— Я ушла от него не из-за тебя.

— Нет, я не говорю, что…

— Я хотела сказать, что ведь у нас с тобой нет романа, правильно? И я ушла от него просто потому, что он смертельно меня достал. Мне нужно было сделать это еще сто лет назад. Я так хорошо живу без него.

— Понимаю.

— А ты не сказал ей, что я для тебя слишком молода?

— Это неважно. Наш возраст не важен. Ты сама так говорила.

— Все равно говорить об этом бессмысленно, раз ты твердо решил остаться с Лиз.

— Я просто не вижу для себя другого выхода. Нам пришлось бы уехать из Дартмута. Хорошо, хорошо, я знаю, ты уже оттуда уехала. Но ты отъехала всего на несколько миль по побережью. Нас бы все осудили. Я потерял бы все свои связи в Девоне — наверное, не такая уж и большая потеря, но других у меня нет. И из Центра мне, пожалуй, пришлось бы уйти.

— Роуэн?

— Что?

— Мы не планируем совместного побега. Не стоит ломать над этим голову. Ты останешься с Лиз, а я буду… Не знаю, что буду я делать. Но ты вовсе не обязан чувствовать себя в долгу передо мной только из-за того, что жена обвинила тебя в том, будто у тебя со мной роман.

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

— Она мне не жена.

— Это ничего не меняет.

Мы доели бутерброды. Ну, или по крайней мере я расковыряла свой посередине, а Роуэн съел половину своего и отодвинул тарелку. Он посмотрел на часы.

— Мне надо будет скоро идти, — сказал он. — Лиз теперь каждый день звонит в Центр, чтобы проверить, там ли я.

— Не логичнее ли тебе звонить и проверять, дома ли она, раз это она завела роман на стороне, а не ты?

— Пожалуй. Послушай. Я хотел бы закончить наш разговор по-человечески. И к тому же ты вроде собиралась что-то мне показать. Корабль в бутылке?

— Если будешь проезжать мимо Торкросса, заходи на чашку чая.

Он еще раз глубоко вздохнул, будто был рекой, которая во время весеннего половодья выходит из берегов и отступает чаще и стремительнее, чем обычно.

— Было бы здорово, — сказал он. — Но…

— Между нами ничего нет, — напомнила я. — И нет причин испытывать чувство вины. Я не стану набрасываться на тебя, как только ты переступишь через порог. Я останусь одетой все время, пока ты будешь пить чай, обещаю.

— Но если Лиз узнает…

— Господи, — выдохнула я. — Это просто смешно. Впрочем, смотри сам. Я скину тебе по почте свой адрес и телефон.

— А может быть, ты лучше… — Он запнулся.

— Что?

— Может, ты лучше вобьешь свой номер прямо мне в телефон? Чтобы не посылать его по почте. Мне кажется, у Лиз есть мой пароль. Я пришлю тебе сообщение, если окажусь поблизости. Хорошо?

Он протянул мне телефон. По краям краска немного облупилась, и некоторые значки на клавишах совсем стерлись. Я открыла его телефонную книгу и увидела там не больше двадцати имен, среди которых были Фрэнк и Ви.

— Как мне себя назвать? — спросила я. — Химчистка?

— Нет, я ни разу в жизни ничего не сдавал в химчистку. Просто придумай себе какое-нибудь другое имя.

— Ты серьезно? Хорошо, я буду Анна.

— Не женское.

— Ладно, тогда Антон.

— Мне ужасно неудобно перед тобой. Если ты перестанешь со мной разговаривать и не захочешь иметь со мной ничего общего, я пойму.

— Ты хочешь, чтобы я перестала с тобой разговаривать?

— Конечно же, нет. Мне нужен друг, я тебе говорил.

— Тайный друг.

— Да.

Я еще раз вздохнула.

— Это так странно, — сказала я.

— Извини. Я ничего не могу с этим поделать. — Он снова посмотрел на часы. — Мне пора. До встречи?

— Ну да, может быть. — Мне вдруг захотелось плакать.

Он перегнулся через стол и коснулся моей руки.

— Мег?

— Все в порядке, — сказала я. — Иди.

— До встречи, — еще раз сказал он. — Я очень хочу поскорее встретиться с тобой снова, если, конечно, и ты захочешь встретиться со мной.

— Ладно.

— Только ты мне не звони и не пиши. Я сам с тобой свяжусь.

Когда Роуэн ушел, я осталась наедине с нашими недоеденными бутербродами. Через несколько минут я достала телефон и ответила Джошу. «Извини, что целый день молчала. Да, я пойду с тобой на Ньюмана и за пиццей. Напиши, во сколько встречаемся в „Руморе“».

Прошла целая неделя, а Роуэн так ни разу мне не написал. Кристофер тоже молчал, а вот Джош сообщил, что забронировал столик в «Руморе» на вечер двадцатого марта. Мою статью опубликовали в газете, и разные люди прислали мне поздравительные электронные письма, но от Ви ничего не было. Я съездила в Дартмут и забрала из дома остальные свои вещи, кроме книг — их должен был вывезти Человек с Фургоном, знакомый Эндрю. Я управилась со сборкой кровати и застелила ее органическим хлопковым бельем без красителей, которое купила в «Гринфибрс». По вечерам я засиживалась за книгой Айрис и, следуя ее инструкциям, сделала аппликацию в виде трясогузки в нижнем правом углу покрывала, отрезав несколько полосок ткани от старой наволочки. Остатки я разрезала на относительно ровные квадраты и сложила в новую сумку с материалами для лоскутного рукоделия. Я решила сшить себе к зиме лоскутное одеяло и написать об этом колонку.

Я вошла в ритм самостоятельной жизни. Бывало, я забегала то днем, то вечером в «Фогхорн» — поесть и выпить пинту «Зверя». В другие дни я готовила себе макароны и омлеты сама. Я научилась срывать листочки со своего базилика в горшочке так, чтобы на том же месте вырастали новые. Мой гиацинт расцвел — он оказался голубым, как море. Несколько раз я говорила по телефону с матерью и Либби. Мне звонила Клавдия сообщить, что на следующую неделю назначена заседание редколлегии. Я хотела спросить ее про Ви, но слова застревали где-то на полпути. По вечерам, когда телефон переставал звонить, я выпивала пару пинт «Зверя», доставала гитару и начинала играть народные песни из книги Айрис или же свою версию какой-нибудь блюзовой композиции, которую знала давно. Я ничего не могла с собой поделать и играла все песни, о которых мы говорили с Роуэном. Я решила, что первая из моих еженедельных колонок будет посвящена игре на гитаре — это хобби было мне хорошо знакомо. Между песнями я проверяла телефон — не пришло ли сообщение, которое я могла не расслышать из-за музыки, но каждый раз обнаруживалось, что никто мне ничего не присылал, даже Либби. Дошло до того, что в какой-то момент я вышла в интернет и разобралась, как послать сообщение самой себе, чтобы узнать, все ли в порядке с телефоном. С телефоном было все в порядке. Я получила свое сообщение, в нем было написано «Ты идиотка».

А еще я довязала тапочки и обнаружила, что это довольно просто — постирать связанные детали и расстелить на кухонном столе, чтобы придать им нужную форму. Но вот про сшивание деталей в готовую вещь Либби говорила сущую правду: это было скучно и тяжело одновременно — редкое сочетание ощущений, сравнимое разве что с ситуацией, когда тебе вручили бесценную антикварную вещь и велели стоять на одном месте пять часов подряд, не выпуская ее из рук. Во время последней поездки в Тотнес я купила себе органическую некрашеную шерсть и набор из четырех бамбуковых спиц, заостренных с обоих концов, а заодно симпатичный мешочек на молнии, в котором можно было носить вязание с собой. Спицы выглядели странно, они напоминали гигантские зубочистки. Я решила воспользоваться схемой вязания из книги Айрис Гласс и написать об этом в своей второй колонке и подумала, что начинать надо уже сейчас, раз Либби говорит, что вязать носки — это так сложно.

Чтобы связать носок, нужно набрать некоторое количество петель на одну из четырех спиц, заостренных с обеих сторон, и распределить их между этой спицей и еще двумя так, чтобы в итоге получилось нечто похожее на вигвам или треугольник и ни одна из петель не была перекручена. Я слабо представляла себе, что это значит, но все остальные инструкции Айрис становились мне понятны, как только я начинала их выполнять. И вот однажды вечером, когда солнце уже село, а огонь еще потрескивал в камине, я принесла от Эндрю несколько бутылок «Зверя» и уселась разбираться с носком. Я уже связала себе образец, который сняла со спиц и теперь использовала его как подставку под пивную бутылку. Из моей пряжи выходило по шесть петель на дюйм, и я подсчитала с помощью таблицы Айрис, что для «среднего взрослого» носка нужно набрать пятьдесят две и распределить их между спицами так, чтобы на первой и последней получилось по семнадцать петель, а на центральной — восемнадцать. У меня довольно долго ничего не получалось. Я понятия не имела, какая из спиц будет «первой», а какая — «последней», пока не попробовала все это проделать. Я запуталась в спицах, прочитала, что хвостик пряжи должен свисать между первой и последней, как крысиный хвост, и начала все заново.

Чтобы связать трубу, которой носок и является, пока не дойдешь до пятки и не свернешь в направлении мыска, нужно просто провязывать подряд все петли с каждой спицы, на которых есть пряжа, используя свободную спицу. Очень похоже на жонглирование, которому я тоже научилась по одной книге много лет назад. В жонглировании главное помнить, что мяч подбрасывается той рукой, в которую сразу же должен упасть другой мяч. С носками все примерно так же. К полуночи у меня уже выработался некий ритм, и я связала семь рядов «резинкой два на два». Затем я перешла на обыкновенную платочную вязку и продолжила вывязывать свою носочную трубу. И она действительно была похожа на начало носка! Я просто не могла в это поверить. В ту ночь, ложась спать, я не положила телефон рядом с собой на подушку. А утром даже не смогла вспомнить, где его оставила. Роуэн мог бы слать мне сообщения всю ночь напролет, и я бы об этом ничего не узнала.

Когда телефон наконец нашелся, я набрала Либби.

— Ты ни за что и никогда не угадаешь, что я сейчас делаю! — заявила я.

— Трахаешься с дядей Боба?

— Либби!

— Извини.

— Ну сколько можно!

— Ладно, ладно, больше не буду.

— В общем, давай отгадывай заново.

— Варишь для нас варенье из ревеня? Нет, этим ты уж точно не занимаешься. Но вообще его сейчас все спрашивают, как раз время тепличного ревеня. — Она вздохнула. — Чертов магазин. Люди только и думают, что о еде. Неужели у них не бывает других радостей, кроме как наесться и жиреть, сидя перед теликом?

— У тебя все в порядке? — спросила я.

— Я опять по уши в дерьме. По уши. Собиралась тебе сегодня звонить. Ты занята в обед?

— Нет, а что?

— Я приеду. Встретимся в «Фогхорне», ладно? Заодно покажешь мне свое жилище.

— Договорились.

Либби не назвала точного времени нашей встречи «в обед», поэтому я отправилась в «Фогхорн» в 12.15, захватив с собой вязание, устроилась у огня и стала ждать ее там. Эндрю принес мне полпинты «Зверя» и розовую соломинку.

Смеясь, он помахал соломинкой у меня перед лицом.

— Мы все знаем, что у тебя множество талантов, — сказал он. — Но даже тебе не удастся пить и вязать одновременно! Поэтому вот тебе соломинка: когда тетя Айрис вязала, она пила через соломинку. Напивалась в усмерть, теряла повсюду свои спицы и орала матросские песни, а иногда могла просидеть так до самого рассвета. У нее, кажется, даже было несколько специальных вязальных песен, но она наверняка придумала их сама.

— Я читаю ее книгу, — сказала я. — Оттуда и узнала, как это делается.

Я продемонстрировала ему свой носок, который для постороннего взгляда, возможно, пока еще вовсе не был никаким носком. И все-таки я связала уже целых тридцать шесть рядов, и, по-моему, он постепенно становился на что-то похож. Я думала, что Эндрю краем глаза глянет на мое вязанье и сделает вид, что впечатлен, но вместо этого он наклонился ко мне поближе, снял с носа очки и аккуратно провел своими крупными пальцами по моей работе.

— Неплохо, — сказал он. — Не обращай внимания на неровности и пыль в пряже — все это уйдет после первой же стирки. Хорошая шерсть. Заказы принимаешь?

— Заказы? — я расхохоталась. — Да я еще даже до пятки не дошла. Это мой самый первый носок, и он станет последним, если я с ним не справлюсь. Впрочем, его всегда можно превратить в гетру.

— Нет ничего лучше, чем носки, сделанные своими руками, — сказал он. — Она всегда мне их вязала.

— Айрис?

— Да. Она полдеревни обеспечивала носками. После того как поносишь носки домашней вязки, покупных уже не захочешь. Это совершенно разные вещи.

— Знаешь что? — сказала я, прищурившись. — Если я довяжу эту пару — а на нее, предупреждаю, может уйти миллион лет, — следующую свяжу для тебя. В благодарность за домик и все остальное. Мне здесь очень хорошо живется, я даже не могу описать, насколько хорошо.

— Ну что ты, не стоит благодарности, — сказал он, возвращая на нос очки. — Я все время над тобой подшучиваю.

Я пожала плечами.

— Да ничего. Кстати, я тут собираюсь написать о книге Айрис в газету. Может, ты захочешь сказать об этом издателю?

Эндрю улыбнулся.

— Спасибо, старина. А вообще, чего это я? Кто же отказывается от вязаных носков? Свяжешь мне пару — и можешь пользоваться дровами бесплатно. Плюс — несколько бесплатных пинт «Зверя», то есть нет, много бесплатных пинт.

— Договорились!

Эндрю ушел за стойку мыть бокалы. А я продолжила вязать, пока полчаса спустя в дверях не появилась Либби с коробкой ревеня в руках.

— Ха-ха! — поприветствовала она меня.

— Ха-ха, — ответила я. — Ладно, я сварю варенье.

Она поставила ревень на край стола, подсела ко мне и сняла солнечные очки.

— Охренеть, ты вяжешь носок!

— Да.

— Черт возьми, кто тебя научил? У тебя завелась новая лучшая подруга?

— Ну что-то вроде того, только мертвая.

Я рассказала Либби про Айрис Гласс.

— А самое крутое — это то, что мне дали в газете колонку и я каждую неделю должна «тестировать» новое хобби. Вот в следующий номер собираюсь написать о вязании носков.

К нам подошел Эндрю и обратился к Либби:

— Она целыми днями сидит в доме, вяжет, шьет и что-то мастерит. Отвезите ее в ночной клуб или куда-нибудь еще, пока она окончательно не превратилась в старика-отшельника.

Он рассмеялся и спросил, чего ей налить.

— Того же, что у Мег, — ответила Либби. — Боюсь, для клубов мы уже староваты.

— Да ладно, я не настаиваю. Я и сам отшельник. Не вижу в этом ничего плохого. А что будете есть, уже решили? Только что привезли устриц, и еще у нас сегодня неплохая сайда.

Мы заказали и того и другого, и Либби внимательно рассмотрела мой носок, периодически ахая от изумления, потому что она увидела, что у меня и в самом деле получается именно носок, а не что-нибудь другое.

— Никто не учится вязать носки по книге, — приговаривала она. — Это слишком сложно!

— Люди учатся по книгам самым разным вещам, — не согласилась я. — Правда, в основном это бывают плохие вещи, а моя колонка будет о том, как научиться по книгам чему-нибудь хорошему — к примеру, вязать носки.

— Черт, ты ведь будешь как школьница с разными проектами, для которых надо идти в библиотеку и узнавать, как разжечь костер, или прибить полку, или сшить себе фартук.

— Совсем необязательно превращать это в скучный школьный проект.

— Я думаю, ты научилась вязать носки потому, что заказала это у космоса.

— Слушай, а ведь в самом деле! — я рассмеялась. — Заказала!

— Это единственное разумное объяснение.

Я внимательно посмотрела на Либби. Казалось, за то время, что мы не виделись, она постарела на несколько лет.

— У тебя все в порядке? — спросила я. — Ты выглядишь очень уставшей и даже какой-то бестелесной, извини за такую образность.

— А, это потому, что я забыла накрасить ресницы, — вздохнула она. — Я вернулась к Марку. Ну, по крайней мере мы снова спим.

— Черт. Как же так? Почему?

— Может, он моя судьба.

— Но ты ведь не веришь в судьбу.

— Зато Боб верит. Он сказал, что я его судьба.

— Ладно. Рассказывай все по порядку.

Либби снова вздохнула. Пока мы ели устриц и сайду с жареной свеклой и картофельным пюре, она ввела меня в курс дела.

— Я уже довольно давно почувствовала, словно в голове что-то отмерло. Такое ощущение, будто там внутри бетон или вата. Когда я пыталась о чем-нибудь подумать, ничего не получалось. И мне вдруг стало совершенно непонятно, о чем говорить с Бобом. С Марком я все время была так занята своей суетой — старалась всюду успеть, никуда не опоздать, и жизнь во мне прямо бурлила, понимаешь? Я чувствовала, что живу. А когда я осталась с Бобом, это казалось более нечестным, чем быть с Бобом и Марком одновременно. Раньше я делала вид, что люблю Боба — ну, знаешь, люблю его в том самом смысле, — а в действительности любила Марка. И когда Марка в нашем уравнении не стало, у меня осталась только эта притворная любовь к Бобу, с которой мне предстояло, очевидно, прожить до самой смерти. Я много думала об этом. Может, я просто пытаюсь найти себе оправдание. Но я вообще-то всерьез переживала, и у меня даже началось что-то вроде депрессии. Я никогда не понимала тебя, когда ты рассказывала про свои депрессии — когда чувствуешь, что нет вообще ничего важного и ни в чем не находишь никакого смысла. А теперь и со мной начало происходить то же самое. Чтобы поговорить о чем-нибудь с Бобом, мне нужно составлять четкий план нашего разговора и продумывать свои реплики — некоторые я даже записываю заранее. Но не очень-то помогает. Знаешь, это как в школе, когда у вас сдвоенный урок биологии с самым скучным учителем на свете, ты уже от одной мысли о том, что сегодня будет это мучение, начинаешь засыпать. Вот так я чувствую себя каждый раз, когда собираюсь поговорить с Бобом. Раньше я справлялась с этими беседами, представляя себя с Марком — ну, вспоминая, как мы встречались с ним в последний раз, или думая о том, как мы увидимся снова и что я надену. Я записывалась к парикмахеру и на маникюр ради Марка. А с Бобом я не чувствовала во всем этом никакой надобности. Я говорю ужасные вещи?

— Конечно, нет. Я прекрасно знаю это ощущение депрессии, о котором ты говоришь. В те моменты, когда мне было особенно плохо, я даже разговаривать ни с кем не могла. Мне просто нечего было сказать. Когда звонила мама и спрашивала, чем я занимаюсь, я даже не могла вспомнить чем.

— Точно, именно так все и было. И это ощущение распространялось и на всю мою остальную жизнь. Я целый день стою в магазине, и мне совершенно нечего хотеть, и даже вещи на витрине переставлять нет желания, пока не появятся покупатели. Я просто выхожу через черный ход и плачу, потому что слезы по крайней мере кажутся настоящими, в них есть какое-то чувство — будто в моей жизни действительно что-то происходит, даже если мне это только кажется. Я обнаружила, что по утрам, когда крашу ресницы, задаюсь вопросом, зачем я это делаю. Я вообще перестала понимать, зачем одеваться, идти куда-то, что-либо делать. Это, кажется, Дарвин говорил, что в мире все в той или иной степени происходит ради секса? А секс нужен для размножения. Какой смысл в моей жизни, если секс в ней есть, а никакого размножения нет? Не значит ли это, что все, что я делаю, бессмысленно?

— Я думаю, человеческому роду можно принести пользу и каким-нибудь другим способом — необязательно рожать младенцев, — сказала я.

— Но ведь от туши у меня на ресницах вряд ли есть польза человеческому роду? Я хочу сказать, какой смысл в том, что я крашу ресницы? — Либби вздохнула. — Какой смысл в том, чтобы быть привлекательной? Бедный Боб. И ведь нельзя сказать, что он такой уж прямо безумно скучный человек, просто я не испытываю к нему влечения, он мне неинтересен. Я постоянно принимаю ванну — лишь бы поменьше времени проводить с ним. Он тут на днях зашел в ванную комнату, когда я сидела в воде, просто зашел пописать, но потом ему захотелось остаться поболтать. И кончилось дело тем, что я разревелась и попросила его уйти — вот так, на пустом месте, просто потому, что мне было невыносимо находиться с ним в одном помещении даже десять минут, и я поверить не могла, что он посягнул на последний уголок в доме, где мне удавалось побыть одной, без него. И мне ну вообще не хотелось делать вид, будто комикс, который он только что прочитал, или песня, которую он разучивает, мне интересны. Я тебе говорила про его последнюю идею? Он решил, что нам надо создать группу. Хочет, чтобы мы через год или около того поехали на гастроли, — мы ведь говорили о том, чтобы куда-нибудь уехать, и вот он думает, что гастроли — отличный повод сняться с насиженного места. У меня голоса ни хрена нет, а он уверен, что я отлично пою! Говорит, у меня «интересный тембр». Мы пару раз порепетировали, и оба раза я мечтала о том, чтобы он нашел на мое место кого-нибудь другого, потому что оказалось, что петь для него и с ним — это куда хуже, чем петь просто для самой себя.

— Печальная история, — вздохнула я.

— Ага. Вдобавок ко всему мне приходится по-прежнему уходить куда-нибудь вечером по пятницам, потому что не могу же я вдруг заявить: «Ах да, кстати, я бросила свой книжный клуб». И вот я просто еду в Пейнтон и смотрю на море. Там мы впервые поцеловались с Марком. Когда я приехала туда во вторую пятницу, Марк тоже был там. Мы не разговаривали. Мы просто поехали к нему и занялись любовью. Я расплакалась и сказала, что это будет наша прощальная встреча, что иначе просто нельзя. Он сказал, что согласен на все, что бы я ему ни предложила. И даже не настаивал на том, чтобы я ушла от Боба. Я еще подумала: «Почему именно я?» В том смысле, что ведь Марк мог бы найти себе кого-нибудь получше и без мужа. В общем, все началось по новой, и у меня больше нет депрессии, но я не знаю, что делать.

— Тебе надо уйти от Боба, — сказала я совершенно неожиданно для себя самой.

— Ты серьезно?

— Да. То есть я не знаю. Ты должна сама принять это решение. Мне не стоило этого говорить.

— Вообще-то ты права. Мне надо от него уйти. Но я по-прежнему не уверена, что смогу. У меня вся жизнь завязана на Бобе: дом, работа. У вас-то с Кристофером не было ничего такого. Так что тебе наверняка было проще… Черт, что я говорю… Такое разве может быть просто?

— Честно говоря, Либ, я целых шесть лет думала о том, что мне надо от него уйти, и уверяла себя, что не смогу этого сделать. Говорила себе, что у меня мало денег и что, оставшись один, Кристофер не сможет оплачивать дом… Но все это как-то решается. Ты же знаешь, мы от многого отказались, чтобы быть вместе, и я не могла просто так взять и оставить его ни с чем после всего, что было. Я не признавалась себе, что с самого начала наши отношения строились вовсе не на том, что у нас было так много общего и что нам хотелось провести жизнь вместе. Мне просто хотелось с ним трахаться, и я готова была изломать жизни нескольких человек ради того, чтобы этого добиться. Если бы я призналась себе в том, что настоящая моя история — вот такая, то персонаж из меня вышел бы тот еще! Всегда можно найти миллион причин не расставаться с кем-нибудь. И многие из этих причин — твои запутанные представления о себе и о том, при каких обстоятельствах ты смогла бы ужиться хотя бы сама с собой.

— Может, я просто трусиха?

— Не думаю, что все так легко объясняется. Человек не может быть «просто» трусом.

— Но если бы люди расставались друг с другом каждый раз, когда им этого хочется, на свете вообще не осталось бы никаких отношений.

— Да, но если тебе хочется этого несколько лет подряд?

— Я не ожидала, что ты станешь давать мне советы, как поступить.

— Я сама этого от себя не ожидала. Но из того, что ты мне сейчас рассказала, вывод напрашивается сам собой. Я просто говорю тебе то, что от тебя же и услышала. Кроме того, все это несправедливо по отношению к Марку. Не говоря уже о Бобе.

— Я ужасный человек.

— Да нет же, дурочка! Ты прекрасный человек! Вот почему ты так нужна всем этим мужчинам. Просто ты немного запуталась и пытаешься найти правильный выход из положения. Я думала, что мне стоит остаться с Кристофером, несмотря на то что мы друг другу не подходим, потому что мне казалось, будто страсть можно как-то выработать с годами или научиться ей. Но невозможно просто взять и принять решение быть счастливой — и научиться страсти, по-моему, тоже нельзя. И к тому же, помнишь, мы с тобой уже как-то говорили о том, что никто не знает, какой он, этот «правильный выход».

— Да, но насколько важно мое счастье в этой общей схеме? В мире полно несчастных людей, и они просто берут и живут себе дальше. Мои проблемы по сравнению с их несчастьями — просто смех и ерунда. Вот если бы Боб был моим отцом-инвалидом, я бы не могла от него уйти и просто вынуждена была бы держаться. Я все пыталась внушить себе, что он — мой отец-инвалид, но из этого ничего не вышло.

Я рассмеялась:

— Неудивительно, что у вас не ладилось с сексом!

— Да уж, ха-ха.

— Ну и, кроме того, отцы-инвалиды не мешают людям влюбляться в кого им хочется.

— В телесериалах очень даже мешают.

— Да, но в телесериалах никто не будет против, если ты влюбишься. Разве не для того им нужны отцы-инвалиды? Они выполняют роль преграды на пути героя или героини. Просто очередная версия родителя, который хочет удержать тебя в родном гнезде, или выдать замуж, или заставить заняться семейным бизнесом. Когда у тебя есть такая преграда, ты просто обязана влюбиться, чтобы отец-инвалид смог жить своей жизнью и не полагаться во всем лишь на тебя одну.

— Да, это правда.

— А ваши отношения с Бобом — это совсем другое дело. Вам непременно нужно заниматься сексом, и ты не можешь любить никого другого.

Либби поднесла ладонь к губам и снова ее убрала.

— Господи боже, — прошептала она. — Ты права.

— Прости уж за прямоту.

— Господи, — повторила Либби. — Да нет же, наоборот мне все вдруг стало ясно. Теперь я точно это сделаю. Я от него уйду.

— В этом будет смысл. Как ты и хотела.

— Черт.

— Да.

— Значит, мое падение продолжается.

— Почему обязательно падение? Ты не можешь предугадать, что случится. Когда я уходила от Дрю к Кристоферу, я думала, что поступаю очень плохо, но после того как мы расстались, на Дрю посыпались отличные роли, и он начал встречаться с Розой Купер. Она всегда ему нравилась, и все сложилось самым лучшим образом, ну по крайней мере на какое-то время… А я в результате застряла тут в Дартмуте с Кристофером, как кролик, угодивший в ловушку…

У Ви была одна любимая народная сказка — про кролика, который попался в ловушку. Приходит койот и спрашивает у кролика, что он делает и почему сидит здесь. Кролик рассказывает, что фермер был так недоволен тем, что он отказывался есть вместе с ним дыни, что посадил его в эту ловушку и теперь будет заставлять его есть вместе с ним курицу. Койот выпускает кролика из ловушки и сам забирается на его место, потому что ему хочется поесть вместе с фермером курицу. Когда приходит фермер, он, конечно же, пристреливает койота. Это была не совсем история без истории. Это была в каком-то смысле вполне традиционная сказка со всеми видами перестановок (койот из свободного превращается в плененного; кролик из обманутого превращается в обманщика, и так далее), которые приносят слушателю удовлетворение просто потому, что кролик, существо более слабое и изобретательное, побеждает койота — персонажа сильного, но глупого. Однако в реальной жизни сила и глупость чаще всего побеждают, а кролики не разговаривают.

Либби покраснела и опустила глаза.

— Твою мать, — бормотала она. — Про Розу-то я совсем забыла. Черт, Мег, прости! Я знаю, что ты ее терпеть не могла, но ведь она была твоей самой давней подругой, да? Я тупая свинья, думаю только о себе!

— Ничего страшного, — успокоила я ее. — Ты права, я и в самом деле ее терпеть не могла.

— Но ты ведь не рада, что она умерла?

— Нет, конечно.

Мы молча допили свои коктейли, и, когда Эндрю подошел к нам, я настояла на том, чтобы мы расплатились. Либби ухватилась за свою коробку с ревенем.

— Вообще-то ты совсем не обязана варить варенье, — сказала она. — Я пошутила.

— Нет-нет, я сварю. Мне хочется.

— Мне так стыдно из-за всего. Можно я посмотрю на твой дом?

Когда Либби ушла, за окном стемнело, и начался дождь. Я устроилась поудобнее на диване перед камином и продолжила вязать носок, прислушиваясь к плевкам и шипению дров в огне и к ленивым перекатам волн. Вскоре я поймала ритм своего будущего носка, так что могла одновременно вязать и думать о разных посторонних вещах, и мысли разлетались брызгами в такт дождю. В какой-то момент я представила себя с Роуэном, и цвета вдруг собрались в моем сознании в неожиданную радугу. Я вообразила, как мы с ним идем по пляжу и я заставляю его пообещать мне — поклясться жизнью, — что, как только он меня разлюбит, он уйдет. Не через год, не через семь и не через тридцать лет, а как только поймет, что это произошло. Но вообще-то я не могла представить себе, как мы с Роуэном идем по пляжу. Какой там пляж — я даже толком не могла представить себе, как мы с ним пьем чай у меня в домике. Не могла представить, как мы вместе садимся на поезд, или читаем по очереди страницу с обзорами в газете, или он идет выгуливать Бешу, потому что у меня разболелась голова. Не могла представить, как лезу в кошелек в поисках пятидесяти пенсов, а он автоматически роется у себя в кармане или кошельке, если я так и не нахожу нужной монеты. Прежде, чем разлюбить, ему нужно было вообще-то меня полюбить. У радуги должен быть не только конец, но и начало, и мне не удавалось отчетливо вообразить себе ни того ни другого.

Мрак на улице так и не рассеялся, и около четырех часов я повела Бешу на прогулку по пляжу. Волны намыли полосу пугающе красных водорослей, похожих на содранные кровяные коросты. Беша нашла выброшенный морем искореженный кусок древесины и притащила его мне. Она опустилась на передние лапы, приподняв заднюю половину туловища, и бешено замахала хвостом. Это было кодовое обозначение фразы «брось палку». Я подумала о том, как много у нас с ней способов понимать друг друга. Я умела распознать ее сигналы «Я хочу есть», «Я хочу пить», «Я хочу поиграть», «Я не хочу играть» и так далее. А она улавливала связь между магазинными сумками и угощением и поэтому засовывала морду в каждый продуктовый пакет, который попадался ей на глаза. Еще она угадывала связь между приемом ванны и ее ежегодной поездкой к французскому ветеринару, который всегда давал ей много печенья, после чего осматривал ее шерсть, приговаривая: «А теперь посмотрим, не живет ли кто-нибудь на тебе», и под конец делал ей прививки. Она знала, что большие картонные коробки означают переезд. Она знала, что звон колокольчика может говорить о наличии котенка, привязанного к этому колокольчику, и что звук торопливых шагов и шуршание конвертов означают приближение почтальона. Ей было почти восемь. Это означало, что через несколько лет, когда мне будет уже за сорок, я останусь совсем одна: несчастная старая дева с тысячей разных хобби. К тому времени у меня уже будет не одна сотня пар носков, связанных моими руками. Да что же это со мной? Ведь не может быть, чтобы вся моя жизнь свелась только к этому! Я попыталась представить себе множество хороших романов, интересные диски и прекрасные обеды с друзьями, и Бешу, которая все живет и живет. Но было уже слишком поздно. Я услышала, как выдыхаю воздух короткими тоненькими струйками, и через несколько секунд поняла, что плачу. Да что же это со мной? У меня есть колонка в газете, есть друзья и даже прорисовывается план для нового романа. Деньги у меня тоже есть, и домик у моря.

Вернувшись домой, я хотела сразу лечь спать, чтобы, проснувшись, уже не чувствовать себя такой несчастной, но, как только я поднялась на второй этаж, зазвонил телефон. Это был Тим.

— Алло? — сказал он. — Мег?

Слышно было, как вокруг него воет ветер и льет дождь.

— Как у вас дела? — спросила я.

— Хейди сказала, что вы звонили. Это по поводу книги?

— Ой… Нет, к сожалению. Редколлегия собирается только в пятницу, я сразу позвоню, как только что-нибудь станет известно. Просто я хотела… да, в общем, ничего особенного. Хотела узнать, отправились ли вы уже на поиски Зверя. И все ли у вас в порядке.

— Здесь такая бодрящая атмосфера, — сказал он. — Просто волшебная.

— Зверь не показывался?

В трубке во время моего вопроса яростно завыл ветер.

— Что вы говорите? — переспросил Тим.

Я повторила вопрос и из его прерывавшегося плохой связью и ветром ответа смогла разобрать, что он каждые несколько дней снимается с места и разбивает лагерь там, где, как сообщается, снова видели Зверя, но старается придерживаться первоначально задуманного им маршрута. И все-таки Зверь всегда на один день его опережает. Тим находит новое место, ставит палатку, потом находит местный паб или трактир, и там ему рассказывают, что прошлой ночью слышали ужасный вой, а наутро обнаружили, что пропал мешок картошки, — или что-нибудь еще в том же духе. Но на следующую ночь все было тихо, и в этом новом месте от Зверя оставалось лишь несколько следов и огромная куча дерьма. Тим полагал, что Зверь движется вдоль русла реки Дарт, но он не был в этом уверен.

— А еще тут происходят вещи, о которых никто не говорит, — добавил он.

— Какие такие вещи?

— Я познакомился с одной женщиной в Дартмуте, ее зовут Маргарет, и она заставила меня поклясться, что я никому не расскажу о том, что она видела.

— И что же она видела?

Тим на секунду задумался и сказал:

— Зверя. У нее в спальне, ровно в полночь.

— Правда?

— Он просто стоял рядом с ее кроватью, тяжело дышал и смотрел, как она спит. Двери в доме были заперты, окна закрыты. Я все это записал.

В трубке снова раздался шум ветра, и сигнал на секунду пропал. Когда связь наладилась, я спросила:

— А что вы будете делать, если его увидите?

— У меня есть ружье, — ответил он. — Один мой товарищ фермер. Он одолжил мне ружье, только никому не говорите. Вообще-то мне совсем не хочется в него стрелять. Я хочу просто увидеть, какой он. Но все же береженого бог бережет.

— Я только не знаю, каким образом это может помочь вашей книге, — сказала я.

— В смысле?

— Ну ведь в книге Зверь оказывается ненастоящим.

— Почему?

— Потому что это формула книг Зеба Росса. Мы ведь об этом разговаривали. И это указано в вашей заявке в издательство.

— Да, но ведь если окажется, что Зверь настоящий, роман от этого только выиграет, правда? Если, конечно, я смогу доказать, что он действительно существует.

— Художественная книга от этого не выиграет. Особенно если это роман Зеба Росса. Вы ведь помните, что книги должны быть реалистичны, в том смысле, что каждому загадочному явлению в них должно находиться рациональное объяснение.

— Да, но если это не реалистичное явление?

— Тогда о нем нужно написать философскую книгу или что-нибудь еще. Романы Зеба Росса не слишком подходят для того, чтобы поднимать вопросы реальности всего сущего. Такие книги должны сделать окружающий мир понятным для подростков. В них должна быть хорошая история.

— Я не уверен, что знаю, что такое хорошая история.

— Ну, в этом мы с вами похожи. Я прекрасно вас понимаю, можете мне поверить. Но то, что допустимо в научно-популярной литературе, совершенно непозволительно в романах художественных. Например, если какой-то персонаж в вашем романе встретит инопланетян, ближе к концу должно выясниться, что этот персонаж ошибся или кто-то его обдурил. Иначе вам пришлось бы переносить действие книги в другую реальность — в будущее или в параллельную вселенную. Потому что инопланетяне не вписываются в современное представление о реальности. Но вот если бы вы были ученым, вы могли бы написать об инопланетянах целую книгу, и никому не показалось бы это странным. Ну то есть кому-нибудь, может, и показалось бы, но… Послушайте, вы все еще хотите, чтобы мы обсудили ваше предложение на встрече редколлегии в пятницу?

Тим молчал.

— Тим? — позвала я. — Вы здесь?

— Вы хотите отказаться от моего предложения из-за того, что я отправился на поиски Зверя?

— Да нет же! Я всего лишь говорю, что, если вы хотите написать совсем другую книгу, еще не поздно забрать вашу заявку из «Орб букс». В конце концов, они не единственные издатели на свете.

— Но они ведь уже почти согласились это напечатать. У меня еще никогда не было такой возможности.

— Да, я понимаю, и поэтому…

— Поэтому мне надо сдаться и вернуться домой? Но я не могу сейчас все бросить. Завтра мне будут звонить из «Тотнес таймс» и брать у меня интервью. А на следующей неделе приезжает этот американский писатель. Он хочет включить подробности моего героического путешествия в какую-то антологию. Он очень заинтересовался тем, как я это делаю — ну, что путешествую с палаткой, ем зимние опята и сморчки, когда удается их найти…

— А как зовут этого писателя?

— Я не помню, но он довольно известный.

— Келси Ньюман?

— Вроде бы это имя мне знакомо. Он приезжает в Тотнес на следующей неделе с лекцией.

— Да, я на нее иду. Это наверняка он. Он мог бы вам пригодиться. Спросите у него, как вам поступить со Зверем.

— Да, пожалуй, спрошу. В любом случае теперь я уже не могу все бросить.

— Я и не говорю, что нужно все бросить. Но если вы не найдете Зверя, это может пойти на пользу книге. Просто не расстраивайтесь слишком сильно, если вам так и не удастся его увидеть. А если вы все-таки встретитесь, пожалуйста, будьте осторожнее с оружием.

Я почувствовала, что выхожу за рамки своей роли потенциального выпускающего редактора книги.

— Просто будьте осторожны, — еще раз сказала я.

— Вы совсем как моя жена, — усмехнулся Тим.

— Точно. Извините. В общем, я сообщу вам о том, что решат в пятницу.

Следующий день выдался ясный и безветренный. Воздух в доме был не таким уж холодным, чтобы разводить огонь, но Беша считала иначе. Сидеть на диване и вязать носок было трудно, потому что через равные промежутки времени она пристально смотрела на меня, после чего подходила к камину и переводила многозначительный взгляд с моего лица на него. В какой-то момент она даже толкнула лапой коробок со спичками так, что он перевернулся и стукнулся об пол. История с электрообогревателем обрела новую форму.

В конце концов я сдалась и отложила вязание. Усевшись за новый кухонный стол, я ответила на несколько электронных писем, а потом повела Бешу на долгую прогулку под чуть греющим солнышком. Я увидела, что из-за Старт-Пойнт надвигаются темные тучи, и, едва мы успели вернуться домой, как начался дождь. Беша взялась за свою кожаную косточку, а я принялась готовить ревеневое варенье, прислушиваясь, как дождь за окном превращается в град и потом обратно в дождь. Как только я разложила варенье по банкам, завибрировал телефон. Пришло сообщение от Роуэна: «Можно заехать посмотреть на твой корабль в пять? Надеюсь, у тебя все хорошо». В пять? Я посмотрела на кухонные часы. Было уже почти три. Я ведь не успею подготовиться! А с другой стороны, каким образом я собралась готовиться? Мы были всего-навсего два человека, как говорил Толстой, два «случайно слепившихся комочка чего-то», которые окажутся вместе в одной комнате. Вот и все.

Беша выбралась из корзины, потянулась, подошла и помахала хвостом, а потом дважды обошла вокруг меня и направилась к своей миске, чтобы достать оттуда недоеденный корм. С кормом в зубах она потопала в гостиную.

— Беша, — двинулась я за ней следом. — Я очень тебя прошу, не пачкай сегодня ковер крошками от корма, а? У нас будет гость.

Но чем настойчивее я просила ее не устраивать беспорядок, тем больше она веселилась, и кончилось все тем, что корм был разбросан по всему ковру, и к крошкам добавилась еще Бешина шерсть, и я тоже оказалась на ковре — каталась там вместе с Бешей и щекотала ей брюхо.

— Надо тебя причесать, — решила я наконец. — И сменить постельное белье — так, на всякий случай. А еще надо вымыть ванную и кухню. Принять ванну и помыть голову. Я ничего не успею, и все из-за тебя! Не знаю уж, почему из-за тебя, но это так, глупая собака!

Беше это обвинение понравилось, и когда я наконец поднялась, чтобы залечь в ванну, Беша была причесана и мирно спала на диване, и весь корм был уже не на ней, а на мне.

— Карты Таро? — спросил Роуэн, войдя в гостиную. Они так с тех пор и лежали на письменном столе у окна.

— Это длинная история, — ответила я и не узнала собственного голоса. Я говорила как диктор на радио, а смех мой звучал так, будто я приложила ко рту пустую консервную банку.

— Налить тебе бокал вина? — спросила я все тем же неестественным голосом. — Или чашку чая? Или чего-нибудь еще?

— Я бы с удовольствием выпил вина.

Когда я вернулась с бокалами, он сидел на диване и рассматривал карты.

— Никогда бы не подумал, что ты гадаешь на картах, — сказал он.

Я протянула ему бокал с ширазом, который на днях купила у Эндрю, и села, по-турецки скрестив ноги, на другом конце дивана.

— Не беспокойся, я не гадаю, — сказала я. — Это было исследование. Для статьи.

— Которую напечатали в воскресной газете? Я как раз хотел тебе сказать, мне она очень понравилась.

— Спасибо.

— Но там вроде бы не было ничего про карты Таро?

— Не было.

— Так что же?..

Я вздохнула.

— Мне поручили написать статью, которая бы разоблачала книги из разряда нью-эйдж, и сделать это, честно говоря, не так уж сложно, когда заглядываешь в эти книги и видишь, о чем они. Редактор прислал мне целый мешок книг обо всем на свете, от космических заказов до знакомства со своим духом-хранителем. И среди этих книг обнаружилось несколько таких, которые… Даже не знаю, как правильно описать. По собственной воле я бы никогда не стала их читать, но вообще они оказались не такими уж ужасными. Сначала я хотела написать статью на основе именно этих книг — ну просто потому, что читать их было не так мучительно, как остальные. Но это был не самый интересный материал. Предполагалось, что статья будет историей обо мне самой, что я испытаю эти книги на себе, но в итоге я не стала этого делать. Идея заключалась в том, что я должна была погадать себе на картах Таро, а потом пойти и сделать нечто нелепое, исходя из того, что сказали бы мне карты. Ну и после этого написать о том, как невообразимо глуп был их совет. Но на самом деле совет показался мне очень даже дельным. И зачем я все это тебе рассказываю? Будешь теперь считать меня чокнутой.

— Не буду. Это очень хорошая колода. Я рад, что ее переиздали. Ты знаешь, кто ее автор?

Я помотала головой.

— Пожалуй, нет. К колоде прилагалась карточка с информацией, но я не помню, что там было написано. Кажется, какой-то спиритуалист?

— Артур Эдвард Уайт? Да, он их заказал, а нарисовала их женщина по имени Памела Колман Смит, которая родилась, я полагаю, в конце XIX века в Англии, а выросла на Ямайке. Она иллюстрировала Йейтса, и она нарисовала паука Ананси в книжках ямайского фольклора. Все нововведения, которые появились в колоде, были придуманы ею. Даже идея о том, чтобы проиллюстрировать все карты, а не только карты старших арканов, принадлежала ей. Она умерла в нищете и безвестности и почти в полном одиночестве, если не считать женщины-компаньонки.

Он рассмеялся.

— Извини! Я иногда чувствую себя говорящей энциклопедией. Лиз все время меня за это пилит.

— Похоже, ты знаешь о Таро куда больше, чем я.

— Да, — он посмотрел на бокал вина так, будто у него в руках был хрустальный шар, и ему совсем не понравилось, что этот шар ему предсказывает. — Да, я с Таро знаком не понаслышке.

— Ты гадаешь на картах?!

— Ну, что-то вроде того, — сказал он. — Но это было всего одно лето в моей жизни. Ты тогда, наверное, еще даже не родилась.

Я закатила глаза.

— Я родилась в шестьдесят девятом!

— Ну, а это было… — он наморщил лоб. — Наверное, это был семидесятый. Значит, ты едва успела родиться. Мне было примерно двадцать два, и я отправился путешествовать автостопом по Европе со своей первой девушкой. Мы решили, что проведем лето вот так, а потом вернемся в Кембридж поступать в аспирантуру. О, как же четко были распланированы тогда наши жизни! Мы все продумали заранее, и от плана нельзя было отступать ни на шаг. Ей, видимо, показалось, что мы слишком сильно связали себя обязательствами, поэтому она бросила меня где-то во Франции, и в результате в Испанию и Италию я поехал уже один. В Италии меня подобрал автобус хиппи, и я некоторое время прожил на пляже с группой корнуэльских музыкантов. Там я выучился играть на гитаре. Меня научила одна девушка, ее звали Мэйзи. Сначала она помогла мне овладеть игрой на гитаре, а потом как-то раз поздним вечером мы сидели с ней на пляже, и она обучила меня Таро. Она была… Не хочется тебе об этом говорить, но она была очень похожа на тебя. Версия конца шестидесятых. Двадцатидвухлетняя версия. С длинными волосами, голубыми глазами и густыми бровями. Она стала первой женщиной, которую я по-настоящему полюбил. Извини, захотелось тебе о Ней рассказать — ты не против?

— Почему я должна быть против? — Я улыбнулась. — Я не против того, что ты считаешь мои брови густыми.

Он рассмеялся.

— У тебя прекрасные брови.

Он снова посмотрел на карты и переложил колоду в левую руку, а правой поднес к губам бокал. Он сделал глоток, потом отхлебнул из бокала еще немного и сделал еще один. И опять посмотрел на колоду.

— Она чуть не умерла. Господи, как странно все это вспоминать. Я не думал о Мэйзи много лет. И о картах Таро тоже — я и не предполагал, что когда-нибудь еще буду держать их в руках. Но я чувствую удивительное умиротворение, глядя на эту колоду. Нахлынуло столько воспоминаний. Надеюсь, ты не против.

Я все никак не могла понять, почему Роуэн постоянно спрашивает, не против ли я, но вдруг поняла, что Лиз, вероятно, была против чуть ли не всего, что он делал: точно так же Кристофер был против всего, что делала я. Видимо, это особенность большинства длительных отношений: в какой-то момент ты понимаешь, что остался один на один с человеком, который постоянно против всего, что ты делаешь.

— Что случилось с Мэйзи? — спросила я. — Почему она чуть не умерла?

Он прикусил губу.

— Ее едва не убили карты Таро — точнее, одна карта. Звучит безумно, а? Она неделю провела в коме.

— О боже. Как же это произошло?

— Когда я познакомился с Мэйзи, она только начