— Дэн!

Он улыбается:

— Что?

— Надеюсь, ты знаешь, что вот-вот доведешь меня до белого каления.

— Хорошо, хорошо. Прости. И все же ты ужасный сноб.

— Дэн.

— Ох, ладно. — Он бросает корку сэндвича какой-то невидимой птице. — В любом случае, я даже не помню, с чего все началось.

— Ты сказал, что я была скучным тинейджером.

— Ой, точно. Прости.

— Потом я сказала, что ты едва ли был интереснее.

— А я и не был. Я только и делал, что все время дрочил.

— Ф-фу!

— И мечтал стать пилотом истребителя или астронавтом. — Дэн подливает нам обоим чаю из термоса, а я принимаюсь сворачивать сигарету. — Ну а о чем ты мечтала? Каковы были твои тинейджерские фантазии?

— Интервью продолжается, — говорю я со вздохом. — Фантазии? Ты имеешь в виду сексуальные?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Хорошо. Ну, большинство девушек-тинейджеров фантазируют о мужчинах, или о парнях, или как уж там в этом возрасте они называют лиц противоположного пола. О бойфрендах, настоящей любви, браке, детях… Или о дружбе. Это важная часть жизни.

— Значит, ты интересовалась этими вещами?

— Нет. Господи.

— Ну и о чем же ты тогда думала?

— Хм.

— Да уж, легче воду из камня выжать.

— Прости. Я же говорю, что была ненормальной. Э-э, ну, я постоянно волновалась по разным поводам. Как ты знаешь, мой отец сбежал, когда я была ребенком, и я переживала из-за него. Ну, понимаешь, мне хотелось знать, где он, вернется ли он когда-нибудь и так далее. Еще я читала много книг, взрослых книг. Если ребенком читаешь взрослые книжки, у тебя складывается довольно своеобразное представление о жизни… Хм, я думала о математических проблемах и о шахматах и мечтала о мести — это были дикие фантазии. Я начала придумывать, как стать властелином мира, но план получался слишком сложный… Почти все остальное время я просто пыталась остаться на плаву в невероятно запутанном мире, где сейчас ты популярна, а через минуту тебя травят, где стоит в первый раз явиться в школу в очках, и тебя тут же исключают из разряда нормальных детей и объявляют «четырехглазой». Я не носила очков почти до пятнадцати лет. Однажды они сломались, и дедушка склеил их скотчем. Никаких друзей тогда у меня вообще-то не было, а если бы и были — что ж, сомневаюсь, что они стали бы со мной в тот день разговаривать.

— Однажды я склеил очки лейкопластырем, — говорит Дэн. — Моя девчонка меня бросила, потому что я выглядел дурак дураком. По-моему, мне было лет двенадцать. — Его лицо на секунду грустнеет. — А у тебя теперь контактные линзы? Вместо очков?

— Да. Хотя я подумываю вернуться к очкам. От линз глаза болят.

— О, я знаю, где можно достать клевейшие очки… — начинает Дэн. Однако я не хочу клевых очков. Внутри у меня вдруг странно екает, будто я сейчас заплачу. Клевые очки. Зачем? Я хочу просто какие-нибудь дешевые очки, которые смогу склеить скотчем, когда они сломаются, — и я не хочу, чтобы это воспринималось как претензия на некий стиль. Почему стильность вдруг стала казаться мне отвратительной? И что это со мной происходит? Я знаю, что должна, по идее, хотеть быть стильной, но вот не хочу, и все тут.



Перед лекцией — очередные «соглашения о неразглашении».

— Мы не хотим, чтобы пресса увидела результаты, прежде чем мы подготовим пресс-релиз, — объясняет мне помощница лектора, когда я протягиваю ей бумагу. — Спасибо.

Лектора зовут Дэвид Фёрлонг, он — глава команды, проводившей исследование «Заклейменные». Фёрлонг представляется, рассказывает пару анекдотов об исследовательском процессе (несколько анкет упало в реку, какое-то электронное письмо оказалось с «вирусом»), а потом говорит, что, согласно инструкциям Мака, сегодня речь пойдет в основном о девушках-тинейджерах. Сообщив нам размеры группы-выборки и прочие статистические данные, он начинает презентацию.

— «Фёрби», «Бини Бэби»[62] и ваш собственный бренд, «Приятели Полосатика». — Пауза. — Что у этих брендов общего? Что ж, мы обнаружили, что они вызывают любовь, лояльность и одобрение у очень большого процента девушек из нашей выборки. Любовь. Это сильное слово, но именно его чаще всего использовали эти девушки. Вот какие еще были отзывы. «Я просто обожаю своих „Бини Бэби“». «Если бы мой дом загорелся и я мог бы спасти только одну вещь, я бы спасла моего „Полосатика“». «Если я увижу в магазине нового „Приятеля Полосатика“, я физически неспособна уйти, его не купив». «Моя коллекция таких же размеров, как у моей подружки Мэри, и от этого мы с ней… ну, я не знаю, дружим только сильней».

Когда мы рассаживались, я оказалась рядом с Эстер.

— По-моему, меня сейчас стошнит, — шепчет она.

— Господи спаси и сохрани, — шиплю я в ответ, и мы обмениваемся улыбками.

Дэвид Фёрлонг нажимает кнопку дистанционного пульта, и на плазменном экране перед нами появляются картинки. Это страницы с веб-сайтов, каждая вспыхивает на секунду-другую. Фёрлонг объясняет:

— Вы видите фан-сайты, созданные девушками по мотивам их коллекций. В основном это сайты девушек из Японии и большинство из них — не сомневаюсь, вам будет приятно это услышать, — посвящены «Приятелям Полосатика». После сайтов, относящихся к индустрии развлечений, и сайтов, связанных с «культом Аны»[63] — то есть пропагандирующих анорексию, — это самые посещаемые сайты, созданные девушками-тинейджерами. — Он нажимает кнопку, и появляется другая картинка. Скромно обставленная спальня. — Тут что-то не так, правда? Если бы я сказал вам, что это спальня девушки-тинейджера, вы бы мне не поверили. — Он прав: она слишком пустая. — Использовав разнообразные исследовательские методики, мы узнали у этих девушек, какие вещи для них важнее всего. Основываясь на их ответах, мы можем обставить эту комнату. Самой важной была, конечно, одежда, а потом музыка. — Он нажимает кнопку, и в спальне появляются стереосистема и шаткая башня из компакт-дисков. Кровать, стул и пол завалены шмотками и сумками модных брендов. — Следом идут предметы, связанные с музыкой и знаменитостями. — Теперь комната полна постеров и журналов, посвященных сплетням и вопросам стиля. — Следующий пункт — косметика. — Появляются фен, помада, средства для ухода за волосами и бутылочки с разнообразными чистящими жидкостями. Комната начинает приобретать слегка бардачный вид. — Потом — мобильные телефоны. — Рядом с феном появляется маленький дорогой мобильник, подключенный к зарядному устройству. — Как бы то ни было, следующими в списке, и очень близко к его вершине, были мягкие игрушки. — Несколько человек в комнате вроде как хлопают, когда на картинке появляются плюшевые мишки, «Бини Бэби», «Приятели Полосатика» и другие фирменные игрушки. — Девушки-тинейджеры поместили свои коллекции мягких игрушек намного выше в списке приоритетов, чем игровые приставки, кукол, книжки, компьютерное оборудование, телевизоры и другие аксессуары. Ну, и о чем это нам говорит?

Он кладет пульт и идет через комнату.

