Когда Калигула улыбнулся, Клавдий попытался улыбнуться в ответ, но его губы словно онемели. К тому моменту у него осталось мало иллюзий относительно причины смерти Тиберия. Он молил только, чтобы хоть то вино, которое он с такой жадностью выпил сейчас, было не отравлено. Ему и правда стало нехорошо.

Кулак Адама вновь ударил по лицу. Лицо немного отпрянуло. Голова досадливо дернулась, как бывает, когда человек отгоняет муху или не может вспомнить что-то важное и от этого сердится. Моис Толбат, казалось, пытался вспомнить что-то важное или сообразить, что говорят в таких случаях. Лицо у него застыло от напряжения.

Калигула взял дядю за руку, и Клавдию показалось, что в зале стало еще темнее. Единственным неизменным светом был странный огонь, мерцающий в глубине глаз императора.

— Пусти! — крикнул Адам и снова ударил.

— Всенепременно, — умудрился пролепетать Клавдий, проваливаясь в темноту.

Руки разжались.



— Ладно, — сказал Моис Толбат. — Гляди! — и мотнул головой в сторону корыта.

ТРИНАДЦАТЬ СВЯЩЕННЫХ РЕЛИКВИЙ

Симсу Пердью наскучило развлечение. С грустным безразличием он просто выпустил пятки чернокожего, и парень упал, как полупустой мешок картошки, а Симс возобновил свой маниакальный танец, с кружением и воплями. Негр выбрался из корыта и откашливался, тихонько постанывая. Какой-то солдат нагнулся и перерезал веревку на его запястьях. Парень сел и стал тереть лицо, неуклюже размазывая муку. Он мучительно дышал ртом, губы его, как заметил Адам, были приоткрыты. Но зубы стиснуты. Он что-то держал в зубах.

Каждую эру, когда в дни весеннего равноденствия солнце восходит в новом астральном созвездии, бог нисходит на землю и возрождается во плоти смертного. Бог живет до зрелости среди смертных, далее приносит себя в жертву, покидает плотскую тюрьму и возвращается во вселенную. Перед смертью бог передает вселенскую мудрость лишь одному избранному смертному созданию.

Правой рукой парень вынул изо рта то, что держал. Это действительно нельзя было просто выплюнуть и забыть. Парень поднял это над головой, все ещё хрипя и отплевываясь. Лицо под разводами муки улыбалось. Улыбка получилась бледная, хилая, кривенькая, в мучных разводах, но это была улыбка.

Но дабы божественная мудрость стала явленной на земле в астральную эру, нить ее должно вплести во вселенскую ткань, сочетающую переплетение духа и материи. Только истинно посвященному, преисполнившемуся сознанием бога, ведомо, как содеять это.

Предмет, зажатый в руке, оказался развернутой долларовой купюрой.

Для установления вселенской связи должно собрать воедино тринадцать реликвий. Каждой реликвии отведена особая роль в ритуале возрождения новой эры, и каждая из них перед использованием должна соприкоснуться с божественной материей. Для возрождения грядущей эры потребно единство тринадцати реликвий:

Адам вернулся к своему ящику из-под крекера в тени палатки и сел. Моис подошел и снова сел рядышком на корточки. Солдаты вокруг корыта кричали \"ура\". Они кричали \"ура\" победителю, державшему купюру. Крики становились все более дикими. Негр продолжал улыбаться. Несмотря на хрипы и свист в груди, он улыбался.



Остальные негры, стоящие на коленях вокруг корыта, до сих пор связанные и не обогатившиеся, повернули к нему измазанные в муке лица. Они тоже улыбались.

Если поименованные реликвии сойдутся в руках человека, не обладающего вечной мудростью, то вместо эпохи вселенского единства породит он век дикости и ужаса.

Внезапно крики \"ура\" прекратились. Один солдат резко обернулся к стоящим возле корыта.

— Ты понимаешь? — резко спросил Калигула, закончив эту впечатляющую диатрибу. — Вспомни, что я говорил тебе о копье, появившемся на казни в Иудее. Почему первым в списке стоит копье? Ты понимаешь, что это означает? Тиберий считал, что богом, позволившим распять себя перед началом эры возрождения, был Пан — козлиный бог, теснейшим образом связанный с названием острова Капри или даже с самим этим островом. Но когда на Пакси расшифровали высеченные на камне письмена, то оказалось, что именно иудеи, мой дорогой, обеспечили необходимую мертвую плоть для такого превращения. Разве не евреи бродят по всему миру, изучая древние языки и разгадывая тайны? Возможно, они также собирают эти всемогущие реликвии. Думаешь, твой Иосиф из Аримафеи не знал, что делает, когда просил Тиберия вернуть его народ в Рим? Думаешь, он не знал, что делает, когда выкрал тело того распятого в Иерусалиме иудея? Потому что он сделал это… и он же забрал то странное копье у Гая Кассия Лонгина.

— Черт вас дери, — обратился он к ним, — а вы-то чего лыбитесь? Вы-то ничего не нарыли. Ни хрена вы не разбогатеете, если будете тут торчать и ухмыляться. Ройтесь, ну!

— Силы небесные, Гай! Подожди, пожалуйста! — простонал Клавдий, роняя отяжелевшую голову на колени и чувствуя, что у него в животе от волнения и большого количества выпитого вина начинается мятеж. — Дай-ка перо. Мне нужно очистить желудок.

И негры принялись рыться.

— Неужели ты не можешь хоть на мгновение сосредоточиться? — возмутился его племянник.

Адам и Моис, сидя в тени палатки, наблюдали последнюю фазу веселья. Они видели, как Симс Пердью кружится и вопит. Видели, как негры роются в корыте и как один из них поднялся со скомканной бумажкой в зубах. Но никто теперь не кричал ему \"ура\". Видели, как солдаты сидят у костра и передают кувшин по кругу. Видели, что негр, которого поднимали за пятки, лежит на боку, отвернувшись, и кашляет, кашляет. Видели, как Симс Пердью то и дело останавливается, чтобы ткнуть в корыто очередную черную голову.

Он поднялся и передал дяде вазу со страусиными перьями. Клавдий вынул перо и помахал им в воздухе, чтобы расправить волоски. Потом открыл рот и пощекотал пером в горле, пробуждая рвотные позывы, после чего быстро выплеснул в вазу все винное содержимое своего желудка.

Спустя некоторое время, Адам, глядя на корыто, из которого поднялась только что отпущенная Симсом Пердью голова, сказал:

— Так-то лучше. Теперь у меня и голова прочистилась, — сообщил он Калигуле. — Но во имя Бахуса, объясни мне, к чему ты клонишь.

— Я сожалею о своем поступке.

— Вот непонятливый, — сказал Калигула. — Пока Ирод Агриппа выясняет в Иудее, где могут быть остальные реликвии, мы с тобой отправимся в Британию, найдем Иосифа из Аримафеи и раздобудем то копье!

— Ты чертов дурак, — сказал Моис. — Он бы тебя убил.

— Я хочу сказать, мне жаль, что я тебя ударил.

— А я и не почувствовал, — сказал Моис. — Было бы о чем говорить.

— Ей-богу, Моис, — сказал Адам, — я даже не понимал, что бью тебя. Я просто... просто не мог этого вынести. Того, что там творилось, — он кивнул в направлении корыта.

— Вынести, — сказал Моис. Он сидел на корточках и улыбался. — Вынести, — повторил он. — На свете много такого, что тебе лучше бы научиться выносить, — он поглядел на Адама и широко улыбнулся.

Потом стал смотреть на корыто. Симс Пердью тыкал черную голову в корыто, Моис хмыкнул.

— Лучше сиди и не рыпайся, — сказал он. — Только попробуй, дурак ты чертов, снова тебя схвачу. Угу, — он хихикнул, — а то убьют тебя, кто меня тогда буквам выучит?

Он снова усмехнулся.

Вскоре начался дождь. Адам увидел, как первые капли упали в огонь, капли падали с темного неба и вспыхивали на свету, прежде чем исчезнуть в пламени. Солдаты потянулись под крыши. Но не Симс Пердью. Он выписывал круги и кренделя, улюлюкал и пьянел прямо на глазах.

ВОЗВРАТ

Внезапно Симс Пердью уселся на землю. Он сидел посреди улицы, дождь лупил его по волосам, а он пел, и пение его больше походило на мычание:

Фу/Возврат: поворотная точка Гексаграмма 24

Увито лаврами чело

Я пал за Линкольна в бою.

Мне ангел протянул крыло...

Уходит власть тьмы. Зимнее солнцестояние возвещает победу света. Период упадка подходит к поворотной точке. Мощный свет, который был изгнан, возвращается. Все приходит в движение, но оно порождается не силой… Замысел возврата заложен в самой природе. Движение непрерывно и циклично… Все приходит само в должное время. Ричард Вильгельм. Комментарии к «Ицзин, Книге перемен»
Но что же маму ждет мою?

Адам ждал, наблюдая. Дождь пошел сильнее. К певцу, который рыдал в три ручья от переполнявших его чувств, подошли четверо, подняли — по одному крепкому парню на каждую четверть Симса Пердью — и понесли его прочь, поющего и плачущего в голос.

Чем больше знаешь, тем больше постигаешь, тем глубже осознаешь, что все меняется по кругу. Иоганн Вольфганг Гёте
Моис встал.



— Промок я, — сказал он. — Пойду.

Целебные воды горячего бассейна, в которых я отмокала больше часа, совершенно не помогли мне успокоиться. Благодаря содержательному повествованию дядюшки Лафа о нацистских пособниках и бурских насильниках, так украсивших мое генеалогическое древо — не говоря уже о прелестной седой тетушке Зое в Париже, умудрившейся покорить своими плясками сердце Адольфа Гитлера, — моя семейная история стала выглядеть все более и более подходящим материалом для избранного мною поприща: контейнер с грязными делишками, прикопанный и захороненный полвека назад, только что потерял герметичность и грязь начала просачиваться наружу.

Адам промолчал.

Когда Лаф удалился на послеобеденную сиесту, я вернулась к себе в номер, намереваясь немного подумать в одиночестве. Понятно, что материала для раздумий имелось предостаточно.

— Ты идешь? — спросил Моис.

— Нет, пока нет, — сказал Адам.

Я знала, что, разыграв собственное убийство, мой кузен и сводный брат сделал меня общедоступной девочкой для битья, но сотворил он все это, видимо, ради тех самых рукописей, которые так ревностно охраняли его родной отец Эрнест и моя бабушка Пандора. Тех самых рукописей, которые мой отец и мачеха стремятся захватить и выгодно опубликовать при содействии мировой прессы. И хотя пока содержание завещанных документов оставалось загадочным, я уже не сомневалась, что рунический манускрипт, припрятанный мной на работе в томах Нормативов Министерства обороны, послал мне именно Сэм.

— Дурак чертов, — сказал Моис и ушел в дождь.

Оберточную бумагу я выбросила, поэтому не могла проверить почтовое отделение отправителя. Но в тот момент, когда Лаф упомянул об этом, перед моим мысленным взором всплыла яркая картинка: найденная Ясоном в снегу желтая почтовая квитанция с индексом отправителя, который начинался с цифр 9-4-1, означавших, что пакет послан из Сан-Франциско. Поэтому Вольфганг Хаузер, утверждая, что он послал мне его из Айдахо, проявил себя как талантливый мифотворец. Возможно, это касалось и всех его остальных рассказов.

Адам ещё немного посидел. Он смотрел на пустую улицу, на капли, вспыхивающие над костром. Потом огонь начал гаснуть. Адам почувствовал, как за воротник потекли струйки, как пальто на плечах пропиталось влагой.

Я дала самой себе по шее из-за того, что запала на очередного красавца, и поклялась, что даже с помощью лавины ему больше не удастся лишить меня душевного равновесия. Возможно, уже слишком поздно пытаться исправить положение теперь, когда я поняла, что этот документ послал мне Сэм. Ведь Вольфганг провел рядом с ним целую ночь, а я спала и ни сном ни духом не ведала, что он с ним делает: изучает, микрофильмирует или снимает с него любую другую копию. Итак, по существу, я прошла полный круг и вернулась в ту точку, где была неделю назад, — между Сциллой и Харибдой, в дьявольски опасном местечке.

Весна была в разгаре.

Открывая дверь своего номера, я осознала, что совершенно забыла о Ясоне. Он сидел в центре по-королевски широченной кровати и выглядел злым, как черт.

Затягивая шнуровку на входе маркитантской палатки, Адам увидел людей, сидевших перед своими лачугами на ящиках или бревнах, а то и на корточках, они демонстрировали чудеса устойчивости и долготерпения. Было ещё достаточно светло, чтобы играть в карты. Или в \"ножички\". А то и в стеклянные шарики. Перед одной хижиной мужчины бросали шарики, ползая на карачках, как мальчишки. Адам тронулся по улице, неся коробку с выручкой и вдыхая душистый воздух.

— Мяау! — заявил он тоном, выражавшим предельную кошачью ярость.

Войдя в дом, он увидел, что Джед Хоксворт сгорбился над столом. При свете свечей лицо у него казалось вытянутым и бледным, со зловещими пятнами теней. На столе перед ним лежала раскрытая газета. Ничего не говоря, он уставился на Адама. Адам поставил на стол коробку.

Разумеется, я точно знала причину его настроения. У него было полно еды, но я ушла купаться без него! Предательский запах хлорированной воды выдал меня с головой.

— Вот, сэр, — сказал он и приготовился ждать.

— Ладно, Ясон, не сердись. Как ты относишься к купанию в замечательной ванне? — предложила я.

Джед на коробку и не взглянул. Резко подвинул Адаму газету, не отрывая глаз от его лица.

Вместо того чтобы броситься в ванную комнату и включить кран, как обычно при слове «ванна», кот проскочил мимо меня, подцепил с пола полоску розовой бумаги, на которую я едва не наступила (он стал настоящим спецом по нахождению всяких бумажных клочков), и, положив лапы мне на колени, показал ее мне. Это было нечто вроде телефонограммы, отпечатанной на бумаге и подсунутой мне под дверь. Я прочла ее, охваченная тревожным предчувствием.



— Прочти, — сказал он, тыча пальцем в страницу. Адам прочел заголовок.


«Кому: Ариэль Бен.
От кого: От м-ра Соломона.
К сожалению, не могу прибыть к ланчу, как договаривались. Перезвоните по телефону (214) 167-0217».


СМЕРТЬ КРУПНОГО ФИНАНСИСТА



Он понял сразу, ещё не читая. Понял, что Аарон Блауштайн умер. Внезапно он почувствовал себя совершенно потерянным. Он заставил себя читать дальше, но подробности и без того казались ему давно известными.

Потрясающе. Сэм вдруг изменил планы нашей дневной встречи. И поддельный телефонный номер, как я догадалась, должен сообщить мне, как именно.

Аарон Блауштайн умер от инфаркта. Нездоровилось ему давно, с тех пор, как в битве при Ченслорсвилле погиб его сын, единственный ребенок, и вслед за этим покончила с собой жена. Да, даже это казалось Адаму давно известным, но теперь, увидев это напечатанным на серой бумаге, он ощутил вину. Как будто он сам дал ей в руки веревку, нож или бутылку. Нет, безжалостно думал он, не в этом моя вина, а в том, что с самого начала я слепо отвергал эту догадку. Погруженный в собственные мечты, он отказывался признать догадку.

Уже третий раз Сэм упомянул царя Соломона, чьи библейские стихи я еще не успела внимательно изучить, чтобы выявить скрытые значения. Но расшифровка полученной записки, по идее, должна была оказаться минутным делом, а не серьезной работой. Сэм явно рассчитывал, что после моих вчерашних трудов по дешифровке данное имя сразу скажет мне то, чего никто больше не смог бы понять с первого взгляда: «телефонный номер» мистера Соломона — это его Песня Песней.

Он заставил себя читать дальше. Бедный коробейник нажил огромное состояние. Размер его пока не определен, но оно огромно. На то, чтобы вычислить точную цифру, потребуется время. Завещание существовало, но оно устарело, ибо писалось до смерти жены и сына. Никаких ближайших родственников пока не выявлено, по крайней мере, в Америке. Мистер Блауштайн владел крупными акциями железных дорог, таких, например, как...

Со вздохом я открыла сумку, достала захваченную с собой Библию и прошла в ванную комнату, где заткнула сливное отверстие ванны пробкой и начала набирать воду для Ясона. Ожидая, пока наберется вода, я вновь глянула на записку и попыталась найти нужные места в книге. Песня Песней состояла всего из восьми глав, поэтому скорее всего «код» 214 означал: глава 2, стих 14.



— Знаешь, зачем я тебе это показываю? — голос Джеда Хоксворта прервался.


«Голубица моя в ущелий скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой; потому что голос твой сладок и лице твое приятно».


Адам посмотрел на него.



— А затем, чтобы ты перестал заниматься пустяками, — сказал Джед. Этот старый еврей дал мне кредит, очень большой кредит. Неизвестно, как они теперь поступят. Скажут — давай срочно выплачивай. Хрен тебе, а не кредит. — Он поднялся и стукнул по столу кулаком, отчего пламя свечей заплясало. Так что берись за ум и вкалывай, понял? Если я прогорю, знаешь, что тогда будет? Да, с вами — знаешь что? Вот и подумай. Ты и этот ниггер.

Сэм никогда не сможет услышать моего сладкого голоса или увидеть моего приятного лица, если будет продолжать запутывать меня столь хитроумными инструкциями. Но он продолжал — согласно следующим цифрам — в главе 1, стихах 6-7. Там юная дева с впечатляющим, как мне припомнилось, пупком спрашивает своего возлюбленного, где он собирается отдохнуть завтра днем, и он объясняет, как найти его.



Джед Хоксворт сел. Он уставился на коробку, не узнавая её. Посидел так, потом негромко сказал:


«Скажи мне, ты, которого любит душа моя: где пасешь ты? где отдыхаешь в полдень? к чему мне быть скиталицею возле стад товарищей твоих?
Если ты не знаешь этого, прекраснейшая из женщин, то иди себе по следам овец, и паси козлят твоих подле шатров пастушеских».


— Пожалуйста, уйди. Я хочу, чтобы ты ушел.



Адам вышел в ночь. Он бесцельно побрел прочь, к кромке леса. Отойдя немного к западу, сел на поваленное дерево. Его охватила слабость. Он спросил себя: Неужели я всегда думал, что когда придет время, я смогу вернуться? Смогу вернуться и быть его сыном?

В окрестных горах не было мест, связанных с пастухами, козлятами и прочей Живностью, но вдоль нижней дороги тянулся так называемый Овечий луг, где летом устанавливались шатровые палатки, соблазняющие туристов музыкальными записями и художественными поделками. Зимой по этим ровным полям, расположенным в удобной близости от дороги, обычно катались начинающие лыжники. Наверное, где-то там и будет новое место нашего с Сэмом рандеву.

Мысли остановились. Как будто им понадобилось сломать невидимую преграду, чтобы пойти дальше.

Однако мне показалось более чем странным, что Сэм предпочел изменить его прежний сложный и запутанный план на такое открытое всем место возле главной подъездной дороги. Вернее, конечно, это казалось странным, пока я не прочла главу 2, стих 17, объяснивший,
когдамы должны встретиться:

Они пошли дальше: Смогу вернуться и быть богатым?



Да, подумал он, какая-то часть его цеплялась за возможность когда-нибудь вернуться и стать богатым. Он сидел под высокими деревьями с поникшей головой. Он ждал, пока ему станет лучше. Пока он примирится с этой мыслью.


«Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор».




Но лучше не стало. Стало хуже. Вдруг вспомнилось, что он чувствовал после побега с \"Эльмиры\", когда никто его не преследовал, никто даже не крикнул вслед. Снова он почувствовал себя полностью обесцененным, печально призрачным. Да, понял он, только существование Аарона Блауштайна помогло ему почувствовать себя настоящим, узнать, кто он.

До рассвета? Пока еще нет тени? Я вполне могла понять, почему свидание в полдень показалось Сэму слишком опасным. Но лыжный подъемник к месту нашей встречи начинает работать только в девять утра. Как же я смогу, не вызывая подозрений, до восхода солнца проехать три мили к Овечьему лугу, вытащить из машины мои вездеходные лыжи и отправиться гулять в предрассветной мгле? Я решила, что Сэм окончательно свихнулся.

Теперь он остался один.

Он поднял лицо. Небо было исколото миллионами звезд прекрасной ночи. Он глядел вверх и удивлялся: как можно быть одиноким и в то же время не одиноким? Как можно ничего не стоить и все же чего-то стоить?

К счастью для меня, все мои компаньоны изъявили желание пораньше отойти ко сну. Очевидно, Оливер, увидев, как хорошо Бэмби катается на лыжах, превзошел самого себя, пытаясь произвести на нее впечатление, и потащил ее по долам и горам на самый далекий и сложный склон. Он вернулся в отель в полнейшем изнеможении, непривычный к столь интенсивным Sturm und Drang
[33].

Он подумал: Я должен это понять. Если собираюсь жить.

Поскольку Бэмби весь день посвятила лыжным экзерсисам, то для ее ежедневных занятий с Лафом, на которых музыканты обычно маниакально зациклены, остался лишь двухчасовой перерыв перед ужином. Администрация «Приюта» предоставила в наше распоряжение Солнечную гостиную. Я с грехом пополам сыграла на фортепиано то малое, что смогла, из аккомпанемента произведений Шуберта и Моцарта, в то время как Оливер пожирал глазами Бэмби, а Вольга Драгонов переворачивал страницы. Лаф частенько морщился от моей норовистой техники, но сам играл превосходно, как всегда. А Бэмби потрясла нас таким виртуозным исполнением, какое редко услышишь на концертной эстраде. Я надбавила ей изрядное количество очков, и не только за крепкие бедра. Меня даже стал мучить вопрос, не было ли первое впечатление о ней обманчивым.

Он обдумывал эти слова, когда послышался шум. Он испуганно оглянулся, во тьме проявилась фигура. Она приблизилась и склонилась над ним.

Когда мы все вышли из гостиной, направляясь на ужин, соседний балкон заполняла толпа слушателей, которые разразились бурными аплодисментами. Благодарные постояльцы «Приюта» затопили Лафа бурным шквалом пространных комплиментов и воспоминаний об их присутствии на его концертах. Стремясь заполучить автографы, они поспешно подсовывали ему фирменные конверты отеля, ресторанные меню и даже билеты на подъемник.

— Как насчет овечки, парень? — прошептал голос. — Не желаешь овечку?

— Гаврош, — сказал Лаф, когда публичная суматоха закончилась и осчастливленные меломаны разошлись кто куда, — я подумал, что могу позволить себе поужинать в одиночестве у себя в номере, предоставив вам, молодым, развлекаться, как душе угодно. Я уже не так молод, и стремительное путешествие из Вены слегка утомило мое бренное тело. Давайте встретимся за завтраком. И я расскажу тебе еще кое-что из нашей истории.

— Нет, — сказал Адам. — Прошу вас, нет.

— Отлично, дядя Лаф, — сказала я, мысленно спросив у себя, сколько еще подробностей этой «истории» я смогу переварить без особого вреда для душевного здоровья. — Только не очень рано… Давайте опять соберемся ко второму завтраку. Утром у меня есть кое-какие дела.

— А то, гляжу, ты тут совсем один сидишь, — сказала она и присела на бревно, не слишком близко к нему.

«Пробежаться в несусветную рань по овечьему пастбищу», — добавила я про себя.

Помолчав, она сказала:

Бэмби тоже отказалась присоединиться к нам с Оливером и отправилась в свой номер. Когда я уже собиралась зайти в ресторан, Оливер удивил меня, также откланявшись без ужина.

— Полтинник. Всего-то полдоллара.

— Должен признаться, — поведал он мне, — сегодняшняя горная прогулка слегка утомила и мое бренное тело. У меня болят все мышцы. Надеюсь, что я еще успею заскочить в целительный бассейн до закрытия, а потом просто закажу в номер какую-нибудь похлебку и завалюсь спать.

Он не ответил.

Она сказала:

Глянув на часы, я обнаружила, что уже почти десять вечера, и решила поступить так же.

— Не каждой девушке достается то, чем Молли владеет по милости Отца Всемогущего. Я готова оказать тебе честь. Так что уверяю, молодой человек...

Около одиннадцати мы с Ясоном подкрепились макаронами с морепродуктами и чесночным хлебом, послушали прогноз погоды, попутно выяснив, что рассвет завтра ожидается в шесть тридцать, и забрались в кровать. Я сонно почитывала что-то, допивая последнюю бутылочку вина из имевшихся в номере запасов, и уже подумывала выключить свет.

— Я хочу посидеть здесь, — сказал Адам.

Вдруг свернувшийся калачиком на подушке Ясон поднял голову. Насторожив уши, он уставился на входную дверь, словно в ожидании чьего-то прихода. Он мельком глянул и на меня, но я не слышала никаких подозрительных шорохов. Тихой сапой он прокрался по кровати, спрыгнул на пол, подбежал к двери и вновь оглянулся на меня. Там определенно кто-то был.

— Ну, посиди, отдохни, — сказала она.

Я глубоко вздохнула. Потом отбросила одеяло и встала, накинула халат, валявшийся на ближайшем кресле, и сама подошла к двери. Ясон, стоявший в состоянии боевой готовности, никогда не ошибался относительно приходящих ко мне гостей. Но с другой стороны, если кто-то стоит за дверью, то почему он не постучит?

Заглянув в глазок, я увидела знакомую, хотя и неожиданную личность, повернула ручку и распахнула дверь.

В неярком желтоватом коридорном свете стояла прекрасная белокурая Бэмби, простодушно поглядывая на меня широко открытыми светлыми глазами и поблескивая золотистыми локонами, обрамлявшими лицо. Наряд ее соответствовал avant le boudoir
[34]: длинный черный бархатный халат, скроенный наподобие мужской домашней куртки, не скрывал каскады старомодно изысканных кружев и ленточек у горла и на запястьях. Одну руку она прятала за спиной.

Внезапно у меня мелькнула панически безумная, но показавшая вполне реальной мысль: она держит там пистолет! Я едва

удержалась от того, чтобы не отскочить назад и не захлопнуть перед ней дверь. В этот момент ее рука появилась из-за спины, и я увидела бутылку «Реми Мартен» и две рюмашки. Она улыбнулась и спросила:

— Вы не составите компанию нам с коньячком? У меня есть своеобразное мирное предложение, хотя оно связано не только со мной.

— Мне завтра очень рано вставать… — начала я.

— И мне тоже, — быстро сказала Бэмби. — Но то, что мне надо сказать вам, я предпочла бы сделать не в коридоре. Можно войти?

Я неохотно отступила, пропуская ее в номер.

Несмотря на исключительную женскую красоту и проявленное музыкальное мастерство, что-то меня в ней все-таки настораживало — и не только ее сумасшедшее поведение. На самом деле мне вдруг пришло в голову, что при наличии несомненных блестящих достоинств такое неопределенное поведение, возможно, является маскировкой уязвимости, также как у Джерси — ее пьянство.

И больше не проронила ни звука. Стало так тихо, что он даже забыл, что она здесь. Потом услышал её дыхание. Незаметно скосил на неё глаза. По тому, как мерцало во тьме её белое лицо, было ясно, что она смотрит вверх.

Я подошла к столу, где Бэмби наливала коньяк, но осталась стоять. Я взяла рюмку, мы с ней чокнулись и выпили.

Чуть погодя он сказал:

— Так о чем же вам не хотелось говорить со мной в коридоре? — спросила я.

— Пожалуйста, сядьте, — тихо сказала Бэмби.

— Молли.

Ее тон подействовал так умиротворяюще, что, только уже садясь на стул, я вдруг осознала, насколько мягкой, но умело контролируемой и повелительной получилась ее просьба. Я решила, что стоит более внимательно прислушаться к мисс Бэмби.

— Да?

— Откуда ты родом?

— Я совсем не хочу вызывать у вас неприязнь, — заверила меня Бэмби. — И надеюсь, что мы станем подругами.

Немного помолчав, она ответила:

В приглушенном свете ее ясные, затененные ресницами глаза поблескивали золотистыми крапинками, подобными тем, что растворены в немецкой водке под названием «Золотая вода». Ни за что на свете не смогла бы я понять, что она думает на самом деле. Внезапно я почувствовала, что мне очень важно это выяснить и что искренность может тут помочь лучше всего.

— Клойн.

— Где это?

— Неприязнь тут ни при чем, просто я не понимаю таких людей, как вы, — призналась я, — и из-за этого испытываю смутную тревогу. Ваш облик не сочетается с манерой разговора и тем более поведения. У меня такое ощущение, что вы не та, за кого себя выдаете.

— В Ирландии, — сказала она. — Я ирландка.

— Красиво там? — спросил он.

— Возможно, и вы тоже, — сказала Бэмби.

Секунду было так тихо, что ему показалось, она не расслышала вопроса.

Потом она вскочила. Она наклонилась к нему под темными деревьями.

Она нагнулась и погладила Ясона по голове длинными тонкими пальцами. Он не стал урчать от удовольствия, но и не удрал от ее ласк.

— Сукин ты сын! — сказала она дрожащим от гнева голосом. — Ты тупой, паршивый сукин сын. А ведь я чуть было не дала тебе это. За так, дурак. Клянусь — клянусь святыми ранами Господа нашего.

Она ударила его. Он удивился, насколько слабым оказался удар, пришедшийся в бровь, и второй, задевший плечо. Она снова ударила, но он почему-то не мог пошевелиться.

— Лучше не будем говорить обо мне, — сказала я. — Ведь вы наверняка поняли из нашего утреннего разговора, что я выросла в семье с довольно странными родственными отношениями. Если я и выгляжу несколько загадочно в присутствии родственников, то лишь потому, наверное, что хочу отстраниться от их конфликтов. Я выбрала свой особенный жизненный путь — не такой, как все прочие члены нашей семьи.

— ... а теперь... теперь и за миллион долларов не проси, — говорила она, — за миллион долларов не дам тебе этого, дурак.

Она отступила на шаг.

— Не дам, — голос её прервался, — святыми ранами Отца Нашего клянусь!

— Вы так полагаете? — загадочно спросила она и, помедлив, добавила: — Однако, как видите, на самом деле мы все-таки поговорили о вас. И для меня важно, что вы думаете обо мне. Говоря о моем желании подружиться с вами, я не имела в виду, что мы сможем — по выражению вашего дяди — полюбить друг друга, как сестры. Я только хочу объяснить, что при сложившихся обстоятельствах нам с вами было бы — как бы это сказать? — очень сложно не стать, по меньшей мере, подругами.

Она повернулась и побежала в чащу, спотыкаясь и продираясь сквозь темнеющие кусты, как старая корова, которую спугнули с места ночлега.

— Послушайте… — Я сделала очередной глоток бренди, превосходного на вкус. — По-моему, нам совершенно не стоит переживать из-за того, станем мы подругами или нет. В конце концов, я впервые за много лет встретилась с дядей Лафом, и вполне вероятно, что после этих выходных мы с вами больше никогда не увидимся.

— Вот тут-то вы и ошибаетесь, — с улыбкой сказала она. — Но прежде чем я все объясню, мне хотелось бы, чтобы вы объяснили, отчего испытываете «тревогу» в моем присутствии. Если вы не против.

Я вновь взглянула в ее ясные, распахнутые глаза, но они по-прежнему оставались для меня непроницаемыми. Эта цыпочка была еще той штучкой, но я решила, что раз уж она так настаивает, то получит то, о чем просит, даже если мои объяснения слегка щелкнут ее по носу.

Глава 10

— Ладно, возможно, у меня сложилось довольно субъективное представление, — сказала я, — но ведь именно вы пришли ко мне поболтать посреди ночи с бренди. Жизнь моего дяди Лафа вряд ли можно уподобить книге за семью печатями, и вы, конечно, знаете, что у него было множество женщин, одна краше другой, причем многие из них, как и моя бабушка Пандора, обладали изрядными талантами. Однако вы не похожи на остальных: я полагаю, у вас есть подлинный дар и талант. Честно говоря, вы потрясающе играли сегодня вечером, высший мировой класс — я в состоянии оценить это, учитывая мое воспитание. И мне непонятно, почему одаренную виолончелистку может прельстить роль некого бутафорского украшения в спектакле, даже если его разыгрывает такой талантливый, знаменитый и очаровательный человек, как мой дядя Лаф. Мою бабушку не устроило бы такое положение, и, правду сказать, мне непонятно, почему оно устраивает вас. Наверное, именно поэтому я испытываю смутную тревогу: я чувствую, что за внешним антуражем ваших отношений скрывается некий тайный сценарий.

Однажды вечером, перед закатом, Адам вышел к полям, простирающимся на север. По крайней мере, когда-то там были поля. Теперь сетка ограждения была снесена, а столбы и заборы сгорели в печках обитателей лагеря, либо были выломаны, чтобы вытащить увязшее в глине орудийное колесо, или использованы в качестве стропил для хижин. Но кусты и заросли сорняков выдавали старую разметку, и симметричные волны грунта, которые некогда легли за плугом, а ныне почти сровнялись с землей, выдавали давнее расположение борозд. Но когда это было? Адам задал себе этот вопрос. Всего-то три года назад, посчитал он. А похоже, что все пятьдесят, думал он, глядя через поля на обуглившиеся развалины дома, из которых торчали две высокие кирпичные трубы.

Он подошел ближе. Когда-то сюда вела обрамленная деревьями аллея, слишком узкая, чтобы назвать её улицей. Теперь по бокам торчали пни, а сама дорога заросла травой. Три-четыре дерева рядом с руинами остались не срубленными. Но они обгорели. И листьев не дали.

Он посмотрел на запад. Вечернее солнце тянуло к нему лучи с розовеющего неба. Он думал о том, что травы возвращаются на поля, сорные травы. Земля была прекрасна, и косые лучи солнца просвечивали насквозь эту бледную, юную зелень. Клочок леса к северу радовал глаз намеком на первые листья: дуб нежился в красной дымке, клен — в золотистой. Он сел на пенек возле заросшей дорожки, и впустил в сердце покой. Ему стало интересно, что он будет чувствовать в старости. Будет ли ему так же покойно?

А какой была бы земля, если бы вдруг состарилась?

Он поднялся и зашагал к лагерю. Едва перейдя через изрытую колеями трассу, он взглянул на запад и заметил группу приближающихся всадников. Копыта беззвучно ступали по мягкой земле. Но когда они приблизились, он услышал тихое поскрипывание кожи. Он стоял на дороге лицом к северу и ждал, пока лошади спокойно прошествуют мимо.

Впереди ехали трое, они молчали, глаза их глядели прямо перед собой, но, кажется, ничего не видели, мысли их, обращенные вовнутрь, были далеки от охваченной сумерками природы. За ними ехал одинокий всадник, молодой, бравый, на бедре сжатый кулак в перчатке, длинные белокурые волосы выбиваются из-под черной шляпы кавалериста, сидящей с лихим наклоном. Капитан, увидел Адам. Капитан же Адама не увидел. Он, кажется, ничего вокруг не замечал. Он смотрел вперед и медленно удалялся с видом героической отрешенности или равнодушия.

За ним следовал человек со знаменем, он ехал по левой стороне дороги, древко упиралось в нечто вроде стакана, притороченного к правой шпоре. Само знамя вяло болталось, почти не колеблемое во время движения. Но вдруг, уловив неожиданный ветерок, взметнулось, на мгновение показав свой покрой с раздвоенным ласточкиным хвостом, полыхнув алым.

За ним парами двигались кавалеристы — напряженные, лица пустые, глаза с поволокой, единственный признак жизни — в слабых движениях бедер, которые, принимая на себя вибрацию шагающих копыт, позволяли человеческому торсу сохранять удивительную неподвижность. Они проплыли мимо, молчаливые, как призраки, копыта не издавали ни звука. Но кожа поскрипывала. И какая-нибудь из лошадей время от времени тихо всхрапывала.

Всадники проехали размеренным, неотвратимым шагом, и длинные косые солнечные лучи спокойно легли на их спины.

Последняя пара всадников отошла на несколько десятков футов, прежде чем Адам осознал увиденное. Потом, вспоминая по свежему следу, он ещё ярче, чем наяву, увидел фигуру среднего из трех человек, возглавлявших процессию, — низенького, коренастого, неповоротливого бородатого человечка в окружении сияющих золотом воинов, который, несмотря на свою низкорослость, хорошо держался в седле, человека с низко надвинутой на брови шляпой, без единого знака отличия на шинели. Шинель была не застегнута и неопрятно болталась. Адам сообразил, что под этой расстегнутой шинелью он видел золотую перевязь, которая поддерживала намечающееся брюшко, свойственное людям средних лет.

Он смотрел, как кавалеристы исчезали вдали. Потом отвернулся и зашагал к лагерю. Нынче это был уже не тот лагерь, что раньше. Даже сейчас, в час отдыха, почти не играли в юкер, флеш[35] или ножички. Многие грустно склонялись над письмами. Некоторые в одиночку слонялись без дела, глядя на небо. В конце улицы стоял наказанный — несчастный с растопыренными руками, привязанными к лежащей на плечах балке. Он стоял там, покачиваясь, лицо мокрое от пота, слюна струйкой стекает по подбородку на гимнастерку. Он смотрел на заходящее солнце. Так стоять ему до заката. Зато впредь будет шустрее вставать по сигналу утреннего горна.

Где-то мужчины пели хором, теперь не в хижине, а на улице, не таясь:

— Я понимаю. Что ж, возможно, вы и правы, — сказала Бэмби, глядя на свои руки. Когда она подняла глаза, то уже не улыбалась. — Для меня очень важны отношения с вашим дядей Лафкадио, фрейлейн Бен. У нас с ним полное взаимопонимание, — сказала она. — Но это уже другая история. И совсем не поэтому я пришла к вам ночью с предложением дружбы…

Увито лаврами чело

Я пал за Линкольна в бою...

Я ждала. Ее крапчато-золотистые глаза прицелились в меня. А то, что она сказала дальше, прозвучало для меня как гром среди ясного неба.

Другие молились. Были и такие. Некоторые ещё верили в Бога. Верили в Справедливость.

Адам сказал себе: Я должен это запомнить.

— Фрейлейн Бен, боюсь, что мой брат заинтересовался вами. Если вы быстро что-то не придумаете, то его увлечение станет опасным для всех нас.

Солдаты говорили: \"Теперь недолго осталось\".

Они говорили: \"Старина Грант — он сюда не развлекаться прибыл\".

Я сидела совершенно ошеломленная. Это было последнее, что я могла бы вообразить, но внезапно я с пронзительной определенностью поняла, почему все в Бэмби казалось мне странно знакомым.

Они говорили: \"Да, скоро на тот берег\".

Они говорили: \"Интересно, растолстел ли старый слон\".

— Ваш брат? — вяло удивилась я, хотя не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о ком идет речь.

— Этот слон, — сказал бородатый капрал средних лет, облокачиваясь о стойку, — интересно, растолстел ли он за зиму.

— Вот скоро ты это и выяснишь, Саг, — сказал рядовой. — Он как раз тебя там дожидается, — он махнул в сторону юга.

— Позвольте мне представиться, как положено, фрейлейн Бен, — сказала она. — Меня зовут Беттина Брунхильда фон Хаузер, а Вольфганг — мой единственный брат.

— Этот слон, — сказал другой человек, — растет и растет, никак не остановится. Я его трижды видел. И с каждым разом он все толще.

— Ну уж не толще, чем в Ченслорсвиле, — хмуро сказал первый.

«Heilige Scheiss!»
[35]— невольно выругалась я про себя, пытаясь осознать новый поворот событий. Значит, дядюшка Лаф просто придумал для Беттины прозвище Бэмби, как для меня — Гаврош. На самом деле я даже слышала о некой Беттине фон Хаузер, молодой виолончелистке, восходящей звезде на музыкальном небосклоне, хотя мне и в голову не могло прийти, что Бэмби и Беттина — одно лицо и что она хоть каким-то боком связана с моим весьма опасным увлечением — Вольфгангом Хаузером.

Капрал обернулся к другому солдату.

— Сынок, — сказал он, — а ты ведь, небось, слона-то ещё и не встречал, а?

Молодой смущенно промолчал. За него ответил другой солдат:

Этот далеко не радостный сюрприз заставил меня с новой силой подозревать всех и каждого, особенно моего дядю Лафа, чье поведение в ретроспективе выглядело весьма подозрительным. Если у Лафа с Бэмби были такие же доверительные отношения, как со мной, то почему же он быстро спровадил ее на лыжную прогулку и рассказал о Гитлере и рунах только мне в живительных водах бассейна? А когда я упомянула о Вольфганге, то Лаф почему-то начал усиленно предостерегать меня на его счет, ничем не намекнув на то, что с ним самим живет родная сестрица профессора. И если он считал, что наша тетушка Зоя, сторонница Schutzstaffeln
[36], так сблизилась с братом Бэмби, то зачем вообще он притащил эту девушку через полмира на встречу со мной?

— Не-е. Он только осенью прибыл. Новобранец, — он сплюнул, поставил ногу на место плевка и добавил: — Совсем зеленый.

Молодой взглянул на капрала:

А в довершение всего сама Бэмби в роскошном неглиже крадется на цыпочках по отелю с бутылкой бренди, чтобы открыть мне — за спиной Лафа — некоторые подробности, неизвестные ему самому, и массу деталей, о которых он не удосужился упомянуть. Поскольку Бэмби многозначительно заявила, что у них с Лафом «полное взаимопонимание», то мне следовало прийти к выводу, что я — единственная в этом обросшем темными связями семействе, кто совершенно не понимает, что происходит. Но я была решительно настроена разобраться во всей этой чертовщине.

— Мистер... — начал он. Но замолчал.

— Что? — спросил капрал.

К счастью, у меня было одно ценное секретное оружие: я практически не пьянела. То есть, несмотря на мой юный возраст, незначительные телесные габариты и такой же жизнен-

— Я хотел спросить... — молодой опять запнулся. — Хотел спросить, о чем вы тогда думали?

— Ни о чем, — сказал капрал.

— Совсем?

ный опыт, я могла бы перепить любого ковбоя у стойки бара, опустошить за вечер пару бутылок текилы, потом подняться на ноги, спокойно выйти из вращающихся дверей, а отоспавшись, вспомнить все, о чем говорилось вчера. Поэтому полбутылки «Реми Мартена» были для меня сущим пустяком. Я очень надеялась, что эта моя способность поможет мне выведать у Бэмби все, что только можно. И поэтому я налила нам еще по рюмке.

— Ни о чем таком, — капрал поставил на стойку кружку с сидром. Он глянул на Адама. — Кривуля, — сказал он, — это не сидр, а болотная вода с кошачьими ссаками, и ты это знаешь. — Он не стал ждать ответа. Осушил кружку и снова обернулся к молодому.

— Ни о чем не думали? — не отставал молодой.

Часам к трем ночи, когда мы приговорили бренди, Бэмби была уже хороша. Она умолкла посреди фразы, хотя и осталась сидеть на стуле, прямая, как струнка, но мне пришлось поднять бедняжку на ноги и препроводить в ее номер по запутанным коридорам отеля. Я не рискнула оставить ее у себя, ведь через пару часов она могла проснуться и обнаружить, что меня нет. Однако за последние три часа ласкового и слегка пьяненького перекрестного допроса я выяснила больше, чем ожидала, включая даже некоторые совершенно потрясающие новости.

— Говорю же, — терпеливо повторил капрал. — Ни о чем не думал. Только ясно как день увидел мыльные пузыри в тазу, где мама мыла мне голову. Мне тогда было лет пять или шесть. Наверное, я случайно открыл глаза. Иначе не стал бы я лить слезы от этого мыла. Теперь, как только раздается эта чертова канонада, с первыми залпами я сразу вижу мыльные пузыри. Ясно как день. И ни о чем не думаю. Ничего не чувствую. Тогда...

Он заглянул в опустевшую кружку и перевернул её на стойку вверх дном.

Вольфганг Хаузер не был австрийцем. Он и его сестра были немцами, родились в Нюрнберге, воспитывались в Германии и в Швейцарии, а позднее учились в Вене: он пошел по научной, а она по музыкальной части. Их семья, хоть не богатая, принадлежала к одному из старейших родов в Европе. Уже много столетий назад их фамилия прибрела частицу «фон», указывающую на дворянское происхождение, хотя Вольфганг отбросил ее, поскольку ему казалось неуместным афишировать дворянство в деловой сфере. Их жизнь, согласно описаниям Бэмби, в сравнении с моей представлялась просто некой идиллией — пока не пересеклась с семейством Бен.

— Тогда, — продолжал он, — такое начинается, что уже ни до чего становится. Эти южане большие мастера отвлекать человека от собственных мыслей. Единственное, о чем успеваешь подумать — это что страшно пересохло во рту.

Молодой поглядел на юг, в конец улицы.

Как выяснилось, Бэмби уже более десяти лет — с пятнадцатилетнего возраста — живет под крылышком моего дядюшки Лафа. Когда проявились ее музыкальные таланты, Лаф предложил, что сам наймет для нее лучших репетиторов и займется ее образованием и воспитанием, и семья Бэмби дала согласие на то, чтобы она переехала в венский дом Лафа. Вольфганг частенько навещал там сестру, поэтому утверждение Лафа о том, что он едва знаком с ним, было явной выдумкой.

— Да, сынок, — сказал капрал. — Это как раз в той стороне. Туда и поведет тебя генерал Грант. Дай-то Бог, чтобы мозгов у него оказалось больше, чем у генерала Хукера. Хукер повел нас в Дебри[36], в самую глушь, и нас перебили в лесу. Я был в Ченслорсвилле, так слон напился там нашей кровушки вволю. Да, если Грант поведет нас туда, это будет сплошной Ченслорсвилл. Все эти кусты, дубовые чащи, поваленные сосны, да там собственной руки перед носом не увидишь. Дьявол, тащиться за генералом Грантом в эти леса — все равно что ночью лезть в берлогу, чтобы помериться силой с медведем.

Капрал передернул плечами и ушел. Остальные потянулись за ним. Но молодой не спешил уходить, ещё посидел, помолчал. Потом тоже пошел прочь, медленно и задумчиво.

Но семь лет назад произошло нечто такое, что изменило даже столь ограниченные семейные отношения. За несколько лет до этого Вольфганг закончил учебу, и его первая после диплома работа — в качестве советника по вопросам ядерной промышленности — потребовала от него частых командировок за пределы Вены. И вот однажды, семь лет назад, по возвращении из командировки Вольфганг заскочил навестить сестру в апартаменты дяди Лафа, окна которых выходили на Хофбург. Вольфганг сообщил Лафу и Бэмби, что бросил старую работу и устроился в Международное агентство по атомной энергии. Он хотел пригласить их на ланч в ближайший ресторан, чтобы отпраздновать это событие.

В тот вечер, закрыв палатку и отдав коробку с выручкой, Адам спустился к реке. В этом месте она была тридцать пять — сорок метров в ширину, но явно слишком глубокая, чтобы переправляться вброд. Противоположный берег зарос высокой травой, там росли ивы. Казалось, ещё немного, и увидишь коров, стоящих по колено в реке над зеркальной гладью воды под зазеленевшими ивами, а луг за ними скромно розовеет в лучах заходящего солнца. Но ничего там не было, ни единого признака жизни.

Потом Адам услышал движение под ивой на этой стороне реки. С травы поднялся солдат. Подошел и встал рядом с Адамом.

— После ланча, — сказала Бэмби, — Вольф предложил нам всем вместе сходить в музей Хофбурга. Он привел нас в Wunderkammer
[37]полюбоваться на драгоценности, а потом мы посмотрели выставку знаменитой коллекции из древнего Эфеса и зашли в Schatzkammer, чтобы взглянуть на Reichswaffen.

— Славный вечерок, — сказал он.

— Да, — сказал Адам.

— В сокровищницу, чтобы посмотреть на королевское вооружение, — перевела я.

Они постояли молча, глядя на другой берег. Потом человек указал на юго-запад. Там, вдалеке, виднелась каменистая, поросшая лесом возвышенность.

— Гора Кларка, — сказал человек.

Только сегодня утром Лаф рассказал мне в бассейне о его визите более чем семидесятипятилетней давности в те же залы Хофбурга — в компании Адольфа Гитлера.

— Да, — сказал Адам.

— Могу поклясться, что в эту самую минуту генерал Ли как раз там, сказал человек. — Там, наверху, глядит в свой чертов бинокль.

— Ja, — сказала Бэмби. — Брат привел нас взглянуть на меч и копье и спросил твоего дядю: «Вы с Пандорой знали об этих священных реликвиях?» Но Лафкадио ничего не ответил, поэтому Вольф сказал, что он сам давно интересуется их историей. Она была общеизвестна в Нюрнберге: Адольф Гитлер забрал много экспонатов из императорской сокровищницы в Вене — к примеру, главные императорские регалии, императорскую корону, державу и скипетр, императорский меч и так далее — и перевез их в Нюрнбергский замок. Это было первое, что сделал Гитлер после… как это сказать?.. Anshluss.

Адам посмотрел на гору.

— Прямо в рот нам заглядывает, пломбы считает, — сказал солдат.

— Так и говори: аншлюс, аннексия Австрии Германией в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, — сказала я.

Адам промолчал.

— Знаешь, что говорят? — спросил солдат. И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Говорят, если старик Ли увидит в свой бинокль твое лицо, то шансов у тебя не осталось. Все вышли. Может, ты и перейдешь Рапидан, когда мы тронемся. Но обратно уже не вернешься.

Он помолчал.

Неужели чисто случайно именно год назад — в марте 1988-го, на пятидесятую годовщину этого самого аншлюса — моя тетушка Зоя прикатила в Вену на встречу со своими соратниками, борцами за мир во время Второй мировой войны, и познакомилась там с профессором Вольфгангом К. Хаузером? Я думаю — нет, особенно когда Бэмби рассказала мне, что Лаф резко оборвал знакомство с Вольфгангом и отказался принимать его в своем доме после того, как Вольфганг заявил, что Пандора, как любимица Гитлера, всю войну прожила в этой шикарной хофбургской квартире и продолжала выступать в Венской опере, вероятно, только потому, что знала нечто важное об этих реликвиях. Нечто связывающее их с Нюрнбергом и даже с самим Гитлером.

— Так говорят, — сказал он.

Они стояли без слов, бок о бок, смотрели, как собирается в долине туман.

— Вы с Вольфгангом выросли в Нюрнберге, где судили нацистов после войны. В суде шла речь об этих предметах?

— Но я-то этому не верю, — сказал солдат.

Чуть погодя солдат сказал: — Спокойной ночи, — и ушел.

— Я не знаю, — сказала Бэмби, для устойчивости опершись локтем на стол. — Все эти судебные процессы и сама война закончились задолго до того, как мы с Вольфгангом родились. Хотя и после войны все в Нюрнберге знали об этих реликвиях. Они хранились в залах дворца. Гитлер верил, что они являлись священными и обладали таинственным могуществом, связанным с древними родословными Германии. У Гитлера была квартира в Нюрнберге, где он останавливался, приезжая на свои сборища. Эта квартира находилась в центре города, рядом с оперой, а ее окна выходили на дворец, так что Гитлер всегда мог видеть из своих комнат место, где хранились реликвии. Их часто выставляли на публичное обозрение на взлетном поле дирижаблей, где нацисты устраивали большие политические митинги. Всю войну реликвии оставались в Нюрнберге и только после ее окончания вернулись в Австрию.

Луга на том берегу реки, за ивами, были пустынны, если не считать редких деревьев и зарослей кустарника. Но Адам смотрел на юго-восток. Там, вдалеке, деревья смыкались. Там тьма лесных чащоб обнимала землю. Там, в этой тьме, Стефан Блауштайн встретил слона и напоил его собственной кровью.

Что же ещё встретил там Стефан Блауштайн?

— Ну конечно же, Нюрнберг!

В тот вечер, возвращаясь в расположение второго полка, Адам заметил на плацу толпу. Люди спешили туда отовсюду. Двое бежали. Обогнавший Адама человек узнал его и, обернувшись, сказал:

— Поторопись, а то не увидишь.