— Точно так же распалась “Пени централ”, — задумчиво произнес Паттертон. — Все думали, что их акции самые надежные, как акции “Ай-Би-Эм” или “Дженерал моторе”. А в один прекрасный день как гром среди ясного неба “Пенн централ” оказалась под опекой, перестала существовать.

— Меня знает вот этот господин… Он сегодня был у меня в доме!

— Добавьте к этому еще несколько крупных банков. Обоим пришла в голову одна и та же мысль: следом за “Супранэшнл” не окажется ли в списке “Ферст меркантайл Америкен”?

Но чиновник со своей стороны решительно никакого сочувствия Соболеву не выказал, а, напротив, довольно сурово и поспешно проговорил:

Красное лицо Паттертона побледнело.

— Вы, сударь, совершенно ошибаетесь, и я вас совершенно не знаю!

— Что с нами будет? — умоляюще спросил он Алекса. На сей раз — никакого начальственного тона. Президент банка отчаянно искал поддержки у своего более молодого помощника.

— Но меня знает очень хорошо Дмитрий Яковлевич Жемчугов, который может засвидетельствовать обо мне, — сказал Соболев. — Потом знает еще князь Шагалов и многие другие…

— Многое зависит от того, как долго продержится “Супранэшнл”. Если она будет оставаться на плаву еще несколько месяцев, то, возможно, на нашу сегодняшнюю продажу акций никто не обратит внимания, и не будет тщательного расследования нарушений акта “Федерального резерва” о займах. Если же они развалятся быстро, нам грозят серьезные неприятности: Комиссия валютно-финансового контроля предъявит нам обвинение в сокрытии информации, ревизионная комиссия — в злоупотреблении вверенными нам средствами, а “Федеральный резерв” — в нарушении акта о займах. Вряд ли надо напоминать о том, что мы наверняка потеряем пятьдесят миллионов долларов, а вы сами знаете, какова была наша декларация о прибыли на нынешний год, а посему рассвирепевшие держатели акций будут требовать отсечения чьей-нибудь головы. И в довершение ко всему директорам может быть предъявлен иск.

— Об этом вас пока не спрашивают, — перебил его старший. — Отвечайте только на вопросы! Расскажите, как было дело и за что вас арестовали…

— Боже! — пролепетал Паттертон. — Боже правый! — Он достал носовой платок, отер лицо и яйцевидную лысину.

— За что меня арестовали, я не знаю, а дело было так! — ответил Соболев и чистосердечно и правдиво рассказал, что вчера, возвращаясь из-за города, он опоздал на заставу, через которую его не пропустили; не желая проводить ночь где-нибудь в герберге или на постоялом дворе, он пошел гулять и тут увидел двух незнакомцев с их лодкой и то, как они входили в заколоченный и, по-видимому, необитаемый дом.

— Мы не должны упускать из виду дополнительного фактора — огласки. Если “Супранэшнл” рухнет, начнется следствие. Но еще раньше пресса приступит к собственным изысканиям. И в связи с этим вряд ли нашему банку удастся избежать расспросов, а значит, наши убытки станут достоянием гласности. Такого рода сведения не могут понравиться вкладчикам. А это чревато большим оттоком денег.

— Где этот дом? — спросил старший.

— Ты имеешь в виду бегство клиентов! Но это же нереально.

Соболев указал самым подробным образом местоположение дома и затем продолжал рассказ вплоть до того, как его арестовали по приказу таинственного гребца.

— Отнюдь нет. Такое случалось, вспомните банк “Франклин” в Нью-Йорке. Предположим, вы вкладчик, и единственное, что вас волнует, так это в целости ли ваши деньги. И если вы заподозрили неладное, вы тут же их снимете со счета.

Он думал, что его затем сейчас же и отпустят, но вышло совершенно не так. Его отвели через двор в каменный каземат, вонючий и грязный, с решетчатым окном и с кучей грязной соломы в углу на полу.

Паттертон снова выпил воды и тяжело опустился на стул. Он, казалось, был бледнее прежнего.

«Ну, что ж делать! — рассудил Соболев. — Так, так, так!.. Пусть будет, что будет!»

— Я вот что предлагаю, — сказал Алекс. — Надо срочно собрать комитет по денежной политике и сосредоточить — в течение следующих нескольких дней — все наше внимание на приобретении максимума наличных. Чтобы нас не застал врасплох внезапный отток денег.

И он лег на солому.

— Хорошо, — кивнул Паттертон.