— Что ж, во-первых, девушки из этой возрастной группы придают большую ценность материнству и зачастую стремятся к нему. Мы обнаружили, что многие из их фантазий связаны с проявлением заботы и понятием ответственности. Многие девушки изо дня в день носят с собой какие-нибудь мягкие игрушки. В школе они кладут их в шкафчики, используют как брелоки или прикрепляют к рюкзакам. Мы выявили новую тенденцию: девушки предпочитают рюкзаки или маленькие сумки, которые сами выглядят как мягкие игрушки. Тенденция эта кажется устойчивой. Японская культура традиционно предпочитает «миленькие» игрушки. Здесь, в Европе, использование мягких игрушек часто сочеталось с аксессуарами и одеждой, позаимствованными из эстетики панка или субкультурных течений, известных ныне как пост-панк и ска. В других культурах — особенно это заметно в Японии и некоторых скандинавских городах, — мягкая игрушка сопоставляется с технологией, в основном мобильными телефонами и МР3-плеерами, в результате чего возникает образ, так сказать, «мамы-киборга», девушки, пытающейся удовлетворить как свои природные позывы, так и желание потреблять новейшие товары. Стало быть, девушки сочетают подростковый бунт и «консьюмеризм» с искренним — или, в некоторых случаях, ироничным — стремлением к материнству и его заботам. Мягкий, клевый, милый, трогательный, симпатичный, сладкий, крохотный, обожаемый, хрупкий. Все это позитивно окрашенные слова для этой возрастной группы. Мы также обнаружили, что на различных уровнях девушки хотели бы использовать эти же слова по отношению к самим себе. Они просто заботятся о своих миленьких миниатюрных игрушках или вдобавок идентифицируют себя с ними? Я уверен, вы знаете, что чуть ли не единственной игрушкой, вызвавшей повальное увлечение среди девушек-тинейджеров, был в 1990-х годах «тамагочи». Он удовлетворял их потребность о ком-то заботиться — впрочем, с «тамагочиманией» были проблемы, долго она не продлилась. В отношениях дружбы мы тоже отметили потребность заботиться — она гораздо сильнее, чем потребность быть объектом заботы. «Я хочу помогать своим друзьям, когда они во мне нуждаются», — таково типичное настроение, выраженное девушками из нашей выборки.

Эстер косится на меня.

— Сейчас повешусь от скуки, — говорит она. Дэн яростно строчит какие-то заметки. Оглянувшись, я вижу Бена и Хлои — лица у обоих предельно сосредоточенные, хотя Хлои хмурится.

— Что интересно, — продолжает Фёрлонг, — эти девушки, как правило, лишены духа соперничества. Казалось бы, это противоречит интуиции. Девушки-тинейджеры известны своей склочностью, тем, что задирают других и пойдут на что угодно, лишь бы заиметь достойного бойфренда. Однако наше исследование показывает: если говорить о приоритетах, то высшую ценность девушки из всех культур придают дружбе. Для них дружить — значит делиться предметами одежды, косметикой, тайнами, доверять друг другу и так далее. Для мальчиков дружба находится далеко не на первом месте и в значительной степени основана на соперничестве и «веселье», поэтому для них важны видеоигры и спорт — два самых популярных способа сочетать веселье и конкуренцию.

Очень важным для девушек оказалось слово «делиться» — в отличие от слова «побеждать». Возможно, именно поэтому игрушки, ориентированные на конкуренцию и обмен, никогда не пользовались среди них такой популярностью. Девушки не хотят, чтобы их поймали на том, что они пытаются быть лучше своих подруг. Отсюда — уже цитированный мной комментарий: «я хочу столько же „приятелей Полосатика“, сколько их у моей подруги, не больше». Девочки помладше охотно меняются игрушками и даже цапаются из-за них. Однако тем, кто постарше, интереснее одалживать, делиться и дарить. Таким путем они завоевывают признание в группах сверстниц. Точно таким же путем в этой потребительской группе распространяются товары. Эти девушки примут на ура то, чем можно поделиться, что можно одолжить или подарить — или то, что связано с этими действиями. Обратите внимание, какой значительный акцент в маркетинге, рассчитанном на эту группу, делается на том, чтобы вместе выпить банку напитка, съесть пакет чипсов или провести день на пляже. Разумеется, девушки соревнуются — кто самая худая или самая популярная, — но, что существенно, они никогда не признают, что участвуют в конкуренции. Девушки стараются усовершенствовать свой имидж для достижения более общих целей: иметь значимые социальные отношения и найти «идеального мужчину». Где-то рядом с этими желаниями наверняка можно обнаружить товарные ниши.

Фёрлонг пару секунд раскачивается на носках туфель и вновь пересекает комнату. Картинка по-прежнему на экране, и Фёрлонг показывает на мобильный телефон:

— Средства коммуникации также очень важны для этой группы. «Хотмейл»[64] — это бренд, имеющий для них особенное значение. 79 процентов девушек, подключенных к Интернету, пользуются «Эм-Эс-Эн Мессенджером».[65] «Хотмейл» и его суббренды, вроде «Эм-Эс-Эн», достигли такого же всемирного признания, как «Кока-Кола», меньше, чем за пять лет. Это очень видимый бренд. Мы спросили девушек, чем им нравятся электронная почта и возможность мгновенно обмениваться посланиями. «Это легко». «Я могу поддерживать контакт с друзьями, когда я не в школе». «Никто не может подслушать электронное письмо». «Мои родители не в курсе, чем я занимаюсь, и это клево». Это лишь самые характерные отклики. Мобильные телефоны также очень важны для этой возрастной группы. Интимность и рассказывание тайн являются столь важной частью жизни этих девушек, что семейный телефон — часто расположенный в таком месте, где остальные домочадцы могут подслушать разговор, — их попросту не устраивает. Мальчики, традиционно обожающие всякие технические прибамбасы, не придают такого значения мобильникам и электронной почте. Как обычно, слишком сильно привязаны к своим игровым приставкам!.. Более 50 процентов девушек-тинейджеров в нашей выборке владеют мобильными телефонами. Самый популярный способ связи для этих девушек — «эсэмэски»; электронная почта стоит на втором месте. Девушки хотят, чтобы посылаемые ими сообщения воспринимались как «тайные», и такое общение к помощью текстов отвечает этой потребности. Интересно отметить, что все тинейджеры используют в общении какую-нибудь форму кода. Это не исчерпывается явлением, известным вам как «текст-спик»,[66] и затрагивает саму суть языка и тот способ, которым он используется. Такие слова, как «жутко», имеют для этих тинейджеров и позитивные, и негативные коннотации. У говорящих по-английски детей также есть своя собственная грамматика, вдохновленная американскими телешоу, видеоиграми и поп-музыкой. «Меня от него, ну, типа, не прет», — вот как одна девушка-тинейджер в нашем исследовании выразила свою неприязнь к бренду Гарри Поттера. Многие тинейджеры из нашей выборки продемонстрировали глубоко осознанное отношение к брендам и потребительским товарам. Они отслеживают модные тенденции, фазы и товарные циклы. «Двигайся дальше», «Так устарело», «Переболей этим» и «Оптовый подвальчик» — подобные фразы вызывают повышенный энтузиазм у этих тинейджеров и обыгрываются ими в повседневной речи… Сегодня меня попросили представить вам обзор тех результатов нашего исследования, которые могли бы найти применение в маркетинге игрушек и интерактивных товаров индустрии развлечений для девушек-тинейджеров. Как вы знаете, на данный момент не многие бренды из этих категорий пользуются успехом у этих девушек. Считаные единицы, получившие у них признание, связаны с физическими упражнениями, караоке и осовремененными версиями модных ремесел. Например, эти девушки обожают делать свои собственные футболки или ткать фенечки — «браслеты дружбы». Как вам известно, небольшая компания под названием «Везучая собака» добилась значительного успеха, выпустив «Ткацкий станок дружбы», с помощью которого девушки могут изготавливать фенечки гораздо быстрее, чем вручную. Фактически эти устройства распродаются так лихо, что к концу года толпы маленьких детишек из Азии наверняка останутся без работы.

Фёрлонг смеется так, как смеются люди, отпустившие довольно рискованную шутку. Однако никто к его веселью не присоединяется. Я пытаюсь переварить то, что он сказал, и понять, было ли это и впрямь так оскорбительно, как мне показалось, и тут у меня за спиной скрипит стул. Я оглядываюсь. Это Бен.

— Меня от вас тошнит, — говорит он Фёрлонгу перед тем, как уйти.



Пару минут спустя нас отпускают на перерыв. Дэн, Эстер, Хиро, Хлои и я направляемся на кухню в западном крыле, чтобы найти Бена. На дворе очередной жаркий полдень, и неподвижный, вязкий воздух отнюдь не проветривает мою голову, пока мы идем вокруг Большого зала к жилым пристройкам.

Бен там, где мы и думали, пьет черный кофе. Хиро одаряет Бена странным взглядом, значения которого я не улавливаю, потом включает чайник.

— Vive la revolution,[67] — чуть ли не с вызовом говорит Бену Хлои.

Тот сердито смотрит на нее:

— Да ладно тебе. Я больше не мог это выносить. Парень как будто сбежал из «ЗооТеха».

Она тут же смягчается:

— Сам знаешь, я не об этом.

— Что такое «ЗооТех»? — спрашивает Эстер. — Злобные дядьки из какой-то игры?

— Да, типа того, — говорит Хлои.

— Что за игра? — спрашивает Дэн.

— Называется «Сфера», — отвечает Бен. — Ею мы бы и занимались, если б не были здесь.

— А вам не трудно, ну, понимаете, переключаться? — спрашиваю я Хлои. — В смысле, на все эти заморочки с девушками-тинейджерами?

Она нахмуривается и прихлебывает кофе, который поставил перед ней Хиро.

— Да, кошмар. Я хочу сказать, от этой игры делаешься таким… чокнутым. Вплоть до этих выходных мы безвылазно торчали в Терре — в мире этой игры. А теперь… Даже не знаю. Планета Земля и все эти двинутые идеи, которые люди имеют по ее поводу. Мне здесь не так уж нравится.

— Терра, — говорит Дэн. — Земля.

— Да, слегка лобово, — кивает Хлои, — но соответствует концепции игры.

— Это ролевая игра? — спрашивает Дэн.

— Да, — говорит Бен.

Ролевая игра. Я думаю о мирах, где пыталась затеряться, когда дедушка так сильно болел. О блещущих яркими красками ландшафтах, находящихся где-то за пределами прошлого и будущего, в которых смерть была преходящей, а рядом со мной сражались мои виртуальные друзья — каждый наделен каким-то особым даром. Мальчик с огромным мечом (как на рисунках Дэна, что он давеча показывал, только еще больше), женщина-лекарь, женщина-маг, повелевающая силами тьмы. От этих мыслей у меня внутри саднит. Есть что-то очень утешительное в том, чтобы быть героем в фантазийном мире, с большим мешком изюма в шоколаде и большой кружкой чая, упорно бодрствуя в три утра на диване.

До того, как я открыла для себя ролевые игры, я ни разу не прикасалась к игровой консоли. Я помню субботу, дождливую и печальную; я стояла в местном «Вулворте», пытаясь выбрать что-нибудь, подходящее к новой консоли, которую я купила, дабы, так сказать, консолидировать душевные силы. Помню, как дивилась этому странному созвучию. Консоль. Консолидировать. Пока внутренний голос распевал эти слова у меня в голове, а дождь снаружи хлестал по грязной улице южного Лондона, я одну за другой отвергала игровые концепции, пока не осталась только одна игра, которую я могла купить. Идеи, что вызревали три или четыре года, легли в основу далеко идущих маркетинговых планов и имели благоприятные результаты тестирования в фокус-группах, — я все их отвергла в считаные секунды. Слишком по-американски. Слишком по-детски. Недостаточно по-детски. Я подумала о японских отаку, прячущихся от мира в своих спальнях, и, поскольку именно этим, в сущности, мне и хотелось заняться, выбрала игру, которая, судя по описанию, больше всего пришлась бы по душе какому-нибудь отчужденному, страдающему агорафобией и социопатией японскому подростку. Я выбрала игру, решенную в наиболее кондитерских цветах — желтом, как резиновая утка, мятно-зеленом, младенчески розовом и голубом, — и с изображениями героев, чьи волосы торчали шипами, и странных животных из параллельного мира на задней крышке коробки. Вскоре я была занята по уши — подгоняла под себя оружие и броню и объезжала этих странных желтых птиц, — так что тревожиться мне стало некогда. Мой мир теперь был двумерным, пятнадцать на пятнадцать дюймов, и мне хотелось, чтобы он был включен всегда.



Все по-прежнему обсуждают игру Бена и Хлои.

— Ну, и какова зловещая миссия «ЗооТеха»? — спрашивает Дэн. — Видимо, она у них есть.

— Да, — говорит Хлои. — Это что-то вроде…

— Обычная фигня насчет владычества над миром, — перебивает Бен. — «ЗооТех» — это такая продажная корпорация, которая контролирует Терру. Они разработали опасное химическое оружие, потому что хотят колонизировать космос, но программа вооружений расшатала экологический баланс Терры. «ЗооТеху» на это, в общем-то, наплевать. Как бы то ни было, природные ресурсы Терры практически израсходованы, особенно после того, как «зоотеховцы» начали добывать «Потерянные Элементы» и использовать их в своей военной технологии…

— Что за «Потерянные Элементы»? — спрашивает Хиро.

— Огонь, вода, воздух, электричество, лед, земля, грезы, дух и магия, — нежным голоском перечисляет Хлои. — По легенде, люди, живущие на Терре, обратили во зло божественные силы, данные им на заре времен, и в результате силы эти были отняты или спрятаны. Первой была утрачена магия, потом дух. Дело, разумеется, происходит в будущем, и к этому времени все природные стихии тоже утрачены — лед, огонь, воздух и так далее. Игра называется «Сфера», потому что от Терры, по сути, осталась лишь центральная сфера и множество связанных между собой пузырей, в которых живут и работают люди. Источником энергии для этих сфер являются грезы. Хотя люди в незапамятные времена утратили способность грезить, одно древнее племя мутантов все еще ею владеет. Никто во всей Терре особо не беспокоится из-за того, что это племя, Маки, давным-давно было захвачено «зоотеховцами» и что теперь его членов выращивают, как животных на ферме, принуждают к бесконечному сну и пичкают наркотиками, от которых их грезы становятся еще действеннее. Эта сновидческая энергия накапливается и используется как топливо для сфер. Когда огни в сферах мерцают, это значит, что один из Маки умер или проснулся. Если Маки просыпается, он или она обычно умирает от шока, и огни мерцают еще сильнее.

— А как начинается игра? — спрашивает Дэн.

— Один из Маки сбежал, — говорит Хлои. — Всю жизнь он видел во сне одну прекрасную девушку, и сперва его миссия — сбежать из «Лаборатории Снов Маки» и эту девушку найти. Само собой, потом выясняется, что судьбы сбежавшего Маки и девушки из его снов переплетены. Когда он находит ее и рассказывает, что с ним произошло, они объединяют силы, чтобы бороться с «зоотеховцами», используя его особый сновидческий талант и ее волшебные целительные способности. По ходу дела они встречают еще товарищей, но больше я вам ничего не скажу, чтобы не испортить эффект неожиданности…

— Структура игры достаточно линейная? — спрашивает Дэн. — Или у игрока есть возможность ее изменять?

Хлои прихлебывает кофе.

— Нам бы хотелось сделать ее нелинейнее, чем она есть, — говорит она. — Если честно, это был какой-то кошмар. Люди из отдела маркетинга «нелинейного» не любят. Для них это слишком сложно. Им не нужна «культовая» игра. Они хотят мейнстрим. Старая история. — Она вздыхает.

— А как же онлайновые игры? — спрашивает Дэн. — Ну, «ЭверКвест», «Ультима» и другие в том же духе? Они же нелинейные, правда? Вчера я разговаривал с этим парнем, Киераном, об исследованиях в области виртуальных миров — его команда этим занимается. Судя по всему, им предоставлена полная свобода разрабатывать для этих виртуальных миров виртуальные товары. «Попс» наверняка ведь знает, что все это происходит в нелинейных средах?

— Очевидно, не на рынке игровых консолей, — говорит Хлои.

— Кто-то здесь по правде зарабатывает на жизнь, изобретая виртуальные игрушки? — недоверчиво спрашиваю я.

Дверь со скрипом приоткрывается, и из-за нее высовывается голова Грейс.

— Началась вторая половина, — говорит Грейс. — Велели вас найти.

— Черт. Я не собирался возвращаться, — хмурится Хиро.

— Нет, слушай, нам лучше пойти, — возражает Хлои.

Хотя до этого я избегала зрительного контакта с Беном, теперь я смотрю на него. Черные как смоль глаза на миг косятся влево, а потом он встречает мой взгляд. Поднимает густые брови, и я киваю. Сообщение принято. Мы ждем, пока все остальные слиняют из кухни, и следуем за ними, чуть отстав, но, дойдя до арки, разворачиваемся и бежим в мою комнату.

Как только дверь захлопывается, он целует меня, и мы падаем на кровать — его жилистые, сильные руки толкают меня вниз, и он срывает с меня только самые важные тряпки: трусики, футболку, лифчик. Сам почти не раздевается — лишь приспускает штаны и секунду мешкает, надевая презерватив. Вскоре это превращается в головокружительный, нереальный секс — возможно, такой секс снится персонажам видеоигр. Я лежу на спине на кровати, потом вдруг прижимаюсь к ней грудью, юбка задрана аж до самой талии. О боже. Мне это нравится, но не слишком ли, не слишком ли быстро? Как бы то ни было, двигаться я не могу, так что расслабляюсь и ловлю кайф, пока не сносит башню. Тогда я толкаю Бена — он падает навзничь, я забираюсь на него и замечаю длинный шрам, рассекающий волосы у него на груди. Я провожу по шраму пальцем, но Бен хватает меня за запястье и отводит мою руку. Потом я снова на спине, и его толчки вдруг становятся неистовее. Головокружительный секс, мы хватаем друг друга, царапаем, тянем за волосы, и тут все кончается, и для него, и для меня.

Бен сползает с кровати и наливает в стакан воды из-под крана. Минуту-другую, пока он пьет, в комнате тихо.

— Прости, — говорит он в конце концов, уставясь в пол.

Трясущимися руками я сворачиваю сигарету.

— За что?

— Если я был чересчур… Если все было слишком…

Я улыбаюсь:

— Нет. Было очень даже здорово.

Внезапно он тоже улыбается — сладкая кривая ухмылка на таком серьезном обычно лице.

— Правда?

— Да.

— Стало быть, теперь мне можно разговаривать?

— В смысле?

— В прошлый раз ты мне велела молчать.

— Не люблю болтать во время секса, — говорю я.

— Ага. — Теперь он хмурится — опять лицо серьезное.

— Но теперь — другое дело. Можем и поговорить.

— Слушай, все это… ну, ты понимаешь… это просто ебля? — спрашивает он. — Ну, чтобы я знал.

— Пока не знаю, — говорю я. — А вы с Хлои?..

— Что? — Он качает головой. — Ох. Нет. Просто коллеги.

— О. Хорошо. В смысле… Я еще не знаю, но… может, нужно просто подождать — ну, поживем-увидим, типа того.

Он кивает, чуть ли не поспешно:

— Клево.

— Наверняка сейчас идет какая-нибудь общественная кампания, предостерегают молодежь от такого…

— Прекрасно. — Бен затягивается моей сигаретой. — Надеюсь, мы подцепим друг от друга вшей, чуму и гигантизм.

Я опять улыбаюсь:

— Точно.

Мы засыпаем на кровати и дрыхнем весь ужин и даже дольше.

Глава восемнадцатая

Когда я просыпаюсь во второй раз, Бен уже ушел. Некоторое время назад я сняла контактные линзы, и теперь ночная комната подернута дымкой — расплывчатые силуэты мебели и скругленные углы. Я преодолеваю короткую дистанцию до ванны и пускаю в нее воду; от пара все еще больше замутняется. Если бы Бен остался, он тоже был бы пятном, бесформенной грудой в кровати. А также целой коллекцией запахов, тихих звучков и загадочных сочленений. Если бы он разглядывал меня, я бы почувствовала, даже если бы смотрела в другую сторону. С полгода назад я прочла одну книжку об экстрасенсорном восприятии, так как подумывала предложить набор под названием «КидКинез». Идея была обречена изначально. Чтобы дети развивали свои телепатические способности и проводили спиритические сеансы? Не очень здоровая форма развлечения с точки зрения современного рынка.

В ванной я дочитываю книжку о девочке и ее коне, поднеся страницу к самому носу — я же без линз. Разумеется, в конце концов она находит мальчишку и узнает его тайну. Оказывается, он нищий сирота, живет в каком-то сарае и видится только со своим конем. В финале девочка решает спросить своих родителей — мол, можно, парень поселится у нас? Все это становится слегка мелодраматично, слегка попахивает Кэти и Хитклифом;[68] впрочем, я с удовольствием прочла бы второй том из этой серии, если бы он здесь был. Однако что нового о девушках-тинейджерах я узнала из этого романа? Мало чего. Девочка в книжке никогда ничего не покупала, она интересовалась только своим конем. Ну что такой можно продать? Подозреваю, что к пятнадцати годкам такие девушки вырастают из своего увлечения конями и Хитклифами и начинают проявлять интерес к модным брендам. Но даже тогда — что им продашь, за исключением мобильников, компакт-дисков, косметики, шмоток и дешевого алкоголя? Вот уж точно головоломка.

За последнюю пару дней мои волосы достигли консистенции соломы, смешанной с клеем. Я споласкиваю их в ванне — душ, как я недавно заметила, тут отсутствует. Надо во что-то набрать чистую воду, чтобы полить на голову. Оглядываюсь, ищу подходящую емкость. Внезапно затея кажется мне довольно зряшной. Может, это как-то связано с болотами и с тем фактом, что мы не в городе. В городе вода — что-то вроде чуда. Поворачиваешь кран — и на тебе, вода. Из ниоткуда! Настоящая магия. Но здесь холодная вода поступает из источника (и не отдает хлоркой), и поэтому кажется, что она по-прежнему принадлежит земле, или, по крайней мере, еще недавно принадлежала. Здесь земля вполне может наблюдать — а что ты делаешь с ее драгоценной чистой водой? Вообще-то я знаю, откуда у меня такие мысли. Это все из-за разговора о «Потерянных Элементах». Если я стану зря расходовать воду, поливать ею голову — не отнимут ли ее у меня? Еще одна головоломка.

В конце концов я еще раз споласкиваю волосы в ванной, потом закутываюсь в пушистое полотенце и надеваю контактные линзы. Комната тут же становится четкой — цвета больше не сливаются, а углы предметов не смазаны. Мне нужно чем-нибудь подкрепиться. А может, и с кем-нибудь пообщаться? Только одевшись и приготовившись выйти, я замечаю белый конверт, засунутый под дверь. Злясь на то, что мой неизвестный корреспондент так не вовремя дал о себе знать, я швыряю конверт на конторку — разберусь позже, — и даже не удосуживаюсь побеспокоиться, что его могут найти или перехватить.



Лапша с соусом хой-син и маленькие жареные грибочки-ситаке, посыпанные зеленым луком. Кофе глясе. Эти повара вообще все на свете умеют, что ли? Кто-то оставил в ресторанчике модный журнал, и я пролистываю его за едой. По сути, это просто каталог товаров, рассчитанных на тех, кто ведет слегка немейнстримовый образ жизни. Мне как-то всегда казалось, что в журналах публикуют не только рекламу и статьи о товарах. Возможно, все дело в том, что я работаю в такой своеобразной отрасли и все время общаюсь с ребятами из отдела маркетинга; может быть, из-за этого я и воспринимаю интервью со скандальным рэппером как «статью о товаре». Как скрытую рекламу, типа того. В общем, этот парень недавно подписал контракт с компанией, производящей безалкогольные напитки, и теперь они требуют, чтобы он избавился от непристойностей в своих текстах. Журналист его спрашивает: а тебе не кажется, что ты продался? По-моему, попасть в такой журнал и значит продаться. У меня от всего этого путаница в голове. Ловлю себя на том, что пялюсь на какую-то «антирекламную» рекламу джинсов и прицениваюсь к темно-серому лаку на ногтях модели — интересно, а мне такой пойдет? — а потом напоминаю себе, что не хочу быть клевой и не хочу выглядеть, как все. Я отодвигаю тарелку, зная, что кто-нибудь за мной приберется, и на миг вспоминаю, какой у меня в детстве был любимый ужин: домашний суп с хлебом и сыром, а на десерт — фрукты в собственном соку из жестянки.

Я снова в восточном крыле; из кухни доносится шум, и я иду глянуть, что там происходит. Кухня в восточном крыле побольше, чем в западном, и сводчатым проходом соединяется с просторной гостиной. Вечер нынче зябкий, и кто-то разжег огромный камин, нашпиговав его сухими дровами. Здесь толпа народа — почти все участники проекта, — слоняются из одной комнаты в другую, мажут джем на тосты, наливают кофе, угощаются вином. Похоже, основная тусовка происходит у стола в гостиной, за которым Хиро играет с кем-то в «го» — с кем именно, не пойму. Заглядываю в холодильник и обнаруживаю, что он набит бутылками с холодным пивом. Я почти желаю, чтобы пива тут не было, чтобы я могла испытать мазохистское наслаждение — типа, хочу того, чего не могу получить. С другой стороны, пожалуй, получить все же как-то приятнее. Когда ледяная горькая жидкость проскальзывает в горло, я и представить себе не могу, как можно пить что-то другое.

— Алиса Батлер — сачкующая клуша, — говорит Эстер. Я оборачиваюсь и вижу ее за кухонным столом. — Хочешь? — Улыбаясь, она протягивает мне полускуренный косяк.

— Давай, колись, — говорю я, принимая его и усаживаясь рядом. — Много я пропустила?

— До хрена и больше. Кучу статистики — сколько всяких брендов подростки знают к семнадцати годам, как они в этом возрасте проявляют к этим брендам лояльность и так далее. Оказывается, вся эта поебень насчет «маркетинга от колыбели до могилы» — это действительно поебень…

— А что это?

— Ну, теория, по которой из человека за всю его потребительскую жизнь можно выжать 100 000 фунтов, если в раннем возрасте заинтересуешь его своим брендом. Выясняется, что современные дети никакой лояльности к брендам не питают. Они знают, что клево, а что нет, но это регулярно меняется. Даже раскрученные марки проигрывают новым брендам, стоит тем появиться и заявить, что они клевее. Ха!

— В смысле, «ха»?

— Ну, иначе ситуация была бы довольно зловещая, правда?

— Да уж. Хотя этот расклад, по-моему, слишком уж смахивает на проповеди Чи-Чи.

— Хм-м. О! Вообще-то ты действительно кое-что пропустила, — говорит Эстер. — На лекцию пришел Мак, и…

Она делает паузу, чтобы разжечь потухший косяк, который я ей только что передала, и тут к нам подсаживается Бен. Он и я обмениваемся застенчивыми улыбками.

— Что происходит? — спрашивает он.

— А… Второй, етить тебя, сачок, — говорит Эстер, выдувая дым. — Я просто рассказываю твоей подельнице, что вы нынче днем пропустили.

— Сначала выяснилось, что я пропустила «до хрена и больше», — говорю я Бену. — Но, по-моему, важное она вспомнила только что.

— Да, — продолжает она. — Приходил Мак — весь из себя довольный, улыбочка до ушей. Ну и, значит, Фёрлонг излагает всю эту чушь насчет маркетинга для тинейджеров. Все то, что мы, по сути, знаем и так, но с чем маркетологи, похоже, не желают смириться: бренды не должны слишком отдавать мейнстримом; они не должны походить на то, что могли бы купить наши родители; делайте акцент на антиавторитарности и подчеркивайте: это бренд для тех, кто не вписывается в социум; избегайте рекламы по ТВ — пусть дети думают, будто нашли бренд сами, и так далее…

— О чем я и говорю, — замечаю я. — По-моему, это чистой воды «К».

— Да, но ведь «К» эффективен, правда?

— Ну, и…

— Ну, и в самый разгар лекции кое-кто из отдела видеоигр и этот чудик из отдела виртуальных миров давай спрашивать Мака, почему «Попс» ничего такого не делает, да как от нас можно ждать успешной конкуренции на тинейджерском рынке, если наши маркетологи — сплошь динозавры, мыслящие о целевой аудитории только в категориях «возраста» или «пола», не понимая, что она состоит из скейтбордистов, поклонниц стиля «ска», фанов группы «Бунт против машины» и так далее, а потом кто-то из ребят заметил, что, мол, мы испокон веков пытаемся вдолбить это отделу маркетинга, а нас попросту игнорируют, и это при том, что мы все — креативные работники, и, в общем, какой смысл в этой лекции, раз мы ничего не можем с этим поделать…

— Не забывай дышать, Эстер, — говорит Бен.

Она переводит дух.

— Ой, и правда. Спасибо. Ну, значит, Мак отвечает: в результате этого исследования мы пришли к выводу, что нам необходимо запустить несколько новых зеркальных брендов. Один для видеоигр — услышав это, Хлои так и расцвела, — второй для механических игрушек, третий для игрушек мягких, и четвертый — для товара, рассчитанного на девушек-тинейджеров, если кто-нибудь его, конечно, придумает. В рамках этих зеркальных брендов мы будем сами разрабатывать маркетинг-планы — типа, делать маркетинг-план составной частью товара… Или товар будет частью маркетинг-плана? Не помню, что из чего растет. Может, товар и есть маркетинг-план. О, и еще Мак сказал, что многое станет яснее завтра, и понадеялся, что «без вести пропавшие», то есть вы двое, почтите семинар своим присутствием, так как это очень важно.

— Господи Иисусе, — говорит Бен.

— Все ужасно довольны — думают, что у нас появится больше свободы разрабатывать всякие безумные штуки и что нас перестанут тыкать носом — мол, и то нельзя, и это нельзя, — говорит Эстер. — Но у меня такое странное предчувствие, что в результате нам придется только напропалую врать бедным тинейджерам.

— Ты, Эстер, заняла на редкость подрывную, антикорпоративную позицию, — говорит Бен с полуулыбкой.

— Ну что ж. Можете назвать меня старомодной, но…

— Это кто тут старомодный? — спрашивает, подойдя, Дэн.

— Эстер, — отвечаю я. Потом шутливо добавляю: — Она не хочет врать детям — веришь, нет?

— Кто врет детям? — говорит Дэн.

— Мы, — откликается она. — Все рекламные слоганы и…

— Ой, не надо глупостей, — перебивает Дэн. — Детей этим не обманешь. Они теперь развитые не по годам, мы такими не были. Вот почему мы должны придумывать тексты все изощреннее, чтобы их зацепило. Они способны просеять информацию, которую получают, и вычленить то, что действительно важно. Насчет этого не волнуйся.

— Как бы то ни было, по-моему, она просто шутит, — говорит Бен. — Правда, Эстер?

— Что? Да, как скажешь.

— Эй, — говорит Дэн. — Слыхали новость? Грейс вполне успешно справляется с Хиро. — Он машет рукой в сторону гостиной. — Не хотите глянуть?

Мы перемещаемся в соседнюю комнату; тепло камина тут же накрывает нас мягким шерстяным одеялом. Посмотрев на доску, я понимаю, что партия близится к концу. Свободного пространства почти не осталось; вся территория 19×19 уже колонизирована фигурами из черных и белых камней. Конечно, все финальные позиции в «го» отличаются друг от друга, каждый узор уникален. И все же, несмотря на свою уникальность, каждый узор похож на древний символ из какого-то забытого языка или на скопление пикселей, фрагмент более масштабной картины. Мастера «го» могут глянуть на финальную позицию и подробнейшим образом описать, как развивалась игра — так судебные детективы, посмотрев на мельчайшую пылинку, способны точно сказать, как, где и когда произошло преступление. Вид этой доски сообщает мне, что игра и вправду шла практически на равных, хоть я и не могу сказать, кто победил. Игрокам это, конечно, известно. Им не придется считать пересечения — они знают и так.

Бен разговариваете парнем — я его видела на семинарах, но имени не помню. С виду сущий неряха, в старых джинсах и черной футболке. Волосы до плеч, яркого, розово-рыжего цвета — вполне может статься, они от природы такие. На носу у парня очки в тонкой серебряной оправе, а на правой руке вытатуирован странный символ. Сперва он кажется мне незаконченной восьмеркой, лежащей на боку, — вроде символа бесконечности, только с незамкнутыми петельками и короткой черточкой внизу. Потом я его узнаю. Это N, он же алеф-один, символ второго уровня трансфинитности в теории Георга Кантора.[69] Я все еще его рассматриваю, когда Бен поворачивается ко мне.

— Алиса, — улыбается он. — Познакомься с Киераном.

— Привет, — говорю я. — Ты?..

— Киеран занимается виртуальными мирами, — объясняет Бен. Смотрит на Киерана и поднимает бровь. — Алиса не верит, что ты существуешь.

— Кто-то сказал, что вы разрабатываете виртуальные товары для продажи в виртуальных мирах, — подозрительно говорю я.

— Ну да, — кивает он и от души хлебает пиво из бутылки.

— Серьезно?

— Серьезно. Хотя на дизайн я припахиваю других. Я скорее старший дизайнер. — Он смеется «смехом техника». — Я выясняю, какие товары должны пойти, придумываю тесты и заказываю художественное оформление. Мы выпустили парочку опытных версий внутри контролируемого виртуального пространства, с аватарами, которые и дальше можно настраивать, и… да, они идут нарасхват.

— Что такое аватар? — спрашиваю я.

— Это вроде твоего экранного персонажа, — объясняет Киеран. — Ну, знаешь, такой человечек, который перемещается по экрану. На самом деле термин позаимствован из индуизма и обычно означает инкарнацию божества…

— Какие товары можно продать изображению человека? — неуверенно спрашиваю я.

— Ха! — опять смеется Киеран. — Ну а кусок проволоки — это сколько сантиметров?

Я заметила, что это — типичный отклик компьютерщиков на любой вопрос. Или это, или какая-нибудь фраза, где используется сокращение WYSIWYG (произносится визивиг): «What You See Is What You Get».[70] Эта формула всегда меня интриговала, так как она, кажется, напрочь неприменима к реальной жизни, в которой всем управляют совершенно невидимые силы — энергия, вера, желание, электричество и так далее.

— Давай, — говорю я. — Удиви меня.

— Ну, кроссовочные и одежные компании вкладывают бешеные бабки в эти исследования — это уже о чем-то говорит, правда? — объясняет он. — В крупных корпорациях разработками занимаются целые команды, двадцать четыре часа в сутки, без выходных. Идея такова, что через несколько лет у тебя появится возможность подключиться к онлайновой мультиюзерской игре — к «ЭверКвесту» или еще какой, — и покупать маленькие фирменные кроссовки и футболки для своего персонажа. Ты когда-нибудь лазила в «ЭверКвест»?

Я качаю головой:

— Нет.

— Ах. Ну ладно. «ЭверКвест» происходит в мире под названием Норрат. Масштаб у этой штуки — с чем бы сравнить? — в общем, просто огромный. Норрат по ВВП на душу населения опережает Китай и Индию, по ВНП[71] находится где-то между Россией и Болгарией, а его валюта при переводе в доллары США дороже йены и итальянской лиры…

— Что, правда? И это виртуальный мир?

— О да. Принадлежит «Сони». Кто-то сказал, что, будь вы гражданином Болгарии, самым экономически разумным решением для вас было бы бросить работу и весь день напролет играть в «ЭверКвест». В итоге вы бы заработали больше. — Он от души прикладывается к бутылке.

Я нахмуриваюсь:

— А как делать деньги, играя в игру?

— Люди продают свои аватары на онлайновых аукционах. Или обменивают валюту Норрата — «Платиновые Монеты» — на фунты или доллары на сайтах аукционов. Типичный игрок может зарабатывать где-то 3,5 доллара в час, разводя и продавая роботов. Вы бы поразились, узнав, сколько богатые детки и подсевшие на игру менеджеры готовы заплатить за сделанного на заказ персонажа или «Платиновые Монеты», чтобы не проходить трудные участки игры самим. В реальном мире у них есть деньги, на которые они могут купить власть в мире виртуальном. Только представьте, сколько такие люди заплатят за пару кроссовок «Найки» для своего аватара или, скажем, за «порш». Обычно, конечно, предполагается, что персонажи должны всюду ходить пешком — неписаное правило для всех фэнтезийных игрушек, — но что, если ваш персонаж сможет купить машину? Клево же, правда?

— Может, сгодились бы лошади, — неуверенно говорю я.

Бен принес с кухни еще пива. Вручает мне бутылку.

— Но эта штука — она разве реальна? — спрашиваю я Киерана. — Она взаправду существует?

— Да, взаправду. Реальна? Конечно нет. Ни на вот столько. В том-то и фишка.

— Ты про все это знал? — спрашиваю я Бена. — Про то, что можно продавать виртуальные товары в виртуальных мирах, и все такое?

— Ну еще бы. Киеран работает в Беркшире, у нас под боком. Уговаривал нас одеть персонажей «Сферы» в виртуальную одежду от «К».

— Это был бы полный улет, — говорит Киеран Бену. — Сам знаешь. И еще не поздно…

— В любом случае, не мне решать, правда? Но, по-моему, ничего не выйдет. Геймеры не хотят, чтобы им в глотку запихивали какой-нибудь «К» и вообще бренды. А мы, в конце концов, не хотим, чтобы они нас считали ублюдочными оппортунистами.

— Слишком цинично. Слишком цинично, — качает головой Киеран. — Я так и вижу Зуни в маленьком тугом топике с мордочкой Урсулы — титьки чуть не вываливаются наружу. О, бэби.

— Зуни же где-то лет двенадцать, — говорит Бен.

— О, бэби, бэби, — качает головой Киеран, потом дико ухмыляется и отчаливает на кухню.

Удивительное дело — партия Грейс и Хиро все еще продолжается.

— Чудной какой-то парень, — говорю я Бену.

— Киеран? Да. В его команде все такие. Почти безвылазно торчат в онлайновых мирах. Не знаю, как ему удалось так долго протянуть здесь без сети.

— Может, у него где-то компьютер спрятан, — предполагаю я.

Эстер подходит к нам и с интересом прислушивается, прихлебывая из чашки черный кофе.

— Но ты же понимаешь, что Киеран и его тусовка непреднамеренно создают самую пустопорожнюю профессию всех времен и народов, — замечает Бен.

— Это какую? — спрашиваю я, ставя на стол пустую бутылку.

— Виртуальных розничных торговцев. Не роботы, а реальные люди будут входить в систему и весь день торчать в виртуальном магазине, фарцуя модными брендами.

— Почему не роботы?

— Реальные люди дешевле.

Ребята, обступившие игровой столик, внезапно дружно стонут. Должно быть, кто-то сделал проигрышный ход. Доску мне отсюда не видно. Однако Хиро сидит, обхватив голову руками, и я делаю вывод, что лопухнулся он.

— Вы общались с этим Киераном? — спрашивает меня Эстер.

— Да. Он довольно странный, правда?

— Сегодня днем он так и наскакивал на Мака. О чем он говорил?

— Да все о разработке виртуальных товаров.

— Жуткое дело, — говорит Эстер. — Представь: ты в своем онлайновом игровом мире, ходишь-бродишь, ищешь, кого бы прикончить, или информацию, или целительную магическую энергию, что-нибудь действительно важное, и тут к тебе подруливает какой-то додик и пытается всучить тебе пару воображаемых кроссовок. — Она кривится. — Смахивает на реальную жизнь. Хм-м.

— Киеран так и не сказал, какие именно «попсовские» товары должны виртуализироваться… если есть такое слово, — говорю я. — Не считая, само собой, «К».

— Я знаю, что они пытаются делать мини-игры, — говорит Бен. — Кое-то из их команды и кое-то из нашей как раз этим занимаются.

— Мини-игры? — в недоумении переспрашиваю я.

— Типа, игры внутри игры? — уточняет Эстер.

Бен кивает:

— Ну да. Сперва была идея разработать портативные виртуальные консоли, которые игрок мог бы покупать для своего аватара… если подумать, заморочка еще та. Однако всерьез они взялись за игры с обменом коллекционными картами. Можешь покупать эти карты, торговать ими или меняться — внутри игры или вне ее, — а потом, встретив в игре противников, вызвать их на поединок и сражаться с помощью карт.

Эстер вдруг прикусывает губу.

— А вам не кажется, что лет через сто мы все будем жить внутри этих игр и работать в виртуальной промышленности, покупая и продавая воображаемые товары, а некий невидимый класс бедняков будет тем временем убирать мусор, готовить нам еду и делать всю реальную работу в реальном мире?

На пару секунд ее вопрос повисает в воздухе. Меня так и подмывает сказать, что мы уже практически живем в таком мире, и тут из-за стола для «го» доносится торжествующий взвизг, означающий, что Грейс победила.



Когда дедушка возвращается, у меня по-прежнему целая куча вопросов, но, кажется, сегодня вечером ни на один из них ответа не будет. Я укладываюсь спать, а он и бабушка шипят друг на друга на первом этаже. По-моему, так допоздна я еще никогда не засиживалась. Три часа утра, а у меня все еще сна ни в одном глазу. Дедушке известно, где находится какое-то спрятанное сокровище. Разве можно уснуть, зная такое? Я включаю лампу и смотрю на свой кулон, на странную комбинацию букв и цифр — 2,14488156Ех48, — и причудливый символ, отдаленно похожий на восьмерку. Хотела бы я понять, что это значит. Конечно, не дает мне уснуть еще и мысль о том, что из-за всей этой истории — карты сокровищ, кулона и так далее, — исчез мой отец.

Наутро я просыпаюсь вся разбитая — какая уж там школа. Дедушка разрешает мне поваляться в кровати часов до десяти, а потом делает мне на завтрак большую тарелку овсянки. Мне столько всего хочется его спросить, что мозг заедает, и я молча сижу за кухонным столом, не зная, с чего начать. В конце концов я задаю довольно странный вопрос.

— Можно мне на нее посмотреть? — говорю я, наблюдая, как кусочки тающего сахара образуют вихрики на поверхности овсянки.

— На кого? — спрашивает дедушка.

— На рукопись Стивенсона-Хита.

— Какой интерес на нее смотреть? — говорит он, как будто я попросила показать что-то на редкость скучное, как внутренность зонтика или выпуклость чайной ложки.

Я вспыхиваю, странный гнев захлестывает меня.

— Но все ведь из-за нее! — говорю я с резкостью, какой сама не ожидала. — Уж наверное у меня есть право ее увидеть? Я ношу этот кулон… Из-за нее у меня теперь даже отца нет. Я просто хочу… я просто хочу понять, и все.

Я впервые в жизни осерчала на дедушку, и от этого печального факта, в сочетании со всеми прочими, из глаз брызжут слезы. «Ну вот, теперь я еще и плакса», — злюсь я на себя. Эта злость взрывается у меня внутри, как бомба в пакете. Пока она корежит мои внутренности, дедушка просто смотрит на меня, словно не знает, что сказать или сделать. Я понимаю, что мы достигли патовой позиции — я реву в овсянку, а он знай попивает чай, как будто ничего не происходит, — и тут он вдруг встает и ставит чашку в раковину.

— Ладно, только подожди — ее еще найти надо, — говорит он.

Добрая часть утра уходит на рассказ о том, как эта рукопись появилась на свет. Главное действующее лицо истории — Фрэнсис Стивенсон, пират, который триста лет назад забросил в море шифрованную карту сокровищ. Она предназначалась для его потерянной любви, женщины по имени Молли Янг. В прилагавшемся письме он велел ей найти его друга, бывшего раба Джона Кристиана — мол, у того есть ключ к шифру. Фрэнсис был уверен, что Джон не предаст Молли, как и она его, и распорядился, чтобы они поделили сокровище. Разумеется, то, что Фрэнсис отправил в бутылке, оказалось загадкой, через несколько веков поставившей людей в тупик.

Послание не добралось до Молли. По меньшей мере столетие оно никому не попадалось на глаза. Приливы и течения занесли бутылку с ее изощренными инструкциями в необитаемую бухту где-то возле Кейп-Кода.[72] Оттуда она была заброшена волной за скалы, где и оставалась, пока ее не погребли обломки рухнувшего утеса. Первые раскопки в этой местности проводились в конце восемнадцатого века — только тогда бутылку и обнаружили. Кто-то из землекопов заинтересовался ею, сунул в карман и отнес домой, чтобы показать жене. Та предложила показать содержимое (странный бумажный свиток, испещренный цифрами, и записку с упоминанием о ключе и человеке по имени Джон Кристиан) одному знакомому ученому. Ученого звали Роберт Хит. Вместе со своим другом он несколько лет работал над рукописью. Изучив выцветшие от времени участки текста, Хит смог восстановить крохотные цифры с помощью лимонного сока, угольного порошка и своего нового увеличительного стекла. Мужчины поняли, что в руки к ним попала карта сокровища. И решили его найти.

Оба через несколько лет умерли, ни на дюйм не продвинувшись в расшифровке документа. После смерти Роберта Хита оригинал рукописи вместе с его заметками был помещен в музей неподалеку от дома Хита. Там они и пылились еще почти сотню лет, пока кто-то из работников музея не понял, что эта захватывающая коллекция может поднять интерес к округе — скажем, завлечь в музей больше посетителей. Были распечатаны брошюры, содержавшие копию рукописи и заметок Хита — музей продавал их по дайму[73] за штуку. Вскоре и другие города стали поступать так же со своими тайнами и сокровищами. Охота за сокровищами стала популярным развлечением, особенно в местах, куда раньше часто заплывали пираты и торговцы.

Например, все знали о сокровище капитана Кидда. Писатель Эдгар Аллан По очень им интересовался — как и вообще криптоанализом. Шифрованный документ, известный как «Записки Била», вызывал в нем жгучее любопытство (некоторые даже утверждают, что По этот документ и составил в качестве утонченной мистификации — может быть, в связи со своим интересом к рукописи Стивенсона-Хита: уж очень эти тексты похожи). Известно, что По долгое время прожил неподалеку от музея, пытаясь решить загадку Стивенсонова сокровища. Он даже написал предисловие к новому изданию брошюры, но почти все отпечатанные экземпляры погибли при пожаре в музее, уничтожившем также саму бутылку с последним обращением Фрэнсиса Стивенсона к миру.

Пока дедушка рассказывает мне эту историю, а дождь неослабно колотит в окна, я рассматриваю брошюрку. Под тонкой, кроваво-красной обложкой находятся слова Фрэнсиса Стивенсона — теперь они набраны каким-то современным шрифтом, — после которых, колонка за колонкой, идут цифры, скрывающие тайну сокровища. Все это настолько смахивает на сказочную легенду, что я с трудом верю в ее реальность.

— Это, конечно, версия «Американской криптологической ассоциации», — говорит дедушка, кивая на брошюру. — Настоящим охотникам за сокровищами, пожалуй, стоило бы заняться поисками одного из примерно десяти уцелевших при пожаре экземпляров оригинальной брошюры Эдгара Аллана По.

— Почему? — спрашиваю я. — Они лучше?

— Нет, нет, — хихикает дедушка. — Они — редкость, предмет коллекционирования. Каждый стоит примерно три четверти миллиона долларов. Они сами по себе — сокровище.

— Ух ты, — говорю я и вроде как восторженно присвистываю; так иногда свистят у нас в школе, если кто-то хвастается на редкость отменным сандвичем, принесенным из дома, или забивает достойный гол на большой перемене.

— Конечно, ты знаешь, что первым «Манускрипт Войнича» нашел один торговец редкими книгами. Эти люди часто обнаруживали всякие загадочные тексты, и некоторые из них на этом наживались — только, разумеется, не бедный Войнич, который ни за что не желал продавать свою книгу и спятил, пытаясь ее прочесть.

— Бедный Войнич, — повторяю я.

Дедушка встает, чтобы поставить чайник, и продолжает говорить, суетясь на кухне.

— Когда я впервые услышал историю рукописи Стивенсона-Хита, я был уверен, что текст окажется мистификацией — возможно, устроенной По. Каждый, кто интересовался дешифровкой, читал его рассказ «Золотой жук», в котором, по общепринятому мнению, впервые в истории литературы был использован и объяснен реальный шифр. — Дедушка улыбается и берет с полки чайницу. — Конечно, если хочешь найти настоящие коды и шифры, скрытые в текстах, их пруд пруди. В пьесах Шекспира, согласно бэконианцам,[74] в Библии и так далее. Как бы то ни было, повторяю, я был вполне уверен, что рукопись окажется мистификацией. Я еще перед войной просмотрел кое-какие материалы, с ней связанные, но потом, понятное дело, и мне, и всем стало не до того.

Дедушка наливает воду в заварочный чайник и ставит его на стол передо мной. Ставит две кружки, молочницу, маленькую оббитую сахарницу и принимается возиться со своей трубкой.

— Сразу после войны у меня появился повод навестить мою тетку в Торки. Пока я там был, меня снова начали посещать мысли о загадочной рукописи. В торкийской библиотеке есть архив исторических документов, и я подумал — а загляну-ка я туда и пороюсь в приходской метрической книге церкви святого Эндрю в Плимуте, посмотрю записи начала XVII века — может, что и найду. Конечно, я не собирался искать сведения о рождении Фрэнсиса Стивенсона или что-то столь же очевидное — он ведь не там родился. В истории, которую я слышал, одна подробность сильно попахивала выдумкой — а именно, что Стивенсон был якобы сиротой без никаких семейных связей. В общем, я стал искать в приходской метрической книге что-нибудь вроде записи о крещении Джона Кристиана или упоминания о том, что Стивенсон посещал церковные службы. Я ничего не нашел. А потом вдруг наткнулся на метрические книги по той округе Тавистока, где Стивенсон был усыновлен. Тут-то меня и ждала находка. 1605 год, октябрь месяц. Крещен мальчик по имени Фрэнсис Стивенсон. Томас Янг записан как крестный, Мэри Янг — как крестная. Крещение было засвидетельствовано доктором Кристофером Марчантом.

— И тогда ты понял, что все это правда?

— Ну, не совсем. По крайней мере, я узнал, что Фрэнсис Стивенсон был реальным лицом. По не мог иметь доступа к Тавистокским метрическим книгам. Как и любой другой умелый американский мистификатор того периода. По крайней мере, им пришлось бы ужас как напрячься, чтобы добыть эти сведения. В любом случае, меня всегда удивляло, что столь откровенно английскую историю полагают американской мистификацией. В ней слишком уж много верных деталей. От нее так и пахло Англией. И будь история выдумкой, было бы слишком уж диким совпадением обнаружить Фрэнсиса Стивенсона в нужной метрической книге. Конечно, только оттого, что Стивенсон действительно существовал, само сокровище или код еще не делались реальностью. Кто-то, знавший о пирате Фрэнсисе Стивенсоне, вполне мог присочинить историю о сокровище. Так все время происходит. Как бы то ни было, я собрал большую часть истории Фрэнсиса Стивенсона на основе своих исследований, а другие историки и искатели сокровищ заполнили пробелы. Например, сохранились детский дневник Молли и кое-какие записи с кораблей, на которых плавал Стивенсон. Его бортовой журнал и дневник времен путешествия на «Фортуне» отыскались в плимутском музее. Картина постепенно прояснялась.

— А когда ты узнал наверняка, что все это правда? — спрашиваю я.

В животе у меня урчит от волнения. Если я заставлю дедушку сказать, где находится сокровище — как он наверняка сказал моему отцу, — то я смогу найти отца и привезти его домой. Или — что еще замечательнее! — отец может вернуться с сокровищем в любой момент: мы сможем жить во дворце, и я буду принцессой! Каким бы несчастным ребенком вы ни были, истории о пиратах и сокровищах вас не могут не воодушевлять — особенно если пираты и сокровища настоящие. Мои овсяночные слезы теперь далеки от меня, как Австралия.

— Этого я так и не узнал, — отвечает дедушка. — Никогда нельзя точно знать, реальны ли такие истории или в какой момент начинается мистификация, если она есть. Насколько нам известно, сам Фрэнсис Стивенсон мог быть мистификатором. Но самое главное — картина обретала цельность. У нас был мальчик, который определенно отправился в море именно на тех судах, что упоминались в рукописи, и который умел читать и писать и интересовался кодированными сообщениями. Этого было достаточно, чтобы начать работу.

— Ну, так что же значат все эти цифры? — спрашиваю я, вновь пролистывая красную брошюрку.

— Это код. Не шифр, имей в виду. Код.

В шифрах символы означают буквы, а буквы образуют слова. В кодах символы означают целые слова или идеи. Я рада, что помню это — хорошо, можно избежать лишних вопросов.

— В кодах этого типа, который, кстати, вовсе не был популярен во времена Стивенсона, каждая цифра обычно означает целое слово. Ключом чаще всего является книга или рукопись, доступная и отправителю, и получателю кода. Цифры 01 в шифровке соответствуют первому слову ключа — или, в некоторых версиях, последнему. Аналогично, цифры 211 отсылают к двести одиннадцатому слову текста. Вообще говоря, это один из лучших методов шифровки, при условии, что ключ держится в секрете. Особенно в наши дни, когда существуют миллионы книг. Мы с тобой могли бы договориться использовать в качестве ключа какой-нибудь малоизвестный научно-фантастический роман, и никто бы никогда об этом не узнал — разве что за нами стали бы все время следить и отмечать, какие книги мы читаем. Одна из тех ситуаций, когда все ключи попросту невозможно проверить.

— А почему люди не пользуются этим методом все время? — спрашиваю я, прихлебывая чай.

— Ну, он годится при нормальных обстоятельствах для обмена между двумя людьми, — отвечает дедушка, раскуривая трубку. — Но будь мы, к примеру, на войне, и будь я на судне, он был бы вовсе не так хорош. Враги могли бы устроить рейд и обнаружить до дыр зачитанный роман рядом с оборудованием для связи. Им даже не пришлось бы изымать и размножать книгу; они сообщили бы в свою штаб-квартиру название по радио, и криптоаналитики легко бы ее раздобыли. Изменение ключа означало бы, что всех связистов нужно обеспечить копией нового романа. Можно было бы выяснить, что это за текст, просто наблюдая за списками бестселлеров во вражеской стране! Или заслав шпионов в книжные магазины или издательства.

Дым завитками поднимается от дедушкиной трубки, уютный вишневый запах его табака наполняет комнату.

— Но Фрэнсис Стивенсон использовал этот метод?

— Да. Цифры, записанные им, относились к тексту, который, как он сказал Джону Кристиану, он использовал бы в данной ситуации. Идеальный ключ для его целей.

— То есть тебе было нужно лишь выяснить, какой книгой он пользовался?

— Тебя послушать — так это легко и просто! Но ты права; составив представление о его жизни, я сосредоточил внимание на тех текстах, с помощью которых он мог закодировать свое послание. Однако я не просто перебирал разные книги; все было немного сложнее. Еще я двигался, так сказать, в обратном направлении, учитывая длину кодированного текста, его возможную или вероятную структуру, слова, которые могли бы стоять в начале или конце текста или его фрагментов. Я изучал структуру предложений и грамматику начала семнадцатого века. Я вычеркнул из списка книги, не содержащие слов, которые он должен был использовать — вроде «золота» или «сокровища». Сказать по правде, я ощущал себя скорее детективом, чем криптоаналитиком. Мог ли Стивенсон побывать там-то и там-то? Могли прочесть ту или иную книгу? Как выглядел бы текст, написанный в семнадцатом столетии? Идут ли цифры в прямом или обратном порядке? Учитывал ли Стивенсон номера страниц? Все эти вопросы много лет были частью моей жизни.

Я смотрю на наш истертый кухонный стол, ищу узоры в структуре дерева. Я этим часто занимаюсь, когда думаю. Высматриваю узоры в дереве, или на шторах, или даже в трещинах потолка.

— А сами цифры не содержали подсказку? — спрашиваю я.

Дедушка улыбается.

— Очень хорошо, — говорит он. — Вот ты мне и скажи.

Я часто моргаю, чтобы глаза снова сделались нормальных размеров.

— Что сказать?

— Что ты заметила в этих цифрах?

Я смотрю на стол. До меня вдруг доходит: старое обугленное пятно похоже на птичку. Или, может, на кролика.

— Все числа состоят из трех цифр и не больше, — говорю я, нахмурившись. — Хм…

— Какое самое большое число?

Я еще раз открываю брошюру.

— Двести с чем-то, — говорю я, пролистав ее. — Ни одно из чисел не начинается с тройки.

— Превосходно. В кодированных документах вроде «Записок Била» встречаются очень большие числа. В первой из трех «записок» они добираются до 2000 и дальше. Значит ли это, что в данном случае был использован больший по объему текст? Или что текст изобилует редкими и необычными словами? Конечно, теперь мы знаем, что ключом к первой «записке» является американская «Декларация Независимости». Как бы то ни было, присмотреться к числам — один из лучших способов начать расшифровку.