– Я теперь готов, – ответил он.

– А ежели они знакомы, то зачем ей говорить условные слова?

– На судно ты не вернешься, – тихо вымолвил капитан. – Поэтому я с тобой прощаюсь.

– Не знаю, – сердито буркнул Крылов. – Может, так у вас, у шпионов, заведено? Это ты мне скажи – заведено или нет? На, возьми бумагу и сожги. Я ее прочитал.

На миг возбуждение исчезло с мальчишеского лица. Будто слова капитана открыли ему реальную действительность, которую Анри не предвидел. Он нерешительно произнес:

– Это судно хороший.

Он подумал немного:

– Многие вещи таковы, какими мы их сами для себя устраиваем, – капитан протянул руку. – Желаю тебе счастья, Анри, да благослови тебя Бог. Работай усердно, не забывай молиться и делай все, как скажет мистер Мэйтлэнд.

– Но ты Агате про это письмо не говори. Она либо сама все знает, либо… Либо не важно.

Дюваль, словно онемев от горя, послушно кивал головой. До чего же странная сцена, мелькнуло в голове у Элана, как будто расстаются отец с сыном. Он почувствовал, что и капитан, и Анри стараются оттянуть минуту прощания.

Гришка только успел спрятать бумагу в карман, как в дверь постучали, и тут же без приглашения в комнату ворвалась Агата Карловна – в прелестном платье цвета Caca-Dophine [1] с алыми маками по подолу и блондами на воротнике и рукавах. На волосах ее чудом держалась небольшая шляпка с чучелками снегирей и веточкой рябины.

– Ну, нам пора. – Элан забрал оригинал судебного распоряжения, оставив капитану копию. Пожимая ему руку, искренне сказал:

– Рад был познакомиться, капитан Яабек. Надеюсь, еще встретимся.

– А! – сказала она, распространяя нежный запах розовых духов. – Вы все еще в постели, мой друг!

– Если у меня еще зайцы объявятся, – улыбнулся капитан, – я обращусь к вам, мистер Мэйтлэнд, их другу и заступнику.

– Когда это мы с вами подружились? – просипел Крылов, соскальзывая на подушки и натягивая одеяло до подбородка.

Новость моментально облетела все судно. При появлении Элана и Анри команда бросила погрузку и собралась вдоль поручней. Гудели возбужденные голоса. Вперед протолкался Стабби Гэйтс.

– Пока, приятель, – сказал он Анри. – Удачи тебе. Тут вот кое-что от меня и ребят.

– Скорее вставайте, совершайте туалет и зовите меня к завтраку. Погода чудесная – вышло солнце, и тучи унеслись прочь. Я чувствую, что нас ждет впереди увлекательное приключение!

Элан заметил, как тонкая пачечка банкнот перешла из рук в руки. Когда они спустились по трапу, команда разразилась нестройным хором приветствий.

– Стоять на месте! – рявкнул из темноты командный голос.



Элан от неожиданности приостановился, и вокруг них засверкали молнии фотовспышек.

– Эй, – крикнул он, почти ослепленный, – это еще что такое?

Петербург. 1844 г.

– Пресса работает, а вы что подумали? – сказал Дан Орлифф.

Крылов закашлялся. Доктор Галер вскочил, утопив перо в чернильнице, выхватил из своей сумки склянку и плеснул в стакан Ивана Андреевича немного темно-коричневой жижи.

Репортеры столпились вокруг Элана и Анри.

– Как вы ни петляли, Мэйтлэнд, – радостно воскликнул кто-то, – а мы вас все-таки выследили! Другой голос одобрительно пробасил:

– Это сироп лакрицы. Выпейте.

– Отлично сработано, Мэйтлэнд!

– Послушайте, – запротестовал Элан. – Сегодня я вам ничего не могу сказать. Возможно, мы сделаем заявление утром.

Иван Андреевич схватил стакан своими распухшими пальцами и, давясь кашлем, выпил лекарство. Немного отдышавшись, он вытер рукавом халата свои толстые неулыбчивые губы.

– А можно Анри на пару слов?

– Вы дадите Дювалю потолковать с нами?

– Я поставлю эту бутыль с сиропом на вашем столе, – сказал доктор. – Если начнете задыхаться от кашля, пейте глоток или два. Если выпьете больше – ничего страшного, просто лекарство кончится скорее, чем могло бы.

– Нет, – твердо отрезал Элан. – Во всяком случае, не сегодня.

– Вы как сюда добрались? – вполголоса спросил его Дан Орлифф.

– На такси.

– Садись обратно, – с трудом, через одышку приказал Крылов. – Дальше будет очень важный рассказ, без которого будет трудно понять весь смысл моей повести. Итак. Мне не давал покоя герб, который я увидел в доме Ельгиных. Да и сама фамилия звучала не по-русски, не зря бывший «мортус» переиначил ее в Ёлкиных. И я решил отправиться к старику Псалтырину. Он был старый москвич, ученый человек из древнего боярского рода. Предки Псалтырина происходили из тверских бояр, переехавших в Москву сразу после разгрома Иваном Третьим. Осталось у него только два села в Тверской губернии да каменный дом с садом в Замоскворечье, за царскими Садовыми слободами. Мы переехали Москва-реку по Каменному мосту и углубились в эти сады, разбитые без всякого плана и перемежаемые огородами жителей Замоскворечья.

– У меня здесь машина. Отвезу, куда пожелаете.

– Хорошо, – согласился Элан. – Поехали. Под возмущенные вопли протеста других репортеров они уселись в “универсал” Дана Орлиффа. Фотовспышки без остановки вспарывали темноту режущими проблесками. Анри Дюваль расплывался в улыбке.

– Мы уже покинули город? – спросила Агата Карловна, с любопытством оглядывая из брички этот мирный пейзанский край.

Когда они выехали с территории порта, Дан спросил:

– Куда вы его везете?

– Отнюдь, – ответил я ей. – Это тоже Москва. Там, за рекой, – махнул я в сторону башен Кремля, – жители презрительно называют его Новой Москвой и городом не считают. Впрочем, если мы минуем сады, то вновь увидим дома. Государыня вообще не считает Москву за единый город, как Петербург. Она говорит, что это – десятки городов, слившиеся в один.

– А я об этом даже не подумал, – признался Элан. На него сегодня столько всего навалилось… Его квартира слишком тесна, рассуждал Элан. Но, может быть, Том и Лиллиан Льюисы смогут на время как-то устроить Анри…

– Я так и предполагал, – успокоил его Дан. – Поэтому газета заказала апартаменты в отеле “Ванкувер”. Счет мы оплатим.

– Скорее – десятки деревень, – заметила Агата Карловна.

– Ну ладно, – с сомнением в голосе проговорил Элан. – Хотя я представлял себе что-нибудь попроще…

– Да какого черта! – Дан резко прибавил скорость, чтобы проскочить на желтый свет. – Пусть Анри хоть немного поживет по-человечески.

– Да, – сказал я. – Вы, столичные жители – снобы.

Спустя несколько минут он добавил:

– А разве вы сами не из Петербурга?

– Кстати, насчет отеля. Совсем забыл сказать, апартаменты премьер-министра прямо напротив через холл. Вот Хауден обрадуется.

МАРГАРЕТ ХАУДЕН

– Я родился в Твери, как и Порфирий Петрович, к которому мы едем. У него богатейшая в Москве библиотека. Особенно по части истории дворянских родов. Собиралась еще его предками. Когда они переехали в Москву, местное дворянство не захотело признавать их местнические книги и всячески затирало Псалтыриных по службе. Вот они и пытались доказать свою значимость.

– Помогло?

Глава 1

– Книги? Нет.



– О Боже! – воскликнула Маргарет Хауден. – В жизни не видела таких огромных заголовков.

– А!

На столе в гостиной Хауденов лежала ванкуверская “Пост”. Первую страницу занимали заголовок “АНРИ СТУПАЕТ НА БЕРЕГ!”, фотографии Анри Дюваля и Элана Мэйтлэнда крупным планом и набранная жирным шрифтом статья о них.

– У них это называется по разряду “Второго пришествия Христа”, – любезно информировал Маргарет Брайан Ричардсон. – Такой вариант применяется только в особых случаях. Вроде падения правительства, например.

Впереди вдруг послышались звуки музыки, крики веселья и потянуло запахом дыма.

Расхаживая по гостиной, Джеймс Хауден резко бросил:

– Праздник? – повернулась ко мне Агата Карловна.

– Давайте пока воздержимся от юмора, если не возражаете.

– Чем-то же надо скрасить наши перспективы, – парировал Ричардсон.

Я пожал плечами.

День клонился к вечеру, за окном быстро темнело, шел снег. Ночью, после выступления в Ванкувере, премьер-министр самолетом вернулся в Восточную Канаду. В середине дня он произнес речь в Квебеке, а менее чем через час ему предстояло отбыть из Оттавы на встречу с общественностью Монреаля. Завтра в четыре часа дня он выступит в палате общин с заявлением по поводу союзного акта. Неимоверное напряжение последних дней, видимо, начало сказываться на Хаудене.

– Старик Псалтырин – человек замкнутый, – ответил я. – С чего бы ему праздновать?

Выпуск ванкуверской газеты, увидевшей свет всего несколько часов назад, по достигнутой Ричардсоном договоренности был доставлен в Оттаву самолетом. Он лично получил его в аэропорту и повез прямо в резиденцию премьер-министра на Сассекс-драйв, 24. Ричардсон знал, что и другие газеты по всей стране подадут эту новость столь же звонко и помпезно.

Джеймс Хауден приостановился и саркастически заметил:

Дорога свернула влево, и перед нами предстали широко открытые ворота, за которыми прямо на лужайке перед старым домом веселилось несколько дам и кавалеров. Небольшой оркестр, одетый в ливреи, играл танцевальную музыку. А посредине лужайки полыхала огромная куча книг.

– Надеюсь, где-нибудь и моя речь упомянута. Это было самое его блестящее выступление за все время поездки, при других обстоятельствах оно было бы сегодня в центре внимания прессы.



– А вот она, – объявила Маргарет, переворачивая газетные листы. – На третьей странице. – Неожиданно даже для самой себя она хихикнула:

Москва. 1794 г.

– Господи, совсем крошечная заметка.

– Рад, что тебя это позабавило, – ледяным тоном заметил Хауден. – Мне лично совсем не смешно.

Иван Андреевич застыл с отвалившейся нижней губой, глядя, как пламя пожирает старинные фолианты и томики ин-кварто, подшивки толстых журналов, переплетенных в одинаковую серую кожу, какие-то свитки, манускрипты…

– Извини, Джейми, – она старалась, чтобы в ее голосе звучало раскаяние, но удавалось это ей плохо. – Но, правда же, поневоле задумаешься – вот все вы, все правительство в полном составе, преисполнены такой решимости, и появляется какой-то один человечек…

– Тут я согласен с вами, миссис Хауден, – вполголоса обронил Брайан Ричардсон. – Какой-то башковитый адвокатишка совсем без порток нас оставил.

– Дьявол! – прошептал он. – Что это?

– Предупреждаю раз и навсегда, – яростно взорвался Джеймс Хауден. – Меня не интересует, кто кого побил!

– Не кричи, пожалуйста, Джейми, – упрекнула его Маргарет.

И стал грузно выбираться из брички. Вслед за ним поспешила и Агата. Один из танцевавших заметил стремительно идущего Крылова и двинулся ему навстречу. Это был молодой вертопрах в розовом широком фраке, под который он надел лазоревый жилет с золотыми королевскими лилиями. Наряд его дополняли светло-серые панталоны цвета блошиной спинки, белые чулки и башмаки с бантами. Треуголка у молодого человека тоже была замечательная – сиреневая с оранжевым кантом. Небрежно опираясь на тонкую трость, увитую лентами, щеголь остановился напротив Крылова и пошатнулся – он был пьян.

– Зато меня интересует, – возразил Ричардсон. – Посмотрим, что вы скажете в тот день, когда начнут считать голоса.

– Если вы не сочтете слишком чрезмерным с моей стороны, – не унимался премьер-министр, – не мог бы я попросить придерживаться одних только фактов?

– Бонжур! Бонжур, бель анконю! Идите к нам. У нас праздник.

– Ладно, давайте прикинем факты, – упрямо заявил Ричардсон. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. – Последний опрос Гэллапа <Имеется в виду институт Гэллапа, или Американский институт общественного мнения, основанный Дж. Гэллапом в 1935 году и проводящий регулярно опросы населения по проблемам внутренней и внешней политики.>, опубликованный сегодня утром, свидетельствует, что за последние две недели популярность правительства упала на семь процентов. А на вопрос “Хотите ли вы смены правительства?” шестьдесят два процента ответили “да”, тридцать один – “нет” и семь процентов затруднились ответить.

Крылов запнулся, не понимая, почему молодой прощелыга обращается к нему: «прекрасная незнакомка». Но потом он обернулся и увидел у себя за плечом запыхавшуюся Агату Карловну.

– Да сядь ты, Джейми, – попросила Маргарет. – И вы тоже, Брайан. Сейчас попрошу чаю. Хауден упал в кресло у камина.

– Что вы творите! – закричал Крылов, снова поворачиваясь к щеголю.

– Сделайте милость, разожгите огонь, пожалуйста, – он указал на поленья, уже уложенные на каминной решетке.

Чиркнув спичкой, Ричардсон спрятал огонек в сложенных ковшиком ладонях и нагнулся к поленьям. Через мгновение по ним заплясали язычки пламени.

Тот наконец перевел на него свои серые пьяные глазки.

На другом конце комнаты Маргарет говорила по внутреннему телефону.

Понизив голос, Хауден признался:

– Кес ке се? – спросил он. – Кто вы такой, террибль вьеяр?

– Я и не предполагал, что дела так плохи.

– Он назвал вас «грозный старик», – улыбнулась Агата Карловна.

– Хуже некуда, сплошной мрак. Нас завалили письмами и телеграммами, и все против нас. – Ричардсон, тоже перейдя на полушепот, спросил:

– Знаю! По какому праву вы сжигаете эти книги?

– А как вы посмотрите, если мы отложим завтрашнее заявление?

– Эти? – ухмыльнулся вертопрах. – Это мои книги.

– Об этом не может быть и речи.

– Предупреждаю, к выборам мы не готовы.

– Нет! – крикнул Иван Андреевич. – Это библиотека Порфирия Петровича.

– Должны подготовиться, – заявил Хауден. – Придется рискнуть.

– И проиграть?

Остальные гости, так же пышно разодетые, как и щеголь, стали подходить ближе, перешептываться и хихикать. Музыканты косили глазами в сторону собирающейся группы, но продолжали наигрывать.

– Союзный акт жизненно необходим для спасения Канады. Когда мы все объясним людям, они сами это увидят.

– А! – воскликнул вертопрах. – Вы говорите о мон гран-пер! Дедуля преставился два месяца назад. И теперь здесь все – мое! Видите ли, мон ами, я нынче обвенчался с этой бель фий Лизаветой Ивановной. Мон кер, иди сюда, к своему петушку.

– Ну да? – вкрадчиво переспросил Ричардсон. – А может, они Анри Дюваля увидят?

Из толпы вывалилась девица с размазанной помадой. Юнец схватил ее за талию и подтащил к себе, насколько позволяли ее фижмы в юбке. Талия девицы была туго стянута корсетом.

Хауден проглотил готовый уже сорваться с языка ответ. Вопрос в конце концов вполне логичен, подумал он. И заключавшееся в нем предположение могло оказаться реальным.

– Да, мон пулле? – спросила она манерно. – Пойдем танцевать.

Утрата престижа из-за инцидента с Дювалем действительно могла привести к поражению правительства по проблеме союзного акта. Теперь он отчетливо понимал это – по безошибочным признакам, которые прежде оставались для него неясными.

\"И все же, – размышлял он, – если это случится, то как странно, как нелепо будет сознавать, что такая ничтожная мелочь – судовой заяц – может изменить судьбу целой нации.

– И мы решили сжечь этот хлам, чтобы освободить место для нашего ле нид амур!

Но будет ли это странным? Или небывалым? Или даже нелепым? Возможно, на протяжении всех этих столетий именно проблемы отдельной человеческой личности потрясали мир, творили историю, двигали человечество к смутно брезжившему, но всегда недосягаемому свету…

А возможно, это путь к смирению нашей гордыни, – подумал он, – к познанию жизни…\"

Любовное гнездышко для «моего цыпленка»! Иван Андреевич с тоской перевел взгляд с горящих книг на старинный дом.

Однако практические вопросы были более неотложными. Он сказал Ричардсону:

– Умер? – растерянно повторил Крылов.

– У нас есть веские причины не откладывать заявление. Нам нужен и дорог каждый день жизни в условиях союзного договора. От этого зависят наша оборона и выживание. Кроме того, если будем тянуть, утечка информации неизбежна. С политической точки зрения мы окажемся в еще худшем положении.

Ричардсон кивнул:

– Увы-увы, – рассмеялся щеголь.

– Я предполагал, что вы это скажете. Только хотел удостовериться.

– Сейчас принесут чай, – объявила Маргарет, подходя к ним. – Вы ведь останетесь, Брайан?

– Но книги… Вы могли бы их продать. Они стоят целое состояние!

– Благодарю вас, миссис Хауден. – Маргарет всегда нравилась Брайану Ричардсону. Он даже завидовал, что у Хаудена такая счастливая семейная жизнь, покою и уюту, которым она его одаривала.

– Думаю, никакой пользы уже не будет, – в раздумье проговорил премьер-министр. – если даже сейчас министерство по делам иммиграции даст этому Дювалю разрешение на въезд.

– О! – вдруг рассердился молодой человек. – Да, я мог бы их продать – эти проклятые книги! Эти сотни и сотни книг, которые меня заставляли чуть не учить наизусть. Я провел все детство, чихая от их проклятой пыли. Я не знал ничего, кроме этих отвратительных мертвых книг, в которых описаны гнусные делишки не менее мертвых людей. Книги-книги-книги! И вечное брюзжание старика! Он уморил моего отца этими книгами! Он собирался уморить и меня! Нет! В огонь! Ле фю нетуа ту! Огонь очистит все! Долой книги, да здравствует любовь и удовольствия! А если вам так нужны книги – прыгайте за ними в костер!

– Ни малейшей, – Ричардсон энергично замотал головой. – Кроме того, он уже здесь. Насколько я понимаю, чем бы ни закончилось завтра судебное слушание, депортировать на судно его нельзя.

Он расхохотался вслед за остальными. Крылов хотел ударить юнца прямо в смеющееся лицо, но Агата ухватила его за локоть.

Щепки в камине прогорели, и теперь березовые поленья взялись дружным пламенем. Через всю и без того теплую гостиную потянуло жаром.

Возможно, его мучительное свидание с Харви Уоррендером было ошибкой, думал Ричардсон. И уж конечно, оно состоялось слишком поздно, чтобы как-то помочь им в данном конкретном вопросе. Но хотя бы устранило тень, нависшую над будущим Джеймса Хаудена. Если у него вообще есть будущее, мелькнула у партийного организатора мрачная мысль.

– Пойдемте, – прошептала она. – Тут все кончено.

Служанка внесла чайный сервиз и бесшумно исчезла. Маргарет разлила чай, и Брайан Ричардсон с опаской принял предложенную ему хрупкую чашку, отказавшись от кекса.

– Нет! – возразил вдруг Крылов. – Не все.

Маргарет осторожно сказала:

– А ты действительно должен ехать в Монреаль, Джейми?

Он снова повернулся к юнцу.

Хауден провел рукой по лицу жестом, в котором сквозила усталость, – Чертовски не хотелось бы, конечно. В любое другое время я бы послал кого-нибудь вместо себя. Но сегодня уж придется самому.

– Послушайте, вы. У вашего дедушки был человек, старый слуга, секретарь. Где он? Тоже умер?

Ричардсон взглянул на окна, шторы на которых так и оставались раздвинутыми. За ними было уже совсем темно, по-прежнему падал снег.

– Мишка? – спросил вертопрах. – Этот гнусный старикан? Он теперь чистит нужники. Хватит уже лодырничать. Впрочем, старик ни на что не годен. Хотите, я его продам? Возьму недорого, всего сто рублей. Только на что он вам? Помрет же скоро.

– Перед приходом я узнавал насчет погоды, – сообщил он. – Проблем с вашим рейсом не будет. Погода в Монреале ожидается ясная, в аэропорту будет ждать вертолет, чтобы доставить вас в город.

– Что, рублей? Ну хорошо. Цена высока, однако этот старик пригодится. У меня нет при себе такой суммы, но дайте бумагу и перо – я напишу расписку, по которой вы сегодня же вечером получите деньги.

Джеймс Хауден молча кивнул.

Послышался легкий стук в дверь, и в гостиную вошла Милли Фридмэн. Ричардсон вскинул на нее удивленный взгляд, он и не знал, что Милли находилась в доме. Ничего необычного в этом, правда, не было, Ричардсону было известно, что они с Хауденом частенько работали в кабинете премьер-министра наверху.

Юнец прищурился.

– Извините меня, – Милли улыбнулась Ричардсону и Маргарет, потом обратилась к Хаудену:

– Ого! А хотите еще и музыкантов?

– Белый дом на проводе, они спрашивают, можете ли вы поговорить с президентом.

– Иду, – ответил премьер-министр и поднялся из кресла.

– Нет, мне нужен только старик.

Брайан Ричардсон поставил недопитую чашку.

– Мне тоже пора. Спасибо за чай, миссис Хауден. – Он церемонно раскланялся с Маргарет, на ходу, легонько коснулся руки Милли. Когда они вместе с Хауденом уже выходили из гостиной, до женщин донесся голос Ричардсона:

Агата дернула Крылова за рукав.

– Я буду в аэропорту и провожу вас, шеф.

– Не уходите, Милли, – предложила Маргарет. – Выпейте чаю.

– Вы с ума сошли, – прошептала она. – На что вам старик? Да еще за такие деньги?

– Спасибо. – Милли опустилась в кресло, где прежде сидел Ричардсон.

– Молчите.

Занявшись сложными манипуляциями с серебряным заварочным чайником и кипятком, Маргарет заметила:

– У нас не дом, а сплошной кавардак. Больше нескольких минут кряду ничто не остается в покое.

Лакей по требованию нового хозяина принес бумагу, перья и чернила. Гости уже потеряли интерес к происходящему и вернулись к танцам. Крылов быстро написал расписку. Тем временем привели старика. Он являл собой жалкое зрелище – одетый в грязные вонючие лохмотья, со спутанными седыми волосами и отросшей щетиной на дряблом лице, старик прятал измазанные в нужнике руки за спину и слабо моргал слезящимися глазами.

– Кроме вас, – тихо проговорила Милли.

– А что мне еще остается, дорогая моя? – Маргарет налила Милли чаю и добавила себе свежей заварки. – Все идет мимо меня. Я как-то не научилась переживать из-за всех этих важных событий. Хотя, может быть, и стоило бы.

– Забирайте! – сказал юнец. – Как только получу деньги, пришлю вам купчую.

– Да зачем это вам, – возразила Милли. – Когда познакомишься поближе, все оказывается на удивление однообразным и скучным.

– Идем, отец, – обратился Крылов к старику. – Я старый знакомый твоего покойного барина. И я тебя выкупил. Больше не надо будет подтирать за этими…

– Я так и думала, – Маргарет улыбнулась и подвинула поближе к Милли сахар и сливки. – Но от вас такого не ожидала. Всегда считала вас полной энтузиазма правой рукой Джейми.

Милли неожиданно для себя самой призналась:

Тут Крылов увидел слезы на глазах старика. Бывший секретарь Псалтырина попытался упасть на колени и поцеловать руку Крылову, но Иван Андреевич удержал его, не брезгуя запахом и грязью.

– Энтузиазм выдыхается, а руки устают. Маргарет рассмеялась:

– Какие мы с вами обе ужасные предательницы, не правда ли? Но должна сказать, что время от времени находишь в этом хоть какое-то облегчение.

– Идем, идем, нас ждет бричка.

Наступило молчание, тишину большой полутемной гостиной нарушало лишь потрескивание пылающих поленьев. По потолку плясали отсветы пламени. Поставив свою чашку, Маргарет участливо спросила:

Пока они шли за медленно бредущим стариком к воротам, Агата шепнула Крылову:

– Вы когда-нибудь жалели, что все так обернулось?

Между вами и Джейми, имею в виду.

– Я с ним вместе не поеду. От него плохо пахнет. Да и места в вашем экипаже не хватит.

На мгновение у Милли перехватило дыхание. Значит, Маргарет знала. Знала все эти годы и ни разу не обмолвилась ни единым словом. Милли часто задумывалась над этим, а порой даже начинала подозревать, что это так. Теперь она знала наверняка – и почувствовала огромное облегчение.

– Хорошо, – кивнул Крылов. – Идите пешком.

Она ответила абсолютно честно:

– Я никогда не была уверена до конца. А теперь я не очень об этом и думаю.

– Как! – возмутилась Агата. – Я дама. А вы предлагаете мне идти пешком, усадив на мое место этого вонючего старикана?

– Понимаю, в конечном итоге так всегда и бывает. Сначала думаешь, что рана никогда не закроется. Но в конце концов она неизбежно заживает.

Милли заколебалась, подыскивая нужные слова.

– Этот человек всю жизнь работал секретарем Псалтырина, – ответил Крылов. – Я помню, что у него феноменальная память на прочитанное – оттого Порфирий Петрович и взял его к себе. Для нас он сейчас очень полезен. И, уверяю вас, Агата Карловна, пусть по рождению он – раб и ниже вас, но по образованию – выше иных академиков. И, кстати, я ничего не знаю о вас – кто вы такая? Каково ваше сословное положение?

Потом прошептала:

– Уж не ниже вашего! – надулась Агата.

– Вы, должно быть, очень переживали.

– То есть невеста без места?

– Да, – задумчиво и медленно кивнула Маргарет. – Помнится, в то время я страшно страдала. Как и любая другая женщина на моем месте. Но в конце концов все проходит. А иначе нельзя, по правде говоря.

– Не знаю, смогла бы я проявить столько понимания, – тихо произнесла Милли и неожиданно добавила:

Агата побледнела и замолчала.

– Брайан Ричардсон сделал мне предложение.

Когда они подошли к бричке, Крылов смилостивился.

– И что вы ответили?

– Я еще не решила, – Милли озадаченно покачала головой. – По-моему, я люблю его, я знаю, что люблю. Но, с другой стороны, я до конца не уверена.

– Садитесь, – приказал он Агате. – Мы со стариком пойдем сами. Но вы, как только встретите извозчика, пришлите его к нам.

– Жаль, не могу вам помочь, – в голосе Маргарет слышались неподдельная нежность и участие. – Я давным-давно поняла, что невозможно жить жизнью других людей. Мы должны решать сами – даже если при этом и ошибаемся.

Агата молча пожала плечами, влезла в бричку и приказала Афанасию трогать. Когда бричка скрылась за поворотом, старик остановился.

Да, это верно, подумала Милли, и вновь перед ней встал вопрос: а сколько еще она сама собирается тянуть со своим собственным решением?

– Простите, благодетель, не знаю вашего имени-отчества.

Глава 2



– Иван Андреевич Крылов. Литератор.

Джеймс Хауден тщательно закрыл за собой двустворчатые двери кабинета и взял трубку специального телефона красного цвета. Это был оснащенный шифратором аппарат прямой связи, надежно защищенной от прослушивания.

– Премьер-министр слушает, – произнес он в микрофон.

– Да-да, – пробормотал старик. – Литератор… Какая удача! – Он всхлипнул. – Бедный мой Порфирий Петрович, – сказал он, вытирая глаза. – Хотел дать мне вольную, но не успел. А этот мальчишка… Все сжег. Все! Все, что мы собирали столько лет. Все, что было собрано до нас. Все!

Ему ответил голос телефониста:

– Президент у телефона, сэр. Одну минуту, пожалуйста.

Он сел на пенек и наконец заплакал – некрасиво, по-стариковски, вздрагивая всем телом. Крылов вытащил из кармана сигару и закурил. Спешить было некуда, он ждал, когда старик успокоится.

Раздался щелчок, и Хауден услышал громкий, грубовато-добродушный басок президента:

– Это вы, Джим?

– Господь отомстит! – услышал он бормотание старого секретаря. – Мне отмщение и аз воздам!

Хауден улыбнулся знакомому гнусавому говорку Среднего Запада.

На дороге послышался стук копыт, и скоро подъехала коляска с кучером в темно-синем теплом халате.

– Да, Тайлер. Хауден слушает.

– Ну как вы там, Джим? Хауден признался:

– Это вас отвезти к «Большому самовару»? – спросил кучер. – Барыня велели.

– Устал. За последние несколько дней мне пришлось много поездить.

– Знаю. У меня был ваш посол, познакомил с программой ваших выступлений.

– Нас, – ответил Крылов. – Нас.

В голосе президента зазвучали озабоченные нотки:

– И этого? – Кучер указал кнутом на старика. – Тогда дай я холстину подстелю на сиденье, а то…

– Вы уж не слишком усердствуйте, Джим. Вы всем нам нужны. Так что поберегите себя.

– Постараюсь, – Хауден усмехнулся. – Рад слышать, что я нужен. Надеюсь, избиратели тоже так думают. Голос президента стал серьезным.

– Стели, – кивнул Крылов. – Да не больно болтай.

– Считаете, что справитесь, Джим? Уверены, что можете справиться?



– Да. Нам придется нелегко, но я справлюсь, если, конечно, будут выполнены условия, что мы с вами обсуждали, – таким же серьезным тоном ответил Хауден и добавил многозначительно:

– Все условия.

В гостинице Крылов велел Гришке отвести старика в баню и купить ему новой одежды. А после свести к цирюльнику, постричь, побрить и привести в божеский вид. А потом накормить и переодеть. Сам же Иван Андреевич пошел в трактир и заказал обед. Бричка Афанасия уже стояла во дворе гостиницы, но самого кучера и Агаты не было видно. Плотно пообедав, Иван Андреевич решил по старомосковской привычке подремать. Он вернулся в свою комнату и недовольно покосился на кровать. Его раздражала эта патриархальная привычка класть подушки пирамидкой, помещая на верх самую маленькую «думку», и накрывать это сооружение, достойное египетских фараонов, кружевной салфеткой. Раздражало, потому что нельзя было просто лечь и заснуть, а предстояло каждый раз разбирать эти подушки и убирать эту салфетку. В Петербурге Крылов приучил прислугу никогда не делать подобных пирамид, но здесь…

– Я как раз в связи с этим и звоню, – грубоватый голос на мгновение умолк. – Кстати, какая у вас там погода?

– Снег идет.

Как только Иван Андреевич улегся, как только он натянул на себя толстое стеганое покрывало, как только нежный послеобеденный Морфей смежил ему веки, обещая теплые сытые сны, в дверь постучал Гришка и ввел старика. Тот как будто стал выше ростом и помолодел лет на пять. Старик поклонился Крылову:

– Так я и думал, – президент коротко хохотнул. – Вы уверены, что вам еще снегу нужно – на Аляске, скажем?

– Что прикажете? – спросил он.

– Нужно, – твердо ответил Хауден. – Мы знаем, как обращаться со снегом и льдом, всю жизнь живем среди них.

– Вот! – заявил Гришка из-за его спины, улыбаясь во всю свою мартышечью мордочку. – Побрили, помыли, переодели и накормили.

Он не стал передавать президенту, что с воодушевлением говорил министр горнорудной промышленности и ресурсов на заседании кабинета десять дней назад:

\"Аляска похожа на банку с соком, в которой пробито две дырки, а крышка оставлена на месте. Вскройте только крышку – и перед вами огромные пространства для, развития сельского хозяйства, жилищного строительства, промышленности. Со временем, когда мы научимся побеждать климат, мы пойдем еще дальше…” Трудно, оказывается, постоянно жить с мыслью о неизбежности войны.

Крылов недовольно хрюкнул:

– Ну тогда ладно, – сказал президент. – Мы решили согласиться на проведение плебисцита. Возможно, мне придется повоевать – наши люди не любят снимать звезды с флага <Количество звезд на государственном флаге США соответствует числу штатов.>, раз уж они там есть. Однако, как и вы, надеюсь, что добьюсь своего.

– Дайте поспать. Потом приходите.

– Рад, очень рад.

– Вы получили проект нашего совместного заявления?

Старик с Гришкой ушли. Иван Андреевич снова закрыл глаза, но скоро понял, что сна больше нет. Вместо этого он стал думать об Агате Карловне. Из какой она семьи? Как стала шпионкой? В каких отношениях с императрицей? Были ли у нее мужчины? Он попробовал представить ее без платья, но не смог. Мысли начали путаться. Вдруг Иван Андреевич снова очутился в доме Ельгиных, только не было ни старика, ни его сестры. А в центре зала, где он говорил с Петром Яковлевичем, стояла статуя Венеры с лицом Агаты Карловны. Иван Андреевич обошел вокруг статуи и по филейной части понял, что перед ним – Венера Каллипига, Венера прекраснозадая, как ее называли греки. Придерживая тунику, она, полуобернувшись, как бы оценивала свои чудесные полные ягодицы. Крылов протянул толстые пальцы и дотронулся до теплого мрамора. Потом снова зашел спереди, чтобы полюбоваться на небольшие девичьи груди. Вдруг Венера повернула к нему голову Агаты Карловны и спросила:

– Да, – подтвердил Хауден. – Энгри специально прилетел на Запад повидать меня. Я внес кое-какие предложения, а детали они с Лексингтоном подработают.

– Тогда к завтрашнему утру мы это уладим, на очереди останется Аляска. После заявления, когда придет время наших раздельных выступлений, я буду делать упор на самоопределении для Аляски. Надеюсь, вы тоже.

– Не хотите ли понюхать соли, любезный Иван Андреевич?

– Конечно, – заметил премьер-министр и добавил сухо:

– Охотно, – пробормотал смущенный литератор.

– Для Аляски, но и для Канады.

– Значит, завтра в четыре, – послышался негромкий смешок. – Сверим часы?

Он подал руку статуе и помог ей спуститься с пьедестала.

Хаудена охватило ощущение необратимости происходящего – словно перед ним неумолимо закрывалась дверь.

– У меня есть секрет, – сказала статуя. – Механизм. Он вот тут, внутри! – Она коснулась мраморной рукой своей груди. – Но у вас должен быть ключ, чтобы привести его в действие. Есть у вас этот ключ?

В трубке послышался тихий голос президента:

– Джим?

– Ключ? – спросил Иван Андреевич. – Какой ключ?