Когда Ивана Ивановича увели из комнаты, где его допрашивали, и чиновник со своим старшим остались наедине, то этот старший обратился к своему подчиненному и, втягивая в нос понюшку табака из золотой табакерки, проговорил:

— А в остальном нам ничего не остается, как уповать на Бога. — Впервые за время всего разговора Алекс улыбнулся. — Может быть, это мы поручим Роско?

— Так его светлость герцог изволят ночью в лодке ездить в заколоченный дом?.. А мы и не знали этого!

— Роско! — воскликнул Паттертон, словно его осенило. — Это он изучал цифры “Супранэшнл”, рекомендовал предоставить кредит и уверил нас, что все великолепно.

— Я знал об этом, ваше превосходительство! — ответил чиновник. — То есть мне было дано знать от одного из наших наблюдающих при дворе герцога, что его светлость ночью изволят выезжать в лодке… Мною был сделан наряд для того, чтобы проследить эти отлучки…

— Не один Роско, — заметил Алекс. — Его поддержали и вы, и совет.

— Как же вы можете учреждать наблюдения за его светлостью? — усмехнулся старший и прищурился.

— Все, кроме тебя.

— Мне это не нравилось, кое-что я, может быть, подозревал. Но мне и в голову не могло прийти, что “СуНатКо” в такой яме.

— В интересах самого герцога, ваше превосходительство, для охраны от лихих людей! — ответил младший и тоже усмехнулся.

Паттертон снял все ту же телефонную трубку.

— Да разве что так!.. А кто был в наряде?

— Попросите ко мне мистера Хейворда. — Пауза, затем Паттертон рявкнул:

— Жемчугов.

— Да пусть у него хоть сам Господь Бог! Он нужен мне немедленно. — Он бросил трубку и еще раз отер лицо.

— Митька?

Дверь в кабинет бесшумно отворилась, и вошел Хейворд.

— Он самый.

— Доброе утро, Джером, — сказал он и лишь холодно кивнул Алексу.

— Неужели он не дознался?.. Ведь он, кажется, самый способный?..

— Закрой дверь, — прорычал Паттертон. Хейворд удивился, но повиновался.

— Ему помешал вчера барон Цапф фон Цапфгаузен, который привязался к нему в пьяном виде.

— Мне сказали, что это срочно. Если нет, то я бы хотел…

— Да ведь этот барон сделал на Жемчугова донос.

— Расскажи ему про “Супранэшнл”, Алекс, — сказал Паттертон.

— Самому герцогу, ваше превосходительство. Надо, конечно, Митьку выручить, потому что донос вздорный и облыжный.

Хейворд замер.

— Ну, разумеется! Вы заготовьте к завтра доклад.

Алекс спокойно изложил суть отчета Джэкса. От его прежней ярости, вызванной близорукостью, глупостью и жадностью, из-за которых банк оказался на краю пропасти, не осталось и следа. Он лишь сожалел о неизбежных потерях и напрасных усилиях. Он с горечью вспомнил о стоящих проектах, зарубленных ради кредита “Супранэшнл”. Смерть по крайней мере избавила Бена Росселли от необходимости при сем присутствовать, подумал Алекс.

— Я послал сейчас за Жемчуговым.

Роско Хейворд его удивил. Алекс ожидал враждебной, если не бурной, реакции. Но ни того, ни другого не последовало. Хейворд невозмутимо слушал, время от времени прерывая Алекса вопросами, от комментариев он воздержался. Алекс предположил, что его рассказ лишь подтвердил догадки и собственные сведения Хейворда.

— Для какой надобности?

Когда Алекс закончил, воцарилось молчание.

— Ведь он живет в доме у Соболева, которого вы только что изволили допрашивать. Они — приятели.

— Сегодня днем созовем комитет по денежной политике, — объявил Паттертон, к которому вернулся его апломб, — чтобы обсудить проблему наличности. А пока, Роско, свяжись с “Супранэшнл” и постарайся выяснить, какую часть кредита мы сумеем спасти, если что-нибудь случится.

— А что мы будем делать с этим Соболевым?

— Это кредит с правом возврата по требованию, — сказал Хейворд. — Мы можем отозвать его в любое время.

— Что, ваше превосходительство, прикажете, но, во всяком случае, нельзя нам забывать, что мы через этого Соболева получили весьма важное сведение о ночных поездках герцога в заколоченный дом.

— Вот и отзови. Сегодня сделай это в устной форме, а потом подтверди письменно. На то, что “СуНатКо” наберет пятьдесят миллионов долларов наличными, надежды мало — даже преуспевающие компании не держат такие суммы в кассах. Но может быть, они отдадут хотя бы часть, впрочем, рассчитывать на это не приходится. Как бы то ни было, надо что-то делать.

— Да, я подумаю, как поступить.

— Я сейчас же позвоню Куотермейну, — сказал Хейворд. — Могу я взять эти бумаги? Паттертон взглянул на Алекса.

— А пока Соболева держать у нас?

— Я не возражаю, — ответил тот, — но я бы попросил не снимать копий. Чем меньше людей будут об этом знать, тем лучше.

— Пожалуй, придется. Ведь герцог о нем, наверное, сам спросит.

— Мне кажется, ваше превосходительство, что этот Соболев не все говорит, что знает?!

Глава 11

— Что ж, вы хотите расспросить его построже?

Отчасти Алекс Вандерворт был прав, думая, что Роско Хейворд располагает собственной информацией. До Хейворда дошли слухи, что “Супранэшнл” испытывает трудности, и в течение последних нескольких дней он выяснил, что долговые обязательства “СуНатКо” вызывают сильное недовольство со стороны партнеров.

— Строгость всегда можно употребить, но пока можно будет удовольствоваться разговором с ним Митьки Жемчугова.

Кроме того, Хейворда впервые пригласили на заседание совета директоров “Супранэшнл”, где он понял, что представленная директорам информация была далеко не полной и не совсем честной. Но будучи “новичком”, он удержался от вопросов, намереваясь разузнать обо всем позже. Затем он увидел, что акции “Супранэшнл” падают в цене, и решил — не далее как вчера — рекомендовать отделу кредитования банка в качестве меры предосторожности частично избавиться от них. К сожалению, когда Паттертон вызвал его к себе сегодня утром, он еще не успел осуществить свое намерение. Однако ни слухи, ни предположения не отражали даже доли того, что содержалось в бумагах Вандерворта.

— Ну, хорошо, поступайте, как знаете! Это дело я пока поручаю вам, а теперь я пойду.

Выслушав Алекса, Хейворд не стал вступать в пререкания. И хотя сообщение было тяжелым и пугающим, инстинкт подсказывал Хейворду, что — как сказал Вандерворт — “все сходится”.

— Слушаю, ваше превосходительство! — заключил подчиненный и проводил начальника до дверей.

Вот почему во время встречи Хейворд в основном помалкивал. Однако его мозг, получив сигнал тревоги, интенсивно работал, взвешивая возможные последствия и способы уцелеть. Необходимо было срочно предпринять ряд действий, но прежде тщательно изучить отчет Джэкса. Вернувшись в кабинет, Хейворд поспешил избавиться от посетителя и засел за чтение.

XII. ПОДНОГОТНАЯ

Вскоре он понял, что Алекс Вандерворт был точен в изложении основных фактов и документальных материалов, содержащихся в докладе. Однако Алекс опустил некоторые подробности, касающиеся закулисных переговоров Большого Джорджа Куотермейна в Вашингтоне относительно правительственного кредита, который бы обеспечил платежеспособность “Супранэшнл”. Переговоры по этому поводу велись с представителями конгресса, торговой палаты и Белого дома. Отсюда следовало, что Куотермейн пригласил вице-президента Байрона Стоунбриджа на Багамы с целью заручиться его поддержкой. Позднее Стоун-бридж вынес эту тему на обсуждение кабинета, однако большинство выступило против.

Эти двое людей, допрашивавшие Соболева, были, судя по молве, самые страшные из всех деятелей XVIII века на Руси.

“Так вот о чем так сосредоточенно говорили Большой Джордж и вице-президент во время своей вечерней прогулки в саду на Багамах”, — с горечью подумал Хейворд. В то время как власти Вашингтона приняли мудрое решение отказать “Супранэшнл” в предоставлении займа, “Ферст меркантайл Америкен” — по настоянию Роско — с готовностью на это пошел.

Старший был сам начальник Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков, выслужившийся без всякой протекции и связей до высоких чинов.

Но хоть одно было хорошо. Та часть отчета, где речь шла о поездке вице-президента на Багамы, содержала самую общую информацию — значит, подробности поездки остались невыясненными. А также, к величайшему облегчению Хейворда, в отчете не упоминалось о “Кью-Инвестментс”.

“Интересно, — думал Хейворд, — помнит ли Джером Паттертон о дополнительной ссуде в два миллиона долларов, предоставленной “ФМА” и “Кью-Инвестментс” — группе биржевиков, возглавляемой Большим Джорджем. Вероятно, нет”. Об этом пока ничего не подозревает и Алекс Вандерворт, хотя наверняка скоро ему об этом станет известно. Самое главное позаботиться о том, чтобы никто и никогда не узнал о “премиальных” акциях “Кью-Инвестментс” самого Хейворда. Он от души раскаивался, что не вернул их Джи. Джи. Куотермейну, как собирался. Сейчас уже слишком поздно, однако он мог изъять из своего банковского сейфа сертификаты акций и уничтожить их. Пожалуй, это самое надежное. К счастью, сертификаты были обезличенными, не зарегистрированными на его имя.

Он был сыном бедного дворянина Новгородской губернии, рано осиротел, отличался страшной физической силой и высоким ростом. В 1700 году, в бытность Петра Великого в Новгороде, молодой Ушаков, в числе прочих недорослей из дворян, был представлен царю, и тот записал его в Преображенский полк. Здесь Андрей Иванович быстро обратил на себя внимание своею службою и через семь лет был уже капитаном. Императрица Екатерина I произвела его в генерал-поручики. Императрица Анна пожаловала ему звание сенатора и генерал-аншефа.

Неожиданно Хейворд осознал, что ему наплевать на соперничество с Алексом Вандервортом, он был всецело поглощен мыслями о том, как бы выжить. Он полностью отдавал себе отчет в том, как пошатнется его положение в банке и в совете директоров в результате краха “Супранэшнл”. Он превратится в парию, на которого посыпаются все обвинения. Но возможно, даже сейчас, если действовать быстро и если повезет, еще не поздно поправить дело. При условии, что удастся вернуть кредит, он может стать героем.

Младший, его подчиненный, был тоже известный Степан Иванович Шешковский, тогда еще лишь начинавший свою карьеру, но впоследствии бывший сам начальником Тайной канцелярии при императрице Екатерине II.

Перво-наперво необходимо связаться с “Супранэшнл”. Он велел своей секретарше, миссис Каллаган, соединить его с Джи. Джи. Куотермейном.

Проводив начальника, Шешковский вернулся к столу, не торопясь разложил бумагу, попробовал на ногте перо, обмакнул его в чернильницу и принялся писать.

Через несколько минут она сообщила:

Дверь отворилась, и в комнату без доклада, как свой человек, вошел Митька Жемчугов.

— Мистер Куотермейн уехал за границу. Его служащие ничего толком не говорят. Никакой другой информации не дают.

— Что еще? Зачем я понадобился? — спросил он, протягивая руку Шешковскому. — Экстренное дело какое-нибудь?

Начало не предвещало ничего хорошего.

— Есть и экстренное дело! — ответил Шешковский, продолжая писать. — Садись, сейчас кончу, расскажу.

— Тогда соедините меня с Инчбеком, — рявкнул он. С тех пор как они впервые встретились на Багамах, Хейворд несколько раз беседовал со Стэнли Инчбеком, главным бухгалтером “Супранэшнл”.

Жемчугов сел, но ему не терпелось.

Инчбек говорил в нос — с нью-йоркским акцентом:

— Ты о бароне Цапфе с начальником говорил? — спросил он.

— Чем могу быть полезен, Роско?

— Говорил.

— Я пытаюсь найти Джорджа. Ваши люди, кажется…

— С самим генералом?

— Он в Коста-Рике.

— С самим.

— Я бы хотел с ним переговорить. Я могу ему позвонить?

— Надо, чтобы этому Цапфу нагорело.

— Нет. Он распорядился, чтобы не было никаких телефонных звонков.

— Нагорит! — проговорил Шешковский, продолжая писать.

— Дело срочное.

— Так в чем же дело? — спросил его Митька, когда он кончил наконец свою бумагу.

— Тогда расскажите мне.

— Дело вот в чем. Попался твой Иван Иванович Соболев.

— Хорошо. Мы отзываем свой кредит. Сейчас я сообщаю об этом на словах, а с вечерней почтой получите официальное письменное уведомление.

Воцарилось молчание. Затем Инчбек сказал:

— Да что ты говоришь?

— Вы шутите.

— Арестован по приказу герцога.

— Я абсолютно серьезно.

— За что?

— Но почему?

— За то, что исполнил возложенное на тебя поручение.

— Думаю, вы догадываетесь. Кроме того, вы вряд ли захотите обсуждать причины по телефону.

— Как так?

Инчбек замолчал, что само по себе много значило. Затем возразил:

— Да так!.. Пока ты вчера пьянствовал…

— Ваш банк ведет себя нелепо и неразумно. Не далее как на прошлой неделе Большой Джордж сказал мне, что хочет попросить увеличить кредит на пятьдесят процентов.

— Постой! — перебил Митька, задетый за живое. — Ты знаешь, я никогда не пьянствую, а только делаю вид и слыву пьяницей, и все для того лишь, чтобы лучше скрывать то, что делаю!.. Бесшабашного пьяницу Митьку трудно заподозрить в чем-нибудь… Ну, и вчера сборный пункт у нас был назначен в герберге. Оттуда я хотел разослать на посты своих для наблюдения по Фонтанной, а с частью их думал отправиться в лодке сам по реке, под видом как бы катания гулящей компании, и для этого, то есть для того, чтобы правдоподобнее было, сказал Соболеву, чтобы и он явился в герберг. Ну, а тут вышла история с этим бароном…

Хейворда поразила такая наглость, однако однажды именно благодаря наглости “Супранэшнл” добилась своего.

— Да чего ты сцепился с ним?

Сейчас это не пройдет.

— Да нельзя, братец! Он хорошего человека обижал — Ахметку-татарина… Ну, просто прелесть какой человек, этот Ахметка!..

— Если вы быстро погасите кредит, — сказал Хейворд, — вся информация, которой мы располагаем, останется в тайне. Я это гарантирую.

— Но послушай, у тебя ведь было серьезное дело?..

— Пятьдесят миллионов долларов! — воскликнул Инчбек. — У нас нет такой суммы наличными.

— Так ведь в нем же никакого спеха не было… я знал, что оно не уйдет, так как герцог каждую ночь катается…

— Можете выплачивать частями — наш банк согласен при условии, что промежутки между выплатами будут короткими.

Вопрос, разумеется, заключался в том, где “СуНатКо” в своем нынешнем плачевном положении изыщет пятьдесят миллионов. С Хейворда лил пот, что было результатом нервозности, тревоги и надежды одновременно.

— Знаешь, Митька, везет тебе!.. Все дела, за которые ты только брался, как-то удавались тебе помимо тебя самого! Что для других было бы непростительным промахом, глядишь, у тебя выходит великолепно!.. Постой-ка!.. Да уж не ты ли это направил своего Соболева на всю эту махинацию и через него таким образом сделал наблюдение?.. — произнес Шешковский, вдруг как бы спохватившись и проникновенно глядя на Митьку.

— Я поговорю с Большим Джорджем, — пообещал Инчбек. — Но ему это не понравится.

Но тот не пожелал слукавить и выдать простую случайность за результат своей сообразительности.

— Передайте ему также, что я бы хотел обсудить нашу ссуду “Кью-Инвестментс”.

— Нет, — сказал он, — на этот раз просто повезло! Я Соболева ни на что не направлял.

Хейворду показалось, что, когда он вешал трубку, Инчбек застонал.

— Вот я и говорю, что тебе всегда везет… Счастливая рука у тебя!.. За это и Андрей Иванович тебя любит… Сегодня с ним насчет барона совсем и разговаривать не пришлось! Он так-таки сам и сказал, что будет докладывать об этом деле герцогу завтра же…

В тиши кабинета Роско Хейворд откинулся на мягкую спинку вращающегося стула, желая расслабиться. То, что произошло за последний час, было для него шоком. Сейчас, когда наступила реакция, он почувствовал себя подавленным и одиноким. Ему захотелось на какое-то время отключиться. Он знал, если бы у него был выбор, чье общество пришлось бы ему по душе — Эйврил. Но от нее не было никаких вестей со времени их последнего свидания, то есть уже больше месяца. Раньше она всегда звонила ему сама.

— Ас Соболевым как же произошло все? Шешковский прочел показание Ивана Ивановича, только что записанное.

Поддавшись порыву, он открыл карманную записную книжку, которую всегда носил с собой, и отыскал нацарапанный карандашом номер телефона. Это был нью-йоркский телефон Эйврил. Он набрал номер по прямой междугородной линии.

После гудков раздался мягкий и мелодичный голос Эйврил.

— Тут не все мне ясно! — произнес Жемчугов. — Видишь ли: что он мог делать за городом, пред тем как опоздал на заставу, если он не пришел к нам в герберг, хотя туда направился из дома вечером… Это надо выяснить.

— Алло!

— Генерал предлагал даже спросить со строгостью.

При этом звуке сердце его запрыгало.

— Ну, зачем со строгостью? Мы и лаской с ним покончим.

— Привет, Росси, — сказала она, когда он представился.

— А он не осведомлен о том, что ты имеешь отношение к Тайной канцелярии?

— Прошло довольно много времени, дорогая, с тех пор как мы в последний раз виделись. А ты все не звонишь.

— И не подозревает ни о чем!

Он почувствовал, что Эйврил колеблется.

— Так как же ты с ним переговоришь?

— Но, Росси, милый, тебя больше нет в списке.

— Да очень просто: пройду сейчас к нему…