Он открывает холодильник и начинает там копаться. Из маленькой морозилки достает замороженное рыбное филе.
— Следующую часть я пропущу, она довольно длинная. Я потом пришлю тебе полную версию. Так вот. У вселенной есть две «оперативные системы», или две «природы». Одна — это физический мир в том виде, каким его описывают ученые. В нем есть земное притяжение, кварки, эволюция и все такое прочее. Но, как я всегда утверждал, одновременно с физически постижимым миром существует и мир магии, невидимый мир энергии — Ци, Силы, называй как хочешь. Этот мир представляет собой альтернативное воплощение физической вселенной. Точно так же, как свет обладает одновременно свойствами и волны, и частицы, вселенная тоже проявляет себя в чем-то как мир физический, или «существующий», а в чем-то — как энергетический, или «несуществующий». Ведь она, как мы уже убедились, создана как из материи, так и из духа. Так вот магия — это когда кто-то использует невидимую, нефизическую энергию, чтобы выработать еще одну энергию, или вибрацию. Эта вибрация едва ощутима. Она может оказывать физическое воздействие, но сама не является физической по своей природе. Вот, например, у состояния влюбленности есть свои физические проявления: влюбленный человек худеет, он вырабатывает большее количество гормонов, у него возникает эрекция, ну и все такое прочее. Но ведь в основе всех этих физических изменений не лежит никакого ощутимого физического взаимодействия осязаемых физических тел: это всего-навсего результат нефизического воздействия на нефизический же дух, которое, однако, вызывает вполне физические изменения в физическом же теле. В этом смысле внятной причинной связи между энергией и материей обнаружить невозможно. Энергия по большей части воздействует лишь на другую энергию, и в результате этого воздействия происходят едва заметные перемены в окружающей энергию материи. Поэтому всякие там фокусы и сгибание ложек силой мысли — это чистой воды надувательство. А вот гомеопатия, цветочные настои и рэйки — вполне реальные вещи, которые действительно работают и помогают. И чем ближе ты подходишь к «одуховливанию» — как тебе этот термин? Я пока в нем не уверен… Ну или, другими словами, чем больше мудрости ты обретаешь, тем доступнее для тебя становятся энергия и магия. Но в то же время ты испытываешь не такую уж большую потребность ими воспользоваться, потому что тебе не очень-то нужна помощь магии. Ты ведь сама говорила примерно то же самое? В какой-то момент я подумал, что стоило бы сделать веб-сайт, куда можно было бы вносить свои основные параметры, признаки и все такое, и он бы подсчитывал, что ты, скажем, Отшельник 10000-го уровня или Хитрец 783-го уровня. Но потом я решил, что от этого теория, возможно, покажется менее серьезной, а мне бы этого совсем не хотелось. Ну, что ты думаешь обо всем этом?
— Пойдет?
— Слушай, — восхитилась я. — Ну ты неслабо поразмышлял.
Джек закатывает глаза, потом наклоняется, чтобы погладить Дига.
Я скрещиваю руки на груди.
— Самое крутое в моей теории то, что она, пожалуй, полностью опровергает теорию Ньюмана, — сказал Джош. — Если «настоящих» героев постоянно отсылают на Путь к Совершенству, а всякие там уроды, придурки и трагические неудачники удаляются с игрового поля и болтаются без дела вместе с пожирателями пиццы, то в конце концов во Втором Мире останется одна лишь Периодическая Таблица Стихий, исключительно самые выдающиеся сверхсущества, которые не желают заниматься нелепым геройством, и эти сверхсущества смогут объединиться в одну из главных стихий и свергнуть точку Омега. Вот только маловероятно, что эти главные стихии, которые в преобразованном виде станут стражами вселенной, вообще допустят создание точки Омега. А это значит, что загробная жизнь будет совсем не такой, какой рисует ее Ньюман, а намного лучше — ведь правда?
— Больше ничего нет?
— Намного лучше, — согласилась я. — А чего это ты так взъелся на героев?
— Боюсь, что нет.
— Ну я просто понял, что сам героем никогда не стану. — Джош перевел взгляд на стену, а затем снова на меня. — Но, по-моему, это даже хорошо. Мне нравится то, как Ви пишет о глобализации, и о власти, и о сказках, которые рассказывают западные правительства о том, что они, мол, герои, сражающиеся с терроризмом или с чем там еще. Кроме этого, она права и насчет того, что само представление героя — это парадокс, особенно в христианском демократическом обществе. Ведь герой — это кто? Человек, который имеет право убивать ради того, чтобы достичь желаемого. Кто дает ему такое право? Очевидно, это должен быть Бог, иначе всякий стал бы наделять себя этой привилегией — и многие, конечно же, так и делают, но вот только остальные с ними не согласны. Культура тоже не может давать такого права, потому что культура — явление непостоянное. Но хорош же получается Бог, если он считает, что людей можно разделить на тех, кому разрешается убивать, и на тех, кого убивают. Ведь Бог должен любить всех нас одинаково, правильно? А значит, никакого героя не может быть. Ну, как тебе моя теория? Мне удалось тебя убедить?
Мы находим кочан размякшей брокколи и несколько больших картофелин, которые, кажется, провалялись здесь несколько лет. Потом обнаруживаем ванильное мороженое. Я помогаю дедушке почистить картошку и нарезать ее длинными полосками (приходится срезать глазки и позеленевшую кожуру) и кладу всю во фритюрницу. Когда дедушка закидывает брокколи в кастрюлю с кипящей водой, я замечаю, как дрожат его руки.
— Честно?
Мы едим, сидя на диване, и смотрим новости. Там говорят про взрывы машин, наводнения и похищение ребенка. Я смотрю на все это в полном оцепенении. Меня нисколько не волнуют все эти ужасные вещи, которые происходят с другими людьми. Меня волнует только папа и то плохое, что происходит с нами. Джек отодвигает рыбу на край тарелки и прячет под нее несколько кусочков брокколи. Я тоже съедаю мало. Только дедушка приканчивает всю рыбу. Он просто смотрит на экран и заглатывает кусок за куском. Может быть, у ветеринаров притуплены чувства и болезни и скорые для них — норма жизни.
Когда мы переходим к мороженому, звонит мама. Сначала она разговаривает с Джеком, но я придвигаюсь поближе к трубке и слушаю. Она тихим высоким голосом говорит Джеку, что папа стабилен, но ее пока не пустили с ним повидаться. Говорит, что мы, наверное, сможем навестить его утром, а сама она остается на ночь.
— Да.
— А почему мне нельзя сесть в автобус и вернуться в больницу, чтобы остаться там с тобой? Что угодно лучше, чем сидеть и ждать здесь.
— Мне кажется, тебе надо положить ее в основу романа. Поработай немного в «Орб букс», а потом предложи Клавдии сериал. По-моему, это было бы круто.
Дедушка удивленно смотрит на Джека из кресла, и тот замолкает. Потом трубку передают мне; голос у мамы очень усталый. Я снова и снова спрашиваю ее, как там папа. Как же ужасно, что мы торчим здесь, в тихом и спокойном дедушкином доме, когда папа лежит совсем неподалеку и мы очень ему нужны. Пока я разговариваю с мамой, мороженое тает и превращается в молоко. Теперь мне уже не хочется его доедать. Повесив трубку, я опускаю мисочку на пол, чтобы ее вылизал Диг.
Я увидела, как улыбка сползает с его лица.
Дедушка достает из шкафа несколько спальных мешков и спрашивает, где мы хотим спать:
— Послушай, — поспешила я его успокоить. — Я — писательница. И считаю, что литература — отличное место для таких идей. Если я говорю, что из твоей идеи получится прекрасная книга, это вовсе не означает, будто эта идея кажется мне негодной. И то, что я предлагаю «Орб букс» на роль издателя, тоже не означает, будто мне ничего из того, что ты тут рассказал, не нравится. Просто я думаю, тебе хотелось бы, чтобы как можно больше людей узнало про твою теорию, — не зря же ты проделал такую серьезную работу. Один из парадоксов писательства заключается в том, что, когда ты пишешь нехудожественную прозу, каждый спешит доказать, что ты неправ и твои идеи ошибочны, но если изложить те же самые идеи в художественном произведении, все готовы поверить в то, что каждое твое слово в нем — правда.
— В гостевой спальне или здесь, на диване? Либо можете заночевать в старом доме.
Я прикусила губу и, подумав несколько секунд, продолжила:
— Из всех теорий о вселенной, которые попадались мне на глаза, твоя, пожалуй, самая лучшая. Честное слово. Но я считаю, что в теориях о вселенной нет смысла. По-моему, вселенная слишком велика, чтобы пытаться ее теоретизировать.
Я вспоминаю, когда последний раз оказывалась в старом доме: с папой, дедушкой и тем лебедем. Интересно, он там и умер? И, кстати, где он сейчас? В холодной комнате на заднем дворе? Лежит там, вытянув шею, ледяной и одеревеневший. Меня пробирает дрожь.
— Но разве мы живем не для того, чтобы пытаться ответить на большие вопросы?
Я покачала головой:
— Я лягу в гостевой комнате, — говорю я.
— Нет. Я считаю, мы живем для того, чтобы понять, какие они — эти большие вопросы.
Джек бросает на меня недовольный взгляд.
Мы доели пиццу. Джош хотел заказать мороженое, и еще у нас оставалось вино.
— Отлично, тогда я буду спать в старом доме.
— Слушай, — сказала я. — А прогони-ка через свою теорию странные вещи, которые происходили со мной в последнее время, и посмотри, что получится.
Но я знаю, что ему одному уснуть не удастся. Ведь там в каждом уголке — призраки умерших животных. В конце концов он переберется на диван.
— Но ты ведь в это не веришь.
Когда телевизор переключают на программу об авиакатастрофах, я решаю уйти спать пораньше. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Расстилаю спальный мешок на голом матрасе, ставлю стакан воды на тумбочку у кровати. На всем лежит слой пыли, толстый, как мох в лесу, пахнет старой одеждой и пустотой.
— А ты не обращай на меня внимания. Я ни во что не верю. А тебе, может, понравится.
— Ладно, давай, что за вещи с тобой происходили?
Здесь все совсем не так, как в нашем доме в центре города. Не слышно ни шума машин, ни посетителей паба, ни полицейских сирен. Я лежу тихо, но за окном только ветер, качающий ветки деревьев. Сейчас не слышно даже приглушенного бормотания телевизора. Наверное, дедушка и Джек уже тоже легли.
— Хорошо. Так… Ты знаешь, что Роза Купер — знаменитая актриса, которая недавно умерла и которая встречалась с Дрю, — была моей давней подругой, еще с детства?
— Нет. Правда? И она стала встречаться с Дрю? Ну и ну.
Я смотрю на дорожки лунного света на ковре. От этого меня не клонит в сон. Я лежу и думаю о том поле с лебедями и вспоминаю, как упал папа. А потом поступаю как обычно, когда мне не спится: закрываю глаза и представляю себя совсем маленькой, ребенком, которому еще читают книжки на ночь. Воображаю, что рядом со мной сидит папа с толстым томом сказок Ханса Кристиана Андерсена на коленях. Он знает, какую сказку я хочу послушать, еще до того, как успеваю об этом сказать: «Дикие лебеди». Откинувшись на подушку, я слушаю, как папа читает строки, которые я знаю наизусть. Это история о братьях, превращенных в лебедей. Только для них это не благо, а наказание. Сестра должна спасти их, соткав для них волшебные рубашки. Картинки в книжке очень красивые, романтичные, в светлых пастельных тонах; крылья лебедей по краям — серебристые и золотистые. Папа всегда понижал голос, читая тот отрывок, где сестре приходилось ткать рубашки из крапивы. И в конце он обычно казался немного расстроенным, как будто ему не хотелось, чтобы братья-лебеди снова превратились в людей.
— Ага. Так вот, после того как она умерла, мне приснился странный сон. Очень правдоподобный. Мы с ней будто оказались внутри какого-то астрального плана, и Роза рассказала мне о том, что она не умерла. И показала мне, как так вышло, что она решила разыграть самоубийство.
Я пересказала Джошу сон во всех подробностях и закончила признанием Розы о ее отношениях с Калебом.
Я поворачиваюсь на бок и прижимаюсь щекой к пахнущей плесенью подушке. Думаю о том, спит ли сейчас папа, стало ли ему хоть немного лучше. Сжимаю руки и тихо надеюсь, что ночью не случится ничего плохого. Потом достаю из сумки телефон и кладу на подушку: вдруг мама позвонит. Включаю на нем звук. Мне по-прежнему не спится.
— Так-так, — у Джоша загорелись глаза от любопытства.
Я закрываю глаза и жду. Вытягиваю руку на подушке, касаюсь телефона: так я почувствую, если он начнет соскальзывать. Вспоминаю Гарри и пакет с жидкостью, который он возил за собой; трубки, идущие к его руке. Представляю, что мне тоже нужно возить за собой пакет с жидкостью, только в нем не соляной раствор, а сон; попадая в меня через трубочки, он делает меня неповоротливой.
— И вот когда я была в Лондоне, я увидела в одной из газет такой заголовок: «Роза Купер не погибла?». Я просто глазам своим не поверила. Якобы в Хартфордшире видели кого-то очень похожего на Розу. А ведь и из нашего с ней разговора следовало, что она уехала в Хартфордшир. Правда, вечером в «Ивнинг стэндард» опубликовали результаты стоматологической экспертизы, доказавшей, что погибшая все-таки действительно Роза. Но в какой-то момент я подумала, что мой сон был реальностью. Все мы хоть немного, но верим в телепатию и прочие невероятные вещи. Я не уверена, что у меня есть серьезная теория, подтверждающая это, но…
Глава 13
— Продолжай читать газеты, — перебил меня Джош. — Я уверен, что она окажется жива, точь-в-точь, как в твоем сне. Я уже подсчитал, что ты — Жрица 40-го уровня. Или, возможно, Отшельник 38-го. Стопроцентной уверенности у меня нет. Но у тебя совершенно точно есть способности к телепатии и целительству и доступ к довольно мощной магии.
— Обалдеть. А нумерация?..
— По убыванию. Первый уровень — это архетип в чистом виде.
— А кто ты?
Мне снятся лебеди. Их сотни, и они летят один за другим, вытянувшись в две длинные-длинные вереницы. Я стою на земле и считаю пролетающих лебедей. Один, два, три… Но как только я присваиваю птице номер, она перестает бить крыльями. Падает с неба. Кружится в воздухе и плюхается в озеро. Я стараюсь остановить счет. Трясу головой, пытаясь закрыть рот. Но продолжаю произносить цифры.
— Я не уверен. Я знаю, что я какой-то хитрый архетип. Никаких собственных сверхспособностей у меня нет, зато я умею распознавать способности в окружающих. Я не знаю, что это означает. Думаю, я нахожусь где-то между 50-м и 100-м уровнями. Возможно, это четное число. Не так уж и плохо. Но ты лучше. Ты медиум, и говорю тебе, я совершенно уверен в том, что твой сон окажется правдой.
Птицы не перестают падать.
— Но я не хочу, чтобы он оказался правдой, — запротестовала я. — В смысле, дело не в том, что я желаю ей смерти. Просто мне совсем не хочется быть медиумом или кем-то вроде того. Мне просто хочется смутно догадываться, что подобные вещи теоретически возможны, но я с удовольствием обойдусь без всяких там сверхспособностей.
Их убиваю я, я знаю это. Они умирают по моей вине. Но я не могу остановиться.
— Большинство людей мечтает их иметь.
Глава 14
— Большинство людей мечтает стать миллионерами, а когда они наконец ими становятся, оказывается, что они несчастливы, потому что им больше нечем заняться, кроме походов по магазинам.
Проснувшись, я понимаю, что вся горю. Спальный мешок сбился в ногах. Я ложусь на спину и смотрю в потолок, стараясь прогнать образы падающих с неба лебедей. Сначала даже не понимаю, где нахожусь. Потом вспоминаю.
Папа.
— Юнг говорил, что все втайне верят в волшебство и сверхъестественные силы. Что, мол, на людях каждый говорит, что не верит в это, но тайком, в глубине души, верят все.
Я у дедушки.
Я смотрю на телефон на подушке. Там сообщение от мамы. Мне становится дурно. Когда я беру телефон, руки дрожат,
— Может быть, — я пожала плечами, будто не имела твердого мнения на этот счет.
«Позвони, когда проснешься, солнышко. Папе немного лучше. Люблю тебя. Целую, мама».
Когда мы расплатились, было уже почти семь. Мы поспешили прочь из «Румора» — и через минуту уже были в Бердвуд-Хаус. В течение этой минуты я все гадала, что скажу Ви. Хватит ли простого извинения? Или мы уже извинились друг перед другом в своих газетных статьях? В длинной узкой комнате стояло штук пятьдесят стульев, примерно треть из них была занята. Ви нигде не было видно.
Я медленно выдыхаю. Смотрю на часы — 7:30. Неделю назад в это время я просыпалась, чтобы поехать с папой встречать лебедей. Кажется, это было в другой жизни.
Надеваю вчерашнюю несвежую одежду. Провожу пальцами по волосам: в них застряли травинки и какая-то грязь. Спускаюсь вниз и расталкиваю Джека. Он моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, а потом его глаза расширяются — он тоже вспоминает, что случилось с папой. Я киваю.
— Ты, кажется, говорил, что Ви собиралась прийти? — спросила я Джоша.
— Да, — говорю я ему. — Тебе это не приснилось.
— Она сама так говорила. Они с Фрэнком остановились в вегетарианской гостинице в конце Систерн-стрит — специально чтобы прийти сюда сегодня и потом еще немного потусоваться в Тотнесе. Они приехали вчера. Ты, наверное, знаешь, что официальный повод ее визита в Девон — завтрашнее открытие лабиринта? Они собираются поехать в Дартмут на пароме — думаю, мы с папой тоже так сделаем, только позже, не с самого утра. Ви сказала, что хочет приехать пораньше, чтобы опробовать лабиринт.
Дедушка уже на кухне, ставит на плиту маленький серебристый кофейник.
— Ага, я знала про лабиринт. Интересно, где же они тогда?
— Звонила ваша мама, — говорит он. — Скоро отвезу вас туда. Кажется, папе за ночь стало немного лучше.
— Ньюмана, кстати, тоже нет.
Диг ходит за своим хозяином по пятам, пытается усесться ему на ноги. Дедушка протягивает мне чашку. Кажется, кофе очень крепкий. Дома я никогда не пью кофе, только какао и иногда чай.
— Впрочем, сейчас еще только… — Я достала из сумки телефон, чтобы взглянуть на часы. — А, вообще-то уже начало восьмого. Господи, это еще что такое? Одиннадцать пропущенных звонков! Кому это…
Я продолжала бормотать себе под нос, тем временем набирая номер голосовой службы. Но тут телефон завибрировал снова — в тот самый момент, когда я услышала голос Тима, оставившего мне сообщение. Наверное, он узнал о своей книге. Поскольку Ньюмана все равно еще не было, я показала Джошу, что вернусь через минуту, и нажала кнопку отмены прослушивания голосовой почты, чтобы ответить на звонок.
— Сахар, да? — Дедушка подталкивает ко мне сахарницу.
— Алло? — сказала я.
— Господи, Мег. Слава богу, наконец дозвонился. У вас есть машина и фонарик?
— Тим? Здравствуйте! Что случилось? Что у вас с голосом?
Сахар слипся в большие комки, но мне удается набрать ложку. Я задумчиво сижу с чашкой в руках и не знаю, нужно ли мне сейчас что-нибудь говорить. Мне хочется спросить дедушку, волнуется ли он за папу; похоже ли происшедшее на то, что случилось с бабушкой. Но я просто размешиваю сахар в чашке и смотрю в окно на поля за дедушкиным домом. Вижу то место вдали, где поле превращается в дедушкино озеро.
— Зверь. Он съел Келси Ньюмана.
— Что? — переспросила я. — Тим! Что вы сказали?
Я прищуриваюсь: что это там? И даже закашливаюсь от неожиданности. Там птицы! По виду похожи на лебедей. Кликуны? Не успев сообразить, что делаю, я уже быстро оглядываю кухню в поисках бинокля. Но, конечно, его здесь нет; дедушка уже сто лет не интересуется птицами. Однако он тоже подходит к окну, встает рядом со мной и смотрит туда же, куда уставилась я.
— Зверь съел Келси Ньюмана. Я пытался его пристрелить, но у меня ничего не вышло. Здесь люди, которые говорят, что знают вас. Вы можете приехать? У вас есть машина и фонарик?
— Это просто гуси, — говорит он.
— Куда?
Я внимательно смотрю, жду, не упадет ли солнечный свет на их перья, чтобы понять, какого они цвета. Но дедушка прав: оперение у птиц не белое. Это гуси, а не лебеди. Вероятно, канадские.
— Лонгмарш. Это на реке…
— Я знаю Лонгмарш. А где сейчас Зверь?
— Помойные птицы, — бормочет дедушка. — Фермеры не смогут сеять озимые, если не получится защитить от них поля.
— Он уплыл.
— Вы уверены?
Он качает головой и крепче обхватывает пальцами кофейную кружку. Я удивлена тем, сколько злости в его голосе. Раньше он любил птиц — любых птиц. Именно с дедушкой я впервые наблюдала за одной из них. Это была всего лишь зарянка, но благодаря дедушке она показалась мне совершенно удивительной. Он остановил нас и прижал палец к губам, чтобы мы замолчали. Зарянка повернула голову и посмотрела прямо на меня. Я боялась дышать до тех пор, пока она не улетела.
— Не знаю.
— Но зачем вы звоните мне? Не понимаю…
Но сейчас дедушке совсем не интересно наблюдать за гусями. Он идет в гостиную, останавливается рядом с Джеком и тоже пытается его растолкать. Но Джек не спит, он просто лежит на диване. Я захожу в комнату и сажусь рядом; протягиваю брату чашку с кофе, который сварил для меня дедушка. Джек берет ее, не говоря ни слова. У него на щеке отпечатался след от дивана.
— Эти люди. Они…
В трубке послышался шорох — Тим кому-то передавал телефон.
— Мег? Это Ви.
— Ви! Что случилось?
— Горячо, — говорю я.
— Я понятия не имею.
Но он заглатывает кофе, не успев его даже распробовать. Похоже, за всю ночь он не сомкнул глаз.
— Но Зверь что же?..
— Я не знаю. Я не уверена, что он вообще существует. Но Келси пропал, и я очень за него волнуюсь. Тут слишком темно, ничего не видно. Ты на машине? А фонарик найдется?
Глава 15
— Да.
— Сможешь приехать? Я думаю, бояться тут нечего. Но если ты считаешь, что это не так, мы можем уехать.
— А что с Тимом?
Дедушка везет нас в больницу. Всю дорогу я всматриваюсь в поля, пытаюсь заметить что-то, о чем можно будет рассказать папе. Лебедей там нет. В пустом сером небе тоже не видно никого, кроме чаек. Дедушка не сводит глаз с дороги.
— С ним не очень хорошо. Думаю, его тоже нужно отсюда забирать.
Он не паркуется, а просто притормаживает у входа.
— Ясно.
— А ты не зайдешь? — спрашиваю я.
— Я объясню, что смогу, когда ты приедешь.
Дедушка качает головой:
Я отключилась. Джош вышел в коридор искать меня.
— В другой раз. Ты же помнишь, я не люблю больницы.
— Что-то произошло? — спросил он.
Джек с размаху захлопывает заднюю дверь. Мы с дедушкой смотрим, как он топает ко входу. Я медленно отстегиваю ремень и замираю, уже положив руку на ручку двери.
— Кажется, да, — проговорила я. — Нечто очень странное.
— Хочешь, я передам что-нибудь от тебя папе?
— Что-то с папой? — тут же спросил он. — Или…
Он начал дергаться, и я поспешила его успокоить:
— Да, если хочешь.
— Нет. Не с папой. С Келси Ньюманом. Я не буду говорить тебе, что произошло, потому что, думаю, тебе это не понравится, к тому же я не уверена, что это действительно произошло. Но мне надо идти. Ви и Фрэнк там, и еще один автор из «Орб букс». А тебе, наверное, лучше поехать домой. Лекции сегодня не будет.
Но дедушка не говорит, что именно передать.
— Я, кажется, хочу поехать с тобой…
Он щурится: солнечный луч падает ему на лицо через лобовое стекло. Сейчас я злюсь на него так же, как мой брат. Нельзя же ненавидеть всю жизнь больницы только потому, что в одной из них когда-то умерла бабушка. К тому же если сам ты ветеринар. У него же была своя клиника, где он видел и кровь, и операции, и все эти ужасные процедуры.
— В машине не хватит места. Мне нужно будет привезти обратно в город как минимум троих.
— Ладно, — вздохнул он. — Спасибо, что пообедала со мной.
— Ну, тогда до встречи, — бормочу я.
— Спасибо, что пригласил, — сказала я и пошла к выходу.
— Воспользуйся магией, — сказал он мне вслед. — В смысле, что бы там ни произошло, магия тебе пригодится. С ее помощью ты сможешь защитить себя, если возникнет такая необходимость.
И бегу догонять Джека. Мы заходим не через приемное отделение, и я этому рада. Мы пересекаем большой холл, который я нашла в прошлый раз. Сегодня здесь все немного иначе, нет такой суеты. Я вижу табличку, которую не заметила в прошлый раз: «Главный вестибюль больницы». Смотрю на ряд синих пластиковых кресел рядом с искусственной пальмой, ищу глазами Гарри, но обнаруживаю только двух пожилых дам и мужчину с ходунками. И никаких парней с капельницами и глазами каштанового цвета. Я осматриваю и все остальные кресла. Может быть, я просто придумала его. Ведь это действительно довольно странно — что он так запросто подошел тогда ко мне и заговорил.
Я вспомнила, как Роберт говорил тогда в лесу, что у волшебства всегда бывают последствия.
— Нет никакой магии, — ответила я Джошу. — Но ты не волнуйся, со мной все будет в порядке.
Джек ждет в коридоре под табличкой, на которой написано: «Ко всем отделениям». Скрестив руки на груди, он говорит:
Из-за холмов поднималась почти полная луна. Она была большая, белая и зловещая и напоминала вход в туннель, ведущий прочь из нашей вселенной. Я проехала мимо Балтийской пристани и зарулила на автостоянку Лонгмарша. Тотнес был расположен в той части реки Дарт, где она становилась по-настоящему судоходной. Правда, в последнее время речное сообщение здесь ограничивалось паромами и туристическими корабликами, но раньше на протяжении нескольких веков между Тотнесом и Дартмутом курсировали торговые суда. Я представила себе, как было бы здорово сесть на лодку и поплыть домой по воде. Сначала я проплыла бы мимо Лонгмарша по левую руку и Сент-Питерс-Кей по правую, и собор Святой Марии — главное здание Тотнеса — постепенно исчез бы из виду у меня за спиной. Я проплыла бы мимо дерева, в которое ударила молния — оно было сплошь облеплено гнездами бакланов, — и разрушенного остова списанного медицинского судна времен Первой мировой. Я бы скользила по широким, словно озера, участкам реки, удерживаемым на месте влажными зелеными холмами с древними развалинами наверху. Я бы проплыла мимо древнейшего тисового дерева Британии и эллинга, в котором жили Агата Кристи и Макс Маллоуэн во время Второй мировой войны, когда их поместье в Гринвее было отдано в распоряжение американских войск. Проплыла бы мимо домиков контрабандистов и развалившихся эллингов. Потом — мимо леса Лонг-Вуд, железнодорожной станции, военно-морского училища и Верхнего парома, а дальше — за Дартмутскую крепость и искусственные руины Кингсвера, и оттуда — в море. Там я плыла бы вдоль берега, пока не достигла бы наконец причала в Торкроссе, а там можно было бы развести костер, устроиться рядом с ним вместе с Бешей и пролежать так до самого утра. Но ничего такого я делать не буду. Вместо этого я выйду из машины и окажусь один на один с темнотой.
— А подольше ты не могла идти? За это время папа уже мог умереть.
Когда я жила в Тотнесе, я часто ходила с Бешей гулять по Лонгмаршу, но ей не нравилось бывать здесь в темное время суток — как, впрочем, и мне. Я не верила в привидения, но атмосфера у этого места все равно была какая-то нехорошая, будто к лежавшим на дне реки лодкам прилагались беспокойные души затонувших вместе с ними людей. Даже от луны было мало толку. В ее свете все предметы казались серебристыми и какими-то бесплотными, и они отбрасывали странные тени — наверное, такими бывают тени где-нибудь в параллельной реальности. На протяжении ярдов ста дорожка еще освещалась тусклыми огнями, но дальше начиналась полная темнота. Из автомобиля вообще ничего не было видно. И вокруг ни одной живой души — ни Ви с Фрэнком, ни Келси Ньюмана, ни Тима, ни даже Зверя. Придется все-таки вылезти из машины. Я заставила себя вспомнить книжку, что читала в детстве, — про тигра, который попадает в дом к одной человеческой семье. Мама скармливает тигру всю еду, имеющуюся в доме, и семье приходится идти обедать в ресторан. После этого мама следит за тем, чтобы у нее в буфете всегда была баночка тигрового корма. Баночка в книге была нарисована внушительная, она была намного больше тех малюток, из которых ели кошки Куперов. Я умоляла мать купить немного тигрового корма, чтобы на всякий случай иметь его у нас в буфете, но она сказала, что на самом деле никакого тигрового корма не существует. В городе люди как-то быстро привыкают к тому, что на свете не существует очень многих вещей, поэтому я решила сделать вид, что приехала сюда просто прогуляться, потому что это такое место, где тигров можно усадить вместе с собой за обеденный стол, а Звери — чем черт не шутит? — ходят в шляпах-котелках.
И сразу отводит глаза: ему становится стыдно за сказанные слова. Потом поворачивается, взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и забегает в лифт. Придерживает для меня дверь. А я смотрю на список отделений на табличке рядом с лифтом: онкология, урология, флеботомия.
Я зажгла фонарик и вышла из машины. Я закашлялась, и мне ответило эхо.
— Эй! — крикнула я. — Ви?
— Откуда ты знаешь, куда идти? — спрашиваю я.
Тишина. Я вошла в ворота и двинулась по тропинке вдоль реки, слыша, как волны плещутся справа от меня, совсем рядом.
— Мне мама сказала.
«Все хорошо, — громко шептала я самой себе, чтобы заглушить глухой, отзывающийся эхом звук собственных шагов. — Вон смотри, лужайка, на которой мы играли в футбол с Джошем, ох и давно же это было. Как странно она выглядит в темноте». Я нарочно не только без умолку шептала в темноту, но еще и топала как можно громче. Я немного повысила голос:
Мы выходим на третьем этаже, и Джек ведет меня по широким светлым коридорам. По обеим сторонам таблички и стрелки, указывающие путь к отделениям с еще более сложными названиями. Я понятия не имею, что они все означают.
— Эй? Ви?
Джек замирает перед закрытой дверью. Рядом на стене висит табличка с надписью «Кардиологическое отделение».
В ответ по-прежнему тишина.
Из дверей выбегает мама. Она прижимает нас к себе, а потом проводит внутрь. Останавливается у большой стойки, расположенной в полукруглом холле. Сразу позади стойки видны три большие палаты с кроватями, и повсюду мелькают медсестры.
«Ладно. Ну что ж, допустим, что я Отшельник 38-го уровня. У меня есть магические способности. Прекрасно. Хорошо. Надо вспомнить все фильмы и книги про магию, которые я видела и читала». Я щелкнула пальцами. «Я защищена. Ха-ха».
— Мне можно брать с собой только одного из вас, по очереди, — говорит мама, переводя взгляд с меня на Джека. — Папа пока чувствует себя плохо.
— Фрэнк? Тим?
— Я первая, — говорю я. — Мне очень нужно.
Когда я прошла ярдов пятьдесят и со мной не произошло ничего ужасного, я перестала разговаривать вслух и вместо этого стала подбадривать себя уже мысленно, а тропинка тем временем становилась все темнее, и полагаться теперь оставалось только на фонарик. Я говорила себе, что темнота похожа на материнскую утробу и это даже хорошо, что я толком ничего не вижу, ведь в такой темноте луг вполне могут наполнять танцующие безголовые упыри, а так я ничего об этом не знаю. Я вспомнила, как на одном из семинаров «Орб букс» мы обсуждали, каким образом можно передать испуг персонажа, чтобы не пользоваться разными банальностями вроде «сердце выскакивало у нее из груди» и «казалось, голова у него вот-вот лопнет от ужаса». Никто из слушателей не описал тогда того, что происходило с моим телом сейчас. В результате я снова начала приговаривать вслух: «Черт, черт, черт, черт, черт». Бояться мне было нечего, я прекрасно это знала. Но из головы у меня не шел перепуганный голос Тима: «Зверь съел Келси Ньюмана». Люди видели этого Зверя, о нем рассказывали в новостях. Но любой человек в здравом уме понимал, что никакого Зверя не было.
В конце концов, ведь именно я была с папой, когда все это произошло.
Через минуту или около того от темноты отделился чей-то силуэт и направился ко мне. Я подскочила.
Джек опускает одно из пластиковых кресел, расположенных вдоль стен, и, глядя прямо перед собой, бормочет:
— Мег?
— Давай недолго.
— О господи, Фрэнк! Я тебя почти не вижу, только очертания.
Мама берет меня за руку.
— Извини, я как раз иду на стоянку встретить тебя.
— Ты готова?
— Где Ви?
Мы заходим в длинную узкую комнату. По обеим сторонам — синие занавески, подвешенные к потолку: они отгораживают койки. Повсюду какие-то аппараты, что-то пищит и гудит. Но здесь все равно гораздо тише, чем в остальной больнице. Мама останавливается у последней койки по правую руку. Медленно и осторожно отодвигает занавеску в сторону.
— Она там, на лавочке, с Тимом. Он совсем расклеился. Надо отвезти его в Тотнес. Ты в порядке?
— Грэм, я привела Айлу, — говорит она.
— Вроде да. Тут страшновато.
Я вытягиваю шею и смотрю через ее плечо. Папа лежит с закрытыми глазами, голова покоится на подушке, из носа торчат какие-то трубки. Из-под простыни тянутся провода, подсоединенные к какому-то монитору.
— Согласен.
— С ним все нормально? — спрашиваю я. — Выглядит он до сих пор не очень.
— Но никакого Зверя здесь нет, правда?
Не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Я надеялась, что сегодня папа будет выглядеть хоть чуточку здоровее, таким, как раньше.
— Думаю, нет. По крайней мере, пока.
Мама кивает:
— А что случилось с Келси Ньюманом?
— Мы не знаем. Пошли.
— С ним все нормально. Он уснул, но только что был в сознании.
Мы шли по дорожке, пока она не кончилась. Дальше была небольшая полянка со столом для пикников, и днем отсюда открывался прекрасный вид на реку. В темноте никаких прекрасных видов не было, а за столом сидели две тени. Они, вероятно, давно наблюдали за тем, как мы приближаемся. Одна из них поднялась. Это была Ви. Она подошла и обняла меня. За скамейкой, на которой они с Тимом сидели, мрачно плескалась о берег вода. Чтобы отсюда продвинуться дальше по этой стороне реки, некоторое расстояние нужно было пройти вброд. На другом берегу такой проблемы не было — там можно было идти по тропинке вдоль реки до самого Корнуорти.
Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. От нее пахнет кофе и несвежей одеждой. Наверное, она очень устала, ведь она провела здесь всю ночь.
— Отлично, фонарик, — обрадовалась Ви. — Ну вот, Тим, а теперь расскажите нам наконец, что же произошло с Келси Ньюманом.
— Где ты спала? — спрашиваю я у нее.
Благодаря свету фонарика я разглядела, что Тим был завернут в одеяло, но, несмотря на это, весь дрожал. Рядом с ним на скамейке возвышался темный силуэт его огромного рюкзака, с которого свисали силуэт котелка и силуэт чайника. Тим молчал.
Мама кивает на жесткий стул у кровати.
— Тим? — окликнула я его. — Что случилось?
— Поверь, у дедушки намного удобнее.
— Вы подумаете, что я сошел с ума, — отозвался он. — Я, может, уже и сам так думаю. Может, все дело в грибах. Может, Келси Ньюмана тут вовсе и не было.
Она пытается улыбнуться. Глаза у нее опухли. Я наклоняюсь и касаюсь папиной руки. Кожа у него теплая и сухая, а не холодная и влажная, как накануне.
— Нет, он здесь был, — возразила Ви. — Мы с ним сегодня обедали, и он сказал, что поедет сюда, к вам. Мы видели, как он выезжал.
— И что теперь будет? — спрашиваю я у мамы. — Его отпустят домой?
— А вы-то как здесь оказались? — спросила я у Ви.
Мама качает головой:
— Мы просто приехали сюда из-за стихотворения Элис Освальд, — объяснил Фрэнк. — Хотели хорошенько изучить реку Дарт, и Ви подумала, вдруг ей заодно встретится здесь нечто такое, что можно будет использовать в завтрашней речи.
— Келси сказал, что тоже поедет сюда, но было понятно, что он предпочитал ехать один, — сказала Ви. — У него были с собой большая сумка и камера. Он рассказал нам, что договорился об интервью с Тимом, ну и мы оставили его в покое. Заказали себе еще по куску пирога и отправились по магазинам, а потом пешком пришли сюда. С тех пор как он ушел из кафе, мы его не видели.
— Врачи хотят за ним понаблюдать. То, что случилось вчера… было очень серьезно. Его сердце перестало биться ритмично, начало работать в совершенно другом ритме. Нужно устранить эту проблему перед тем, как выписывать его.
— Тим? — посмотрела я на него.
— Я уже сказал вам: его съел Зверь. Я вам всем это уже рассказал. Но если вы не хотите мне верить — дело ваше. Я ужасно себя чувствую. И знаю, что все, что бы я ни сказал, покажется вам бредом, поэтому я лучше вообще ничего не буду говорить.
— Но с ним все будет хорошо? — спрашиваю я, не сводя глаз с папиной груди, которая слегка поднимается и опускается. — В смысле, он же не…
— Какое-то время назад я слышала выстрел, — вспомнила вдруг я. — Это были вы?
Тим кивнул.
Я давлюсь словами и замолкаю. Мама крепче обнимает меня за плечи.
— Но вы ведь не пристрелили Келси Ньюмана, правда? — уточнила я.
— Через несколько дней будет понятнее, — шепчет она. — Не волнуйся, он никуда не исчезнет.
— С чего мне было его пристреливать? — пожал плечами Тим. — Он собирался поместить меня в антологию. Мы уже почти заканчивали интервью. К тому же я никогда в жизни ни в кого не стрелял.
Мне хочется верить ей, но папа выглядит слишком уж нездоровым. Тут он начинает просыпаться: у него подрагивают ресницы. Я наклоняюсь к нему.
— Может, поищем Келси? — спросила я у Ви.
— Не дави ему на грудь, — предупреждает мама.
Увидев меня, папа слабо улыбается. Переводит взгляд с меня на маму и обратно.
Она посмотрела на Фрэнка и кивнула:
— Прости, что напугал тебя, птенчик, — шепчет он.
— Пожалуй, стоит.
Голос у него тоже какой-то невесомый, словно пух одуванчика.
Я склоняюсь ближе к нему.
— Я не могу даже толком описать вам, что здесь произошло, — сказал Тим, когда я начала светить фонариком у него за спиной, в кустах и за кустами. — Но он рос. Зверь рос. Сначала стал размером с две овчарки, а потом вообще с дом или даже больше. До сегодняшнего дня я его не видел, но я был прав: он шел вдоль реки. Как только я остановился здесь, сразу понял: он тут побывал. Но я подумал, что он уже ушел дальше вниз по Дарту. Ну и, в общем, я рассказывал Келси Ньюману о своих приключениях. Он спрашивал, что олицетворяет для меня этот Зверь. Какую трудность я силюсь преодолеть. Я сказал ему, что Зверь — он и есть Зверь, и никаких трудностей я преодолевать не пытаюсь. Я рассказал ему о своей книге. И тут за головой Келси Ньюмана вдруг загорелся яркий свет. А потом он стал как-то так мигать и приобрел довольно темный оттенок — то ли серый, то ли даже черный. Толком и не опишешь. И тут я понял, что за спиной у Келси Ньюмана стоит Зверь — стоит и тяжело дышит. Очертания его были размытыми, однако он точно оказался черным с острыми ушами и длинным розовым языком. Выглядел он очень спокойным. Келси спросил меня, на что я смотрю, и я прошептал: «Зверь стоит у вас за спиной». Келси тогда спросил: «И какой он? Каким он вам представляется?» Я сказал, что он может сам посмотреть. Келси оглянулся. Он пришел в ужас, когда увидел Зверя — это было очевидно. И велел мне стрелять. Я не сразу решился. Потом попробовал выстрелить в воздух, чтобы напугать Зверя, но тот продолжал стоять, как стоял. И тут-то он начал расти. Все вокруг было окутано этим его темным светом, и я уже почти ничего не мог разглядеть. А потом все стало как-то то пропадать, то снова появляться, и мне показалось, что я увидел в небе черные воздушные шары. Келси Ньюман побежал, но Зверь к тому моменту еще больше вырос. И вот он просто опустил голову и вцепился в Келси зубами. Он подбросил его в воздух, и когда тот упал на землю и перестал сопротивляться, Зверь его съел.
— Теперь все хорошо?
— Какой ужас, — сказала я. — Я бы такого ни за что не сочинила.
— Уже почти.
— И вы мне не верите, — сказал Тим. — Вижу, что не верите. Для вас это как очередная история для Зеба Росса. Вы хотите, чтобы все заканчивалось мило и чудесно. Вы думаете, что Келси прячется в кустах или что-то типа того.
Снова тень улыбки мелькает у него на губах, а потом он спрашивает:
— Нет, — сказала я. — Это совсем не похоже на историю для Зеба Росса, потому что это правда. Я думаю, что Келси Ньюман ранен или убежал. Если ему привиделось что-то по-настоящему страшное, возможно, он в самом деле бросился отсюда наутек. Он мог подвернуть ногу и отправиться прямиком в травмпункт. Существует бесконечное множество логических вариантов объяснения того, что здесь произошло.
— Ты нашла лебедей?
Тим пожал плечами.
Я издаю какой-то непонятный звук, слегка напоминающий смешок:
— Значит, вы думаете, что его ранил не Зверь? — спросил он.
— Да, думаю, Зверь здесь ни при чем. Если он так кровожаден, то почему же не съел ту женщину в Дартмуре? Почему он ел собачий корм да картошку? Я думаю, что Зверь — это всего-навсего бедная потерявшаяся собака, которой приходится подыгрывать человеческим фантазиям на тему монстров. А где ваше ружье?
— Ты что, забыл? Мне было немного не до того, я волновалась за тебя.
— Я бросил его в реку.
Папа смотрит мне в глаза.
— Я тобой горжусь. Ты все сделала правильно.
— Мы видели, как он это сделал, — подтвердил Фрэнк. — Тут он точно не выдумывает.
Он пытается сказать что-то еще, рассказать о том, что произошло. Но слова будто уплывают от него в самой середине предложения. Вскоре мама снова обнимает меня за плечи.
— Я его и брать-то с собой не хотел, — настаивал Тим. — Я бы никогда в жизни не смог пристрелить никого и ничего.
— Давай позовем Джека, пока папа еще не слишком устал, — мягко говорит она. — Встретимся в кафе минут через двадцать?
Ви положила руку Тиму на плечо и ободряюще его похлопала.
Я киваю. Снова касаюсь папиной руки. Мне не хочется покидать папу. Мне страшно и кажется, будто, как только я уйду, с ним случится что-нибудь плохое. Я замираю, уже взявшись рукой за занавеску, и не могу оторвать от папы взгляда.
— Со мной все будет хорошо, — шепчет он. — Обещай, что не будешь волноваться.
— Я мирный человек, — продолжал Тим. — Я, может, теперь тоже пропал. Но, честное слово, я не делал ничего плохого. Я просто сидел здесь и не мог поверить собственным глазам.
Но как я могу такое обещать, если чувствую, что именно я во всем и виновата? Если бы я не согласилась тогда ехать с ним искать лебедей, ничего этого вообще не случилось бы.
С минуту все молчали.
Мама ласково подталкивает меня в спину.
— А что стало со Зверем? — спросила я. — После того, как он «съел» Келси Ньюмана?
— Иди позови Джека, — снова говорит она. — Папа в надежных руках.
Каждый мой шаг от папы дается мне с трудом. Такое ощущение, будто у меня на ногах мощные магниты и они тянут меня обратно, к нему.
— Он скукожился. Снова стал нормального размера. И мерцание прекратилось. Он посмотрел на меня так, будто ему было стыдно или жаль, что так произошло, а потом соскользнул в реку и уплыл. Но вы можете не верить и этому, я не против. Можете верить чему хотите. Мне ужасно неловко, что вам пришлось ехать в такую даль, и неловко, что так вышло с книгой, и… — Тим расплакался. — Я не знаю, что со мной. Все кажется каким-то странным. Может, мне и в самом деле все это привиделось, но куда же в таком случае делся Келси Ньюман?
— Вы устали, — сказала Тиму Ви. — Вы очень много времени провели в этих болотах. Я думаю, нам нужно отвезти вас в Тотнес и устроить вам нормальный ночлег в теплой постели.
Глава 16
— Куда он делся? — повторил Тим.
— По крайней мере, на лекцию в Бердвуд-Хаус он не приехал, — сказала я.
Увидев меня, Джек сразу встает. Сиденье с шумом захлопывается.
— Как он? — спрашивает Джек.
Я сидела в машине с Ви и Фрэнком. Мы отвезли Тима к ним в отель, и они отдали ему на эту ночь свою комнату. Мы не стали рассказывать хозяйке гостиницы всех подробностей, объяснили только, что Тиму нездоровится и с утра ему может понадобиться врач. Мы расплатились за номер, и я повела машину по полосам обратно к морю. Я пригласила Ви и Фрэнка переночевать у меня в Доме Ракушки, и эта идея всем очень понравилась.
Я смотрю на него пустыми глазами, кажется, что пальцами я до сих пор сжимаю занавеску у кровати.
По дороге Ви рассказала мне поподробнее, что произошло днем. Они с Фрэнком встретились с Келси Ньюманом перекусить в кафе у реки. Ви намеревалась высказать ему все, что думала по поводу своей выдернутой из контекста цитаты, а также объяснить, почему его теории обречены на провал. Но как только она рассказала ему о цитате и о том, что она имела в виду совсем не это, он достал свой «блэкберри», позвонил издателю и стал требовать, чтобы цитата на обложке была исправлена. Он говорил с издателем целую вечность, а после этого извинился и настоял на том, чтобы заплатить в кафе за Ви и Фрэнка.
— Ну… он какой-то притихший.