Мы договорились встретиться в два часа дня накануне Рош Хашана. Несмотря на то, что дома на Семидесятых, Восьмидесятых и Девяностых улицах между Бродвеем и Централ-Парк-Вест были полны евреями, не было видно никаких признаков Осенних Праздников.[142] Бродвей выглядел в точности так же, как в другие дни года. В Нью-Йорке виноград, ананасы и гранаты не были чем-то таким, что продавцы специально оставляют для Рош Хашана. Звуки шофара[143] не были слышны в синагогах в месяце Элул.[144] Никто не пытался победить сатану, остановить его поношение народа Израиля. Постоянные гудки автомобилей и грохот могли бы заглушить даже звуки шофара, возвещающие приход Мессии. Я купил для Цловы коробку шоколада с надписью и шел к Риверсайд-Драйв, где находилась квартира Привы и Макса. По дороге я остановился и купил номер газеты «Форвард». Среди торжественных статей, посвященных наступающим праздникам, и новогодних приветствий от различных еврейских организаций, а также от президентов США и Израиля последний выпуск моего романа вносил в газету штрих будничности — сцена происходила в варшавской тюрьме.

– Не знаю, что тебе нужно, но здесь рядом есть магазин «Семейный кошелек», а на Мейн – винный магазин. Это для начала. Иди раздобудь все, что считаешь необходимым, а я пока накрою столик скатертью, поставлю свечи, цветы и хлеб мертвых.

– Не знаю…

Я позвонил в дверь, и почти сразу же появилась Цлова, в переднике и домашних туфлях. Я попросил ее приготовить ленч не слишком сытным, так как вечером должен был обедать с Фрейдл и Мишей Будниками. Хотя Фрейдл считала себя анархисткой и атеисткой и верила, что религия это опиум для народа, на праздники она готовила в соответствии со старыми традициями — на Песах у нее была маца, четыре бокала вина, горькие травы, харосет; на Рош Хашана она ставила на стол редиску, яблоки с медом, морковь и голову карпа. У нее всегда был графин со сладким еврейским вином. Приготовленные Фрейдл блинчики, клецки, оладьи на Хануку, бабка на Шавуот и хоменташи[146] на Пурим были первоклассными. Для Хошана Раба[147] она пекла халу и резала морковь «кружочками». Халу для Пурима она заплетала с обеих сторон и посыпала шафраном. Предками Фрейдл были многие поколения набожных евреев и хасидов.

– Давай, Тесс. Может, это единственный случай, когда нужно поддаться своим побуждениям.

Она вернулась менее чем через полчаса, так нагруженная покупками, будто изрядно покопалась в мусоре. Бутылка мескаля[199], бигмак, губная гармоника «Hohner Marine Band», пакет сахара «Домино». Труднее всего было найти «Бикон-Лайт» – газета попалась, когда она уже почти смирилась с тем, что придется взять «Нью-Йорк Таймс». Ей пришлось объехать почти всю северную часть города, прежде чем она заметила книжный магазин, где продавались иногородние газеты.

Едва Цлова открыла дверь, из кухни донеслись ароматы нашего ленча. Она обняла и поцеловала меня. Когда я вручил ей коробку шоколада, она воскликнула:

— Транжир!

Ее собрание артефактов казалось ничтожным в сравнении с более детализированной ofrenda Кристины, и Тесс решила пройтись по галерее, присматривая, что еще можно добавить. Ее взгляд привлекло керамическое такси, за рулем которого сидел ухмыляющийся скелет-психопат, а сзади – внушающие ужас скелеты-пассажиры, прижавшие костлявые пальцы к щекам, как на картине Мунка, в то время как на багажнике громоздился черт, с довольным видом наблюдавший за всей картиной. Крис кивнула в ответ на ее немой вопрос, и она поставила такси на столик со свечами и цветами, хотя в действительности пассажиров не было. Ни одного свидетеля, не считая ее самой и водителя, который, насколько ей было известно, вовсе не улыбался. В то утро был густой непроглядный туман, и Тесс не видела черта, сидящего на крыле такси, но она никогда не сомневалась, что он действительно там сидит.

– У тебя есть портрет? – спросила Крис. – По традиции нужен портрет.

Стол в столовой уже был накрыт. Цлова уверяла меня, что беженцы перебили китайский фарфор и прекрасный хрусталь Привы, но сервировка вполне годилась для банкета. Через некоторое время Цлова пригласила меня к столу. Мне и раньше было известно, что одинокие люди, как мужчины, так и женщины испытывают необычайную нужду в разговоре. Как только мы сели за стол, на котором стояли рубленая печенка, томатный суп, каше варничкес с грибами и компот, а также чай с лимоном и разные варенья, Цлова принялась пересказывать историю своей жизни, насыщая ее новыми деталями и происшествиями. Она ела, курила и болтала.

Да, у нее есть. Даже два. Воспоминание о человеке, взлетевшем над аллеей Феллс-Пойнт, и фотография в еженедельнике. Фото крупным планом, но все равно куда менее четкое, чем первая картинка. Наверное, часть проблем заключалась именно в физической фотографии, а не воображаемой. Люди во всем винят то, что находится у них в голове. «Но может быть, виной всему материальные предметы», – подумала Тесс. Памятные вещи, пачки любовных писем, даты, которые мы держим в уме, – возможно, именно это отягощает нас и не дает двигаться вперед. Фото в ее еженедельнике было невидимым клинышком между нею и Вороном, амулет между нею и риском глубокой привязанности в этом мире, где постоянно присутствуют смерть, жизнь и другие женщины. Она достала снимок из тонкой папки для визиток и прикрепила его к ofrenda напротив такси, отнявшего у него жизнь.

Я слушал Цлову, мысленно заклиная себя не заводить с ней романа. Обет Мириам перед отъездом и ее замечания по дороге в аэропорт были еще свежи в моей памяти.начал расспрашивать Цлову о ее оккультных способностях, и она с готовностью подхватила эту тему. Она рассказывала:

Джонатан Росс, погибший в двадцать восемь, потому что был лучшим репортером, чего сам не успел понять. Ему было суждено писать, а ей – действовать. Vale.

— У меня эти способности с детства. Мне снилось, что кто-нибудь умер, а через несколько дней его несли мимо нашего окна. Несколько раз я рассказывала родителям о том, что мне снится, и мама бранила меня. Она говорила: «Твои сны беспокоят меня. Все эти сны могут приходить от наших врагов, врагов тела и души». Мой отец преподавал Гемару, и он сказал, что, если я еще раз приду к нему со своими снами, то он меня высечет. У него была шестихвостая плетка, прибитая к заячьей лапке. Он сек ею мальчишек, которые допускали ошибки и не желали прилежно делать свои задания. Отец схватил меня за волосы и потащил в каморку, где хранились инструменты — лопаты, метлы, корыта. Он сказал мне: «Твои сны приходят из дьявольского источника; это не что иное, как колдовство». не понимала, что означают слова «источник» и «колдовство», но эти два слова нагнали на меня такой страх, что даже сейчас я вздрагиваю, когда слышу их.

– Твой парень? – спросила Кристина.

– Нет, – ответила Тесс.

Я поклялась родителям держать язык за зубами, но меня все равно продолжали посещать «видения», иногда наяву, а иногда во сне. У меня был младший брат, которого звали Барух Давид Алтер Хаим Бен-Цион. У кого еще было пять имен? Его назвали Барух Давид, но за несколько лет до его рождения мои родители потеряли двойняшек, мальчика и девочку, умерших от скарлатины. Когда родился Барух Давид, отец поехал к своему рабби в Кузмир, и тот посоветовал ему добавить остальные имена — Хаим (чтобы он мог жить), Алтер (чтобы мог достичь старости) и Бен-Цион (чтобы он мог защититься от дьявола). Рабби велел одевать мальчика в белый кафтанчик, белые панталоны и белую шапочку, чтобы заставить Ангела Смерти поверить, что мой брат уже мертв и носит саван. Дома мы называли его только одним именем, Алтерл. Мать и отец тряслись над ним, как над сокровищем. Другие дети боялись играть с ним. У него была хорошая голова на плечах, и его меламед предсказывал, что он вырос бы вундеркиндом. Преподаванием отец не зарабатывал достаточно на жизнь, поэтому мама выручала семью продажей молока. Еще она пекла гречишные и мальчики из иешивы обычно забегали к нам и покупали их. Когда мне было девять лет, мама заплетала мне волосы в две косички. Не знаю почему, но эти мальчики всегда смотрели на меня, пожирали глазами. Тогда я боялась мужчин. Мне было одиннадцать, когда мне однажды приснилось, что Алтерл лежит на своей лавке, а над его головой кружится черный огонь. Как может огонь быть черным? Но так мне казалось. Я проснулась, зная, что Алтерл умрет. Он спал на соседней лавке, и я пошла посмотреть на него. Он крепко спал, но все его личико было освещено, как будто на него бросали свет луна или фонарь. А над его головой я увидела черный огонь, как будто раздуваемый мехами, которые были в кузнице нашего кузнеца Итче-Лейба. Я быстро оделась и выбежала из дома. Я бродила и бродила, пока не рассвело. Это было после Суккота, и дорога была сплошным месивом грязи. Грязь в Изевице была знаменита на всю Польшу. Короче, в тот день братик умер.

* * *

Вскоре после этого у моего отца случился удар. Он потерял сознание, и его не смогли привести в чувство. Мать зачахла годом позже. Там, в Изевице, я стала швеей. Про Варшаву ты уже знаешь. Почему я рассказываю тебе эти вещи? По одной причине: у меня были видения. Сегодня.

Монаган сидела в кафе, которое заметила, пока каталась по городу, выполняя свою миссию по поиску приношений. Оно привлекло ее своим названием – «Сестры-близнецы». Здесь оно имело буквальное значение, хотя фотография владелиц не внушала доверия. У одной были темные завитые кудри, а у второй – прямые светлые волосы. Меню также удивляло контрастами: пирожные и тако предлагались вперемешку с более здоровой пищей. Тесс заказала чашу фруктов и ткнула пальцем в посыпанную сахаром булочку в витрине.

— Что ты видишь во мне? — спросил я.

– О да, еврейское кофейное пирожное, – сказала официантка, озадачив Тесс. Но она же, наверное, просто хотела похвалить ее выбор?

Цлова какое-то время изучала меня, а потом сказала:

Тесс перелистнула раздел «Игл», в котором приводилось полное расписание мероприятий, имеющих отношение ко Дню усопших. До этого она не осознавала, насколько крупным было это событие: субботним вечером выступали Би Би Кинг и Этта Джеймс[200], а потом планировался даже мастер-класс Роберта Джонсона[201]. В разделе местных исполнителей были заявлены выступления групп «Клуб “Завтрак”» в «Морге» и «Las Almas Perdidas» «У Гектора». «Должно быть, проблематично позвонить и отменить концерт, когда ты в бегах», – подумала она, украдкой поглядывая на семью, сидевшую за поздним завтраком. Судя по обрывкам разговора, которые ей удалось подслушать, занятия в школе вроде бы отменили из-за учительской конференции.

— Ты изменился.

— Что ты имеешь в виду?

Младший ребенок, веснушчатый мальчик, играл на воображаемой гитаре, изображая Пита Таунсенда[202], а его сестра закатывала глаза. У нее были чудесные прерафаэлитские кудряшки – эти прекрасные волосы, наверное, станут ее мучением в годы юности. Мама с папой обменялись любящими, хоть и усталыми взглядами над их головами, и в них было столько смысла, что Тесс стало немного тоскливо. Ей было интересно, как эти люди, старше ее всего на десяток лет, причалили к берегу, который представлялся ей таким далеким. Кто от чего отказался? Кто за кем погнался, кто за кем последовал? Случались ли у них разногласия или задние мысли? Толстой перепутал. Это несчастье всегда одинаково, а вот счастливые семьи – уникальны.

— Не сердись, — ответила Цлова. — Я не имею в виду ничего плохого.

Вздохнув, она снова уткнулась в газету. Обратила внимание на дату: пятница, первое ноября, День всех святых. Завтра не только День мертвых, но и день, когда родители Ворона должны были получить от него известия – так было указано в телеграмме, которую она им отправила миллионов восемь лет тому назад. Вместо этого она вынуждена была позвонить им и объяснить, как нашла и снова потеряла их сына. Но были и хорошие новости: теперь в поиске ей помогал департамент полиции Сан-Антонио.

— Скажи, что ты имеешь в виду!

Как бы пытаясь проверить меня, Цлова сказала:

Для чего Ворону нужна была эта неделя? Сначала он рассказал, что из-за какого-то представителя звукозаписывающей компании, который собирался приехать в город на фестиваль по поводу Дня усопших. Но даже после того, как Эмми исчезла, а будущее «Las Almas Perdidas» стало более вероятным в недрах системы уголовного правосудия, чем в выступлениях на радио, – Ворон все равно продолжал цепляться за эту дату. «Все пропало из-за тебя, – высказал он ей в саду Аламо в предпоследний раз, когда они виделись. – Мне нужна была всего неделя, чтобы все наладить, но ты не дала мне и этого». И как только Рик сообщил ему, что не может поручиться за то, что Ворон не окажется в тюрьме на этих выходных, он убежал через окно. Вслед за Эмми. Не потому, что знал, где она находится, поняла Тесс, а потому, что знал, что должен найти ее до этой субботы. Но зачем?

— Ты сделал то, о чем теперь сожалеешь.

Когда Тесс была маленькой, однажды она убежала из дома родителей через окно второго этажа. Она пыталась повторить подвиг Златовласки, который казался ей подозрительно легким. В действительности же она сломала ключицу, что несколько омрачило ее уверенность в своей правоте.

— Что я сделал?

Прошлой ночью она снова вылезла в окно, уверенная в безупречности своей версии, но и тут оказалась не права. Это выдуло ветер из ее головы через то же окно.

— Возможно, женился?

Но сильнее всего ее огорчало то, что Ворон не доверил ей свой секрет. Ей было необходимо найти его еще раз, причем не позднее завтрашнего дня. Что гласит закон пропавших вещей? Что их можно найти в самых очевидных местах. Ворона нельзя было назвать вещью, но он оказался в городе, который знал не так уж хорошо. Он был без машины, с очень небольшой суммой денег и быстро приближающейся решающей датой.

— Я не женился.

— Что-то ты сделал. Эта Мириам — ведьма. Подожди, я принесу еще чая.

Единственно возможным планом действий, посчитала Тесс, было заново пройтись по собственным следам, как если бы она искала связку ключей, блокнот или кеды. Так поиски обычно и приводили к успеху. Заново пройтись по следам. Еще, еще и еще. Вспомнить, где в последний раз пропавшая вещь попадалась на глаза. Заново пройтись по следам. Пропажа всегда где-то там, только ее можно не заметить до третьего, четвертого, пятого раза…

Наступил вечер, а мы все еще сидели и разговаривали. Я целовал Цлову, целовал ее лицо, губы, даже груди, но дальше не шел. Я поклялся не изменять Мириам. Часы показывали шесть, и я сказал Цлове, что мне пора идти, Будники ждут меня.

Крис Рэнсом сказал, что между ней и его сыном что-то оставалось незавершенным, пульсировала некая энергия, имелась какая-то магическая связь. За такую теорию вряд ли присудили бы Нобелевскую премию, но это было все, чем она располагала.

Она ответила:

— Я провожу тебя до их дома.

Глава 27

— О чем ты говоришь? Это долгий путь в метро, час или больше.

— У меня масса времени. Я никогда не оставалась одна в Рош Хашана. Даже в концлагерях.

Прежде чем отправиться на поиски Ворона, она заскочила в «Ла Каситу», чтобы попросить миссис Нгуен присмотреть за Эсски в оставшуюся часть дня. Зайдя в мотель, она обнаружила двух закадычных подруг перед телевизором, где показывали очередную мыльную оперу – «Mi Amor, Mi Vida»[203]. Они смотрели сериал и совместными усилиями поедали пакет шкварок.

— Я бы взял тебя с собой, но ты же знаешь, каковы женщины.

– Не давайте ей слишком много шкварок, – предупредила Тесс. Эсски посмотрела на нее с надменным выражением, будто пыталась сказать, что если захочет, сможет развести на гостинец даже самого неподкупного стража. Уж миссис Нгуен точно.

— Знаю, знаю. Они ненавидят меня, все, потому что я моложе и потому что Макс однажды был моим. Они сорвали всю свою злость на мне и Приве. Они ругали и проклинали ее и плевали на меня. Почему ее или меня можно было считать виноватыми? Она ничего не знала о делах Макса и его намерениях. И зачем она сбежала в Израиль? Пойдем, разреши мне пойти с тобой.

– Хорошо, конечно. Когда ты вернешься?

– Понятия не имею.

— Цлова, это бессмысленно.

– Тогда возьми с собой куртку.

— В этом самый смысл. Когда я остаюсь одна, то начинаю слишком много думать.

– Куртку? На улице восемьдесят пять градусов[204].

— Ты скучаешь по Максу?

– Ты что, не видишь, какое небо?

— Да, а теперь я буду скучать и по тебе.

Тесс посмотрела на узкую полоску неба, которая открывалась из офиса «Ла Каситы». Оно было ярко-голубое с пушистыми облаками. Но миссис Нгуен сказала:

Мы вышли из квартиры; Цлова заперла дверь на два замка. В лифте мы столкнулись с разодетыми по-праздничному мужчинами и женщинами, шедшими в синагогу с молитвенниками в руках. В метро было почти пусто — начало Рош Хашана давало о себе знать. Нееврейские пассажиры, разойдясь по почти пустому поезду, читали вечерние газеты на английском, в которых выделялась фотография белобородого еврея в талесе,[149] трубящего в шофар. Цлова и я уселись в углу последнего вагона и смотрели на убегающие назад рельсы. Цлова взяла меня за руку.

– Да не это! Идет сильный ветер с северо-запада. Будет сильный дождь, станет прохладно. Температура легко может упасть градусов на двадцать-тридцать[205]. – Она щелкнула жирными пальцами: – Крис Марру по Пятому каналу сказал.

— Он не ценит то, что я по нему скучаю. Макс заводил любовные связи со всеми подряд. Он похож на турка. Ему надо было иметь — как это называется? — гарем. Но он болен, болен. То он силен, как бык, а на следующий день слаб, как муха. И еще он никогда не переставал спрашивать меня, с кем я спала, со сколькими я спала.

— А со сколькими ты спала? — спросил я.

– Хорошо, я возьму куртку, мамочка, – ответила Тесс.

— Теперь ты хочешь знать? Я не считала.

– И не забудь пистолет! – крикнула миссис Нгуен ей вслед. – Девушке всегда нужно носить при себе пистолет.

— Двадцать?

Цлова долго молчала.

Разъезжая с открытыми окнами по тем же местам, где побывала в течение последних недель, Тесс не чувствовала и намека на прохладную погоду. Она спустилась по Сент-Мэри-стрип, и тамошняя реклама уже зазывала к «Примо» на «Ночь школьных обедов», где собиралась выступить новая группа «Ботаны». Но противный менеджер уехал в банк, а улыбающийся бармен сказал, что новостей о Вороне в последнее время не появлялось. Далее она заехала в «Морг» – при дневном свете это местечко выглядело довольно жалко, – но все его двери были надежно заперты, и даже через черный вход попасть в клуб было нельзя. Затем она посетила дуплекс на Магнолия-драйв, где за домом до сих пор стояла принадлежащая Ворону «Вольво». Не потому ли он оставил машину здесь, что все это время и так знал, где встретиться с Эмми? Тесс в этом сомневалась. Она считала, что Ворон занимается тем же, чем и она сейчас: движется по постепенно расширяющемуся кругу, пытаясь найти Эмми там, где она часто бывала раньше. Но у Эмми было преимущество домашнего поля.

— Даже десяти не было.

— Где? В Варшаве?

По дороге к «Гектору» в три часа пополудни она чувствовала гораздо более сильное волнение, чем в прошлый раз, когда ехала туда в два часа ночи. Но и там ей сказали, что не видели ни Ворона, ни Эмми с прошлой субботы. Стоило ли надеяться, что они могут появиться в клубе завтра? Сомнительно, очень сомнительно.

— Все в Варшаве. Здесь не было никого, кроме Макса.

Ритм такого движения вызывал привыкание, и Тесс уже была не в силах остановиться. Пока она двигалась, она хоть чем-то была занята. Ни одного места, каким бы косвенным ни казалось его отношение к делу, нельзя было упускать из виду. Она рано поужинала у «Эрла Эйбеля», проехалась мимо дома Штернов на Эрмоса и заглянула на Остин-хайвей, увидев там одинокую группу пикетчиков, продолжавших свою акцию под забором «Штерн Фудз». На этом ее знания мест в Сан-Антонио иссякли, и она поехала на север, на этот раз в обход городка Твин-Систерс, и направилась непосредственно к домику Барреттов. Следующим своим пунктом Тесс наметила Остин. В случае необходимости она была готова провести в дороге всю ночь, посмотреть на восход солнца над I-35, а потом вернуться в Сан-Антонио, чтобы повторить свой безумный круг. Все, что ей оставалось – это двигаться по инерции.

— А что было в концлагерях?

— Им не разрешалось трогать еврейских девушек. Осквернение расовой чистотыони это называли. Мы все кишели вшами. Ах, если бы только поезд шел, шел и никогда бы не добрался до места назначения.

Домик Барреттов у бассейна был обтянут лентой, свидетельствовавшей о произошедшем здесь преступлении, а стекло, из которого она вырезала кусочек, успели заменить на новое, но все равно оно выглядело не так, как раньше, когда она впервые здесь появилась. Закинув рюкзак на плечи, она несколько раз обошла дом и лишь потом заглянула в окно гостиной. На полу она заметила какой-то темный предмет. Ее желудок сжался: Тесс явно не была готова обнаружить там очередное тело. Но на этот раз очертания были слишком правильные, чтобы оказаться человеком. Это могло быть толстое одеяло или скатанная постель.

— Куда бы ты хотела поехать?

Откуда там взялась постель? При первом обследовании дома на полу кухни ничего не было. Она потянула ручку двери: та оказалась незапертой. Тесс переступила порог.

— В Израиль, в Китай — лишь бы не расставаться с тобой. Что я буду делать дома одна?

– Есть тут кто-нибудь? – произнесла она.

Мы сидели молча, и Цлова склонила голову мне на плечо. Она, должно быть, заснула, потому что вдруг всхрапнула и выпрямилась.

– Что тебе нужно?

— Где мы?

Голос раздался у нее за спиной. В дверном проеме стоял Ворон. Источник света находился позади него, и она не могла как следует разглядеть его лицо. Такого неба, какое было сейчас за его спиной, она еще никогда не видела: темно-серое, с полосой цвета морской волны над горизонтом. «Синий северянин»[206]. Она никогда не думала, что такое название может иметь буквальное значение.

— На Симон авеню.

– Ты один? – спросила она.

— Где это?

– Да.

— Восточный Бронкс.

– Я тоже.

— Я не знаю, как добраться обратно.

– Знаю. Я прятался там, в роще пекановых деревьев. Оттуда и услышал, как твоя машина прошуршала по гравию. Если бы с тобой кто-то был, я бы не вышел. Даже если бы приехал Рик, я бы не вышел. Я не могу вернуться, Тесс. Пока не могу.

— Цлова, я не могу взять тебя к этим людям. Они пригласили меня, а не тебя.

– До завтра не можешь, да?

— Нет, нет, нет. Я бы не пошла, даже если бы меня пригласили.

Наконец он вошел в дом, и ей удалось рассмотреть его лицо. Ворон выглядел удивленным и слегка раздраженным.

– Откуда ты узнала насчет завтра? Как ты меня нашла?

— Оставайся в этом поезде до конечной станции и подожди, пока он не пойдет назад. Потом выйдешь на Семьдесят второй-стрит.

На оба вопроса у нее был единственный ответ:

— Поезд может стоять на конечной станции всю ночь.

– Потому что я знаю тебя.

— Там будет другой.

– Раньше знала, – возразил он. – Но теперь не знаешь.

— Я боюсь пересаживаться.

– Нет, ты ошибаешься. Теперь я знаю тебя лучше, чем когда мы были вместе. Когда я стала тебя искать, я начала тебя понимать, я узнавала вещи, которые должна была знать раньше. – Его лицо по-прежнему ничего не выражало. – Раньше я тебя не понимала. Но всегда знала, что ты не можешь быть замешан в убийстве, Ворон.

— Что же ты собираешься делать?

– Ну, это правда, я тут ни при чем, – ответил он одновременно с вызовом и облегчением. – Только я не могу пойти в полицию, Тесс. Они меня задержат, потому что считают, что я могу рассказать им, где найти Эмми. Но я не могу. Единственный шанс найти ее появится у меня завтра.

— Ждать тебя.

– А что будет завтра? Ты привязался к этой дате, еще когда я только приехала сюда.

— Ты с ума сошла? Я проведу у них всю ночь.

– День всех усопших верных. И праздничного парада.

— Ты мне этого не говорил. Ты проведешь ночь в постели со своей любовницей?

Парад, детище Гаса Штерна, его прогулка-самолюбование по улицам Сан-Антонио.

— У них есть для меня отдельная комната.

— Как зовут эту женщину?

– Что Эмми собирается сделать, Ворон? Она же не может устроить пожар на параде.

— Фрейдл.

Вместо ответа он прошел мимо Тесс в гостиную и нагнулся перед встроенным книжным шкафом. С нижней полки он вытащил альбом, сел на скатанную постель и пригласил Тесс присоединиться к нему.

– Ты знаешь, где мы сейчас находимся? – спросил он, открывая книгу. Это был симпатичный томик с шершавой зеленой бархатной обложкой и бледно-серыми страницами.

– В доме Барреттов, неподалеку от Твин-Систерс, где-то между Остином и Сан-Антонио, штат Техас, Соединенные Штаты Америки, – послушно ответила она.

— Она в тебя влюблена?

– Мы на условном месте встречи. Здесь встречались двое любовников. Любовников, которым не разрешалось быть любовниками. Они встречались здесь и обещали любить друг друга вечно, назло всему миру, несмотря на все препятствия и помехи. Но один из них нарушил данное обещание, а второй не может ни забыть этого, ни простить.

— Не говори ерунды.

Он начал перелистывать страницы, и в воздух взметнулась пыль с высушенных цветков роз, аромат которых давным-давно выветрился. На первых нескольких страницах были вклеены фотографии. Один полароидный снимок был сделан в ресторане, и на нем были изображены двое мужчин и три женщины, все улыбались и пили «Маргариту». Тесс узнала Марианну Коньерс и Гаса Штерна и предположила, что на фото также присутствовали давно усопшие Фрэнк Коньерс и Айда Штерн. Третья женщина была похожа на Эмми – вернее, на женщину, которой Эмми должна была стать через несколько лет. Лолли Штерн. Над снимком было прикреплено сообщение о смерти. Эмми обвела свое имя среди других выживших и красным карандашом приписала на полях: «Список выживших?»

Мы вышли из метро, и я показал Цлове, где сесть в поезд, чтобы доехать обратно в Манхеттен. Цлова сказала:

– Она думала, что это можно использовать как название для группы, – пояснил Ворон.

— Подожди здесь. Не уходи, пока я не поднимусь на противоположную платформу и не увижу тебя. Я хочу быть уверена, что не потерялась.

– Странно, почему она выбрала именно эту фотографию, чтобы сохранить?

— Хорошо.

– Она единственная, что у нее осталась. После убийства Гас не мог выносить фотографий, где он был вместе с Лолли. Он убрал их, чтобы потом, в один прекрасный день отдать Эмми. Но так никогда и не отдал. Сама понимаешь почему.

Я стоял и ждал, но не видел Цлову. К противоположной платформе подошли и ушли уже два поезда. «Что могло с ней случиться?» — спрашивал я себя. Вдруг меня потряс истерический хохот. Мы едва познакомились, а она уже цепляется ко мне, как жена. Куда она делась? Наконец я ее увидел и закричал:

— Почему так долго?

Следующая страница. Высокий, приятный на вид мужчина с двумя светловолосыми детьми на трехколесных велосипедах. Эмми улыбалась в камеру с таким обаянием, что нельзя было и предположить, что этот ребенок окажется безумным. Маленький Клей смотрел в землю, надув губы и нахмурив брови. Гас Штерн смотрел на Эмми. Дальше было еще несколько семейных фотографий, вырезки из светской хроники, хрупкие остатки старых букетов. Гас Штерн со своим семейством то на одном, то на другом празднике. На некоторых снимках присутствовала и Айда, но затем она вдруг исчезла – неожиданно и необъяснимо.

— Я не могла разменять деньги, а у кассира не было сдачи с десяти долларов.[150] Что ты делаешь завтра вечером?

— На завтрашний вечер у меня уже есть приглашение.

— Когда я тебя снова увижу?

С Айдой или без нее, одно на фото оставалось неизменным: Эмми смотрела в камеру, Клей отворачивался, дуясь и хмурясь, а взгляд Гаса был прикован к Эмми, будто он был поражен видом невероятно прекрасного призрака. Просмотр альбома напоминал наблюдение за раскрытием бутона: Эмми с каждым годом все явственнее становилась похожей на Лолли. Вот она – принцесса Ордена Аламо, в сопровождении своего угрюмого родственника. Эмми на пикнике. Эмми за кулисами в костюме для школьного спектакля. «Оклахома!»[207], насколько можно было догадаться по льняному платью и комичной шляпке. Девушка, которая не может сказать «нет». На каждой фотографии повторялось одно и то же: сияющая девушка, безрадостный парень и мужчина, который не может отвести взгляда от девушки.

Прежде чем я смог ответить, подошел поезд, и Цлова села в него. Она что-то кричала и жестикулировала. Я быстро спустился на улицу и пошел к квартире Будников. Здесь, в Восточном Бронксе, Рош Хашана был еще более очевиден. Все магазины были закрыты, а улицы слабо освещены. Стемнело. Я вспомнил фразу из Гемары: «В какой из праздников прячется молодая луна? В Рош Хашана». Да, а куда девались умершие? Что стало с сотнями и тысячами поколений, когда-то живших на Земле? Куда делись их любовь, их боль, их надежды, их иллюзии? Уходят ли они навсегда? Или где-то во Вселенной есть архив, где все это запоминается и воспроизводится?

– Иисусе, – произнесла Тесс.

Неожиданно я понял, что не могу идти к Будникам с пустыми руками. Я принялся высматривать лавку, которая была еще открыта, и стал плутать по улицам Восточного Бронкса. Пошел мелкий пронизывающий моросящий дождь. Я останавливал прохожих и спрашивал, где можно найти винный магазин. Некоторые не отвечали; другие говорили, что все магазины уже закрыты. Вдруг я оказался на хорошо освещенной улице, где и нашел винный магазин. Я купил бутылку импортного шампанского, остановил такси и влез в него. Несколькими минутами позже я стучал в дверь к Будникам.

– Это еще не все, – сказал Ворон. Она почти не слушала. Она думала о том, знал ли Клей, что его отец и Эмми были любовниками или только догадывался? Технически это нельзя было назвать инцестом, если считать по кровному родству, но ведь Гас вырастил Эмми как собственную дочь – поэтому в определенном смысле это инцест.

Фрейдл празднично разоделась и зажгла несколько свечей. Она была невысокого роста, ее подкрашенные волосы были такими же черными, как глаза, а маленькое личико лучилось польско-еврейским весельем. Она смогла сделать Мишу анархистом, но в последние годы начала признавать, что жизнь не совсем такова, как ее определяли Бакунин, Штирнер или Кропоткин,[151] — это касалось, например, положения евреев.

Ворон перевернул следующую страницу, где бритвой была вырезана глянцевая фотография. Эта была известная картинка, и Тесс узнала ее. Это был старый снимок из «Лайф»: на капоте автомобиля лежит женщина, упавшая с Эмпайр-стейт-билдинг[208].

Я ел халу с медом и цитировал:

– Прекрасная дева Элейна из Астолата, умершая от безответной любви к Ланселоту, версия двадцатого века, – сказал Ворон. – Это такая фантазия Эмми. Она прыгнет и упадет на капот машины, старого «Линкольна», который должен провезти ее по всему Бродвею. Я говорил ей, что умиреть не так просто, как ей кажется, но разве ее переубедишь? Когда она поняла, что я пытаюсь нарушить ее планы, она посчитала, что от меня нужно избавиться. Это она подложила ружье мне под кровать и вызвала полицию.

— «Пусть приходящий год будет добрым и сладким».

– Значит, ты считаешь, что это она убила Дардена и Уикса.

Я ел морковь и цитировал:

– Нет. Эмми никого не убивала. Ей на них наплевать. Ей на всех наплевать. Для нее ничего не имеет значения, кроме этого грандиозного, идиотского и сумасшедшего представления.

— «Пусть наши достоинства и добродетели растут и умножаются».

– И все ради Гаса Штерна.

Это пожелание есть только на идише. Уверен, что сефарды[152] его не произносят. Я не притронулся к голове карпа, потому что был вегетарианцем, но когда Фрейдл принялась ее есть, процитировал для нее:

На лице Ворона возникло недоумение.

— «Пусть мы впредь будем в голове, а не в хвосте».

– А при чем здесь Гас Штерн?

Эти обычаи возникли, когда евреи уже начали говорить на идише, в Германии, а может быть, позднее, в Польше.

– Ты же показал мне фотографии, – она выхватила альбом у него из рук и вернулась к страницам с ранними фотографиями. – Ты сказал, что здесь встречались двое любовников. Ну, я все и сопоставила.

– Неправильно ты сопоставила. Господи, да Эмми не была любовницей Гаса. Она влюблена в Клея.

Миша презрительно отворачивался от молитв и благословений, но не от еды. Он с удовольствием пожирал блюдо за блюдом, одновременно осыпая оскорблениями и ругательствами еврейских реакционеров всех сортов: сионистов, членов партии «Полай Цион», ортодоксальных и реформированных евреев, консервативных евреев,[153] а заодно и еврейских социалистов и коммунистов. Он считал, что у всех у них единственное желание — получать выгоду для себя и эксплуатировать остальных. Они маскируют свою жадность цветистыми фразами и лицемерными лозунгами. За последние двадцать лет анархисты официально отказались от террора как метода борьбы. Однако Миша сомневался, могут ли цели анархистов быть достигнуты без этого.

– Клея?

— Как иначе произошла бы революция? — спрашивал он. — Милитаристы, фашисты, сталинисты вдруг решат даровать массам свободу? Чепуха, самообольщение!

Фрейдл, улыбаясь, покачала головой и напомнила Мише его обещание не портить встречу разговорами о политике. Но Миша страстно желал втянуть меня в спор. Он сказал:

В этого зеленого, недоделанного мальчишку? За него можно было желать умереть? Но Тесс начинала понимать, насколько тщетны попытки понять, кто кого и почему любит. Она вспомнила о Китти и Тайнере, Китти и Ките, Китти и ком угодно еще. О Рике и Кристине и даже о той парочке, повздорившей на мосту на набережной, которая казалась смешной всем окружающим, но только не самим себе. Только любовники могут понять самих себя.

— Я читал то, что ты пишешь в газете. Написано неплохо, но было бы лучше, если бы ты вообще не писал — чему могут научить массы твои статьи? Любовь, любовь и еще любовь.

– Со старшей школы, – сказал Ворон, отвечая на множество ее немых вопросов. – Гас об этом узнал и запретил им видеться. Клей, который всегда его слушался, согласился. Но Эмми – нет. Именно тогда она и пыталась спалить дом. Вышла из психиатрической больницы и приехала к Клею в Остин. Они стали встречаться там. Потом, где-то год спустя, Клей, ничего не объяснив, порвал с ней. В мае он переехал в Сан-Антонио и стал жить в отцовском доме. Он променял Эмми на Гаса. По крайней мере, она сама так считает.

— А о чем мне следует писать — о ненависти?

– В мае… Примерно в это же время «По и белое отребье» появились в Остине.

— Отправляйся на фабрики и погляди, как эксплуатируют рабочих. Иди в угольные шахты и посмотри, что там делается.

Ворон печально кивнул:

— Никто не захочет читать о фабриках и угольных шахтах, даже сами рабочие.

– Ага. Я как раз подыскивал вокалистку. Ей нужен был человек, готовый помочь ей с самоуничтожением. И оба мы получили больше, чем рассчитывали.

— Миша, ты дашь ему поесть? — сказала Фрейдл. — Он не может изменить мир. Давно ли у него не было даже никеля на метро? Помнишь, он был бледным, как мел. Целыми днями ничего не ел.

– Это она поделилась с тобой своей историей или ты сам догадался?

— Я-то помню. Но он забыл.

– И то и другое. Я узнал об убийстве ее матери до того, как мы встретились. Она не стеснялась извлекать выгоду из своего прошлого, как для рекламы, так и для сострадания. Однажды ночью в этом доме мы с ней допились до слез и буквально рыдали над пивом. Я рассказал ей о своем разбитом сердце, она мне – о своем. Тогда Эмми и поведала о своей фантазии, в которой она убивает себя на глазах у Клея. Потом она все отрицала, виня алкоголь. Но это было уже после того, как я видел ее альбом. К тому же алкоголь – это неплохая сыворотка правды. – Тут он взглянул на Тесс: – Один раз, помню, ты хорошо напилась и назвала… чье-то чужое имя в постели.

— Ты, Миша, тоже кое-что забыл, — сказал я. — Вспомни истории, которые ты рассказывал нам в Бет Мидраше по вечерам. Например, про маленькую женщину, карлицу, которая бросала в тебя сосновые шишки и обвиняла в слабости.

Она этого не помнила, но и не сомневалась, что это правда.

— Это были просто сказки, дурацкие выдумки.

– Знаешь ли, алкоголь хорош как сыворотка правды, но он еще лучше действует как растворитель. Он сводит многие вещи на нет и как бы возвращает тебя в прошлое. Я оставила свое прошлое позади, Ворон.

— Миша, ты рассказывал мне ту же самую историю. Это было еще до того, как мы решили жить вместе, — вмешалась Фрейдл. — И вспомни про цыганку, которую ты встретил в Рава-Русска, ту, что смогла назвать всех членов твоей семьи? Она предсказала, когда и где ты встретишь меня, и еще многое другое.

– И когда закончилось это твое прошлое?

— Фрейдл, что с тобой? Ты пресмыкаешься перед паразитами? Ты сама учила меня, что собственность это кража. Теперь ты уходишь от этого и меняешь свои убеждения.

– Сегодня утром.

— Миша, во вселенной больше тайн, чем волос на твоей голове, больше, чем песчинок в море, — сказал я.

Ему было нечего на это ответить. Некоторые вещи кажутся настолько дурацкими, что просто невозможно поверить в их правдивость.

— Каких тайн? Не существует никакого Бога, никаких ангелов, никаких демонов. Это все волшебные сказки, много шума из ничего. Фрейдл, я пошел.

– Знаешь, она могла приукрасить, – сказала Тесс. – Эмми же ведет себя как истеричная примадонна.

У нее глаза полезли на лоб.

– Нет, она по-настоящему собирается убить себя, причем устроить все так, чтобы Клей это увидел. Когда я потерял надежду отговорить ее от этого, я подумал, что смогу хотя бы остановить.

— Куда ты пошел?

– Откуда ты знаешь, что это случится во время парада?

— Куда хожу каждую ночь, к моему такси. Рош Хашана ничего не значит для меня. Бог не усаживается на огненный трон, чтобы записать в свою книгу, кто будет жить, а кто умрет. Эта ночь для меня ничем не отличается от других.

– Я не знаю, просто прими это за факт. «Штерн Фудз» – это крепость, там она до него не доберется. То же можно сказать и о доме на Эрмоса. К тому же она должна именно прыгнуть – это важная часть ее фантазии. Рухнуть в его объятия в смертельном падении. Маршрут парада проходит мимо красивого высокого здания, это одна из ключевых точек. – Он насупился. – Хотя оно необязательно должно быть высоким. Я пытался вбить ей это в голову. Тогда был бы шанс, что она просто покалечится. А может, убьет кого-нибудь другого, из зрителей. Даже ребенка.

— Как тебе не стыдно, Миша. У нас такой гость, а ты уходишь? Мы обойдемся без этих нескольких долларов, которые ты заработаешь, таскаясь вокруг всю ночь. К тому же идет дождь.

За окном завывал ветер, но Тесс почувствовала дрожь не из-за этого.

– Почему вообще Гас был против, даже если они и были вместе? Они же троюродные брат и сестра. В большинстве штатов им разрешили бы жениться.

— А, не в деньгах дело. Что такое деньги? В свободном обществе денег не будет. Люди будут обмениваться тем, что они производят. Я спал днем и теперь не буду спать ни минуты всю ночь. Мне нравится водить такси ночью. Тихо. Меня интересуют типы, которые шляются по ночам. Однажды ночью меня остановила состоятельная пара, джентльмен и леди. Как только они сели, он ее начал бить. Он давал ей пощечины, бил кулаками, выкрикивал оскорбления. Я остановил такси и сказал: «Сэр, мое такси для того, чтобы ездить, а не драться». Она начала вопить: «Водитель, занимайтесь собственными делами. Поезжайте, куда вам сказали». Они жили на Пятой авеню. Возможно, это были муж и жена. Он дал мне десять долларов и сказал, что сдачи не надо. Я заметил, что она оставила в моем такси сумочку. Я побежал и вернул ее. Она сказала: «Вы честная задница». Такова была ее благодарность.

– Гас считал, что она рано или поздно обидит его, а он не мог вынести, если бы подобное случилось с его сыном. – Лицо Ворона казалось грустным в странном серо-голубом свете. – Как будто кто-то может заставить одного человека не любить другого.

— Миша, ты меня с ума сведешь своими историями! — воскликнула Фрейдл.

Она потянулась к его руке, неуверенная, что собиралась сделать – взять ее или погладить. В итоге она дернула его за указательный палец:

Он поцеловал ее и вышел.

– Прости меня, Ворон.

Фрейдл сказала:

– За что?

— Он сумасшедший. Я никогда не узнаю, что он из себя представляет и чего он хочет. Я прожила с ним почти тридцать лет, а иногда мне кажется, что он наивный, как дитя.

– Наверное, за все, – хотя она чувствовала, что и этого недостаточно.

— Он не так уж наивен. Много лет он был контрабандистом. И когда он женился на тебе, он понимал, что ты не святая.

В этот момент хлынул дождь, предсказанный миссис Нгуен. Началась самая сильная буря, которую Тесс когда-либо видела. Дождь стучал по жестяной крыше и лился по водостокам, забитым пекановыми листьями и ветками. Казалось, над миром опустилась водная завеса, затмившая абсолютно все.

— Что я еще могла делать во время войны? Мы голодали, я и моя семья, и я стала их кормилицей. Как говорится, вопрос жизни или смерти. Моя мать предпочитала ничего не знать. Отец просиживал все дни в хасидской штибл. Тогда свирепствовала холера — ее принесли с собой австрийцы, — и в каждом доме была смерть. Сегодня ты чувствовал судороги, а на следующий день или через день все было кончено. Кому тогда могла прийти мысль о том, что можно или нельзя делать? Мне попалась книжка Кропоткина — в еврейской библиотеке, — и я буквально проглотила ее. Когда Миша встретил меня и влюбился, он ничего не понимал. Он мог прочесть молитвы в молитвеннике, но был не способен прочесть газету. Приходилось учить его всему. Наши дочери ходят в колледж, но иногда они рассуждают, как дети. Они пошли в него. Ладно, тут больше нечего сказать. Я слышала, что Макс в Израиле.

– Окна же! – Монаган выскочила в дождь и подняла стекла в машине. Когда она вернулась, промокшая до нитки, Ворон все так же сидел на скатанной постели.

— Да.

– Я подумал, ты только что произнесла лучшую финальную реплику всех времен: «Окна же!»

— А эта девушка — как ее — Мириам?

– С чего это ты так подумал? – спросила она, выжимая воду из косы.

— Она последовала за ним в Тель-Авив.

– Потому что это было так в твоем стиле, Тесс. Удрать со всех ног с какими-нибудь банальностями по поводу погоды на устах. Кроме того, я помню, что ты не способна соблюдать обязательства.

— Ну, ну. Должно быть, влюблена в него по уши.

– Я пыталась быть честной с тобой. Тогда я встретила другого…



– Тесс, всегда будет кто-нибудь другой. Твое сексуальное влечение не исчезнет лишь оттого, что у тебя кто-то есть. Как ты планируешь состоять в отношениях, если не можешь с этим справиться?

— Потаскуха.

— Согласно Эммы Голдман, это не грех, — сказал я.

Одежда Тесс промокла, и она начинала дрожать.

Мы стояли молча, и наконец Фрейдл сказала:

– Я не уверена, что встречу когда-нибудь такого человека, с которым захочу провести всю жизнь.

— Иногда мне кажется, что весь мир это один громадный сумасшедший дом.

– С таким настроем, наверное, действительно не встретишь, – в его голосе не было ни капли доброжелательности. – Слушай, я не хочу, чтобы ты уехала в такой сильный дождь. На некоторых участках уровень воды может подняться до пяти футов. Тебя просто смоет, если свернешь не туда. Оставайся лучше на ночь.

Она с хлюпающим звуком оторвала футболку от тела.

– Ты не хочешь, чтобы я уезжала, потому что завтра тебе нужно будет доехать до города.

– Может быть. – Теперь он улыбался, мгновенно став еще более обаятельным.

– Если я возьму тебя завтра с собой, мы будем искать ее вместе.

Ворон задумался, но лишь на одно мгновение. Он сейчас не имел возможности диктовать условия и сам прекрасно это понимал. Тесс и «Тойоту» можно было взять только в комплекте.

– Хорошо. Эмми тебя знает и не будет беситься из-за тебя. Ты даже по-своему ей нравишься. Помню, как она внимательно рассматривала твою фотографию, что я сохранил. Ту, что напечатали в газете: ты вместе с Эсски.

– Ту, что ты показал миссис Нгуен, чтобы пробраться в мою комнату в мотеле «Ла Касита».

Он ее не слушал. Он изучал ее лицо отрешенным взглядом художника, будто собирался в очередной раз запечатлеть.

– Твои волосы запутаются, если ты их будешь сушить вот так, – проговорил он. – Лучше расчесать.

– Кажется, у меня в рюкзаке нет расчески. Я не планировала на сегодня пижамную вечеринку.

– Зато у меня есть. У меня и зубная щетка имеется, если тебе нужно.

Глава 11

Он вышел из комнаты и вернулся и с тем и с другим, явно довольный собой.

Ввиду того, что весь мир безумен, я придумал безумный план — съездить в Израиль со своими самыми близкими друзьями, Стефой и Леоном, Фрейдл и Мишей, и еще Цловой. Я рассказал им, что собираюсь сделать, и все они благосклонно отнеслись к моему плану. Мне было известно, что туристические агентства и даже раввины отправляют группы людей в новое еврейское государство. В Америке многие евреи стремились посетить Израиль, но им не хотелось делать этого в одиночку, поскольку мало кто из них говорил на современном иврите с сефардским произношением (или без него). Для начала я представил свой план Фрейдл в канун Рош Хашана, и она сказала:

– Ты давно готовился к эвакуации, да? – спросила Тесс.

— Я понимаю, кого ты там хочешь повидать, но все равно поеду с тобой. Макс Абердам растратил пять тысяч долларов из наших сбережений, но мы еще в состоянии позволить себе путешествие.

– Нет, но мне хватило ума прихватить с собой пару вещей, прежде чем скрыться. У меня был большой выбор туалетных принадлежностей, но никаких денег и еды. Первую ночь я провел в Брекенридж-парке, а потом добрался сюда на попутках с бригадой поденщиков, которые ехали на соседнее ранчо.

– Ты не думал, что здесь могли сохранить наблюдение?

Мы вместе с Фрейдл убедили Мишу, что анархисты есть даже в Израиле. Кроме того, я объяснил им, что Хаим Джоел Трейбитчер готовится возместить долги своего племянника. Ирка Шмелкес уже получила от него деньги: Хаим Джоел не намеревался сидеть, сложа руки, и смотреть, как позорят имя Трейбитчеров.

– Конечно, думал. Но, к счастью, ты нашла второй труп в Сан-Антонио, и после этого все внимание переключилось туда, – видно было, что он гордился своей сообразительностью. – Я не включал свет, чтобы никто меня не заметил, но, насколько мне известно, помощники шерифа сюда не заглядывали. Должен признаться, я немного горжусь собой. Не каждый способен уйти от Тесс Монаган дважды.

Когда я рассказал об этом Мише, он заговорил, как настоящий анархист:

– Давай расческу, пока у меня волосы совсем не высохли в этой духоте.

— Где он раздобыл столько денег? Это, должно быть, мошенничество и воровство.

Он покачал головой:

— Если даже и так, — сказал — ты все равно будешь счастлив получить их. Хаим Джоел справедливый человек, и ни один вор добровольно никогда не возвращает украденных денег. Почему бы тебе не убедить его пожертвовать миллион долларов на «Голос свободного рабочего»?

– Нет, ты не сможешь сделать, как надо. Я видел, как ты причесываешься. Ты просто пытаешься заставить их тебя слушаться. Повернись-ка, девочка, и не хнычь. А то мы сейчас все сострижем и сделаем тебе более простую в уходе прическу.

Фрейдл посмеивалась и подмигивала мне.

Так ее мать говорила ей, когда она была маленькой. Она даже не помнила, что рассказывала ему об этом, но он все запомнил. Ворон все запоминал.

Я ушел от Будников после завтрака и стал искать аптеку, не принадлежавшую евреям. Найдя такую с несколькими телефонными кабинами, я позвонил Цлове. Было ясно, что не смогу провести этот день в одиночестве.

Тесс села на край сложенной постели спиной к нему. Он расплел ей косу и проредил ее пальцами. Но когда он принялся работать расческой, его движения стали нежнее. Он неторопливо накручивал кончики на пальцы, поднимал тяжелую массу волос, чтобы расчесать тонкие завитки на затылке. Ливень усилился, и было трудно себе представить, что в комнате может быть еще темнее.

— Цлова, я тебя не разбудил? Прости меня.

– Тебе стоит носить высокую прическу, – сказал Ворон, собирая ее волосы в пучок наверху.

— Это ты? Я не спала всю ночь, думала о тебе. Я боюсь, что прежде чем Прива вернется — если она решит вернуться, — меня упекут в сумасшедший дом!

– Джеки показывала мне, как их поднять, чтобы я не была похожа на старую деву с плюшкой на голове. Но у меня по-нормальному не получалось.

– Джеки?

– Это моя новая подруга. У нее есть маленькая дочь, Лейла, ты бы ее полюбил.

— Цлова, мы едем в Израиль! — закричал я.

– Я люблю тебя, – сказал он очень осторожно. – Было время, когда у меня пропало это чувство, но потом я снова полюбил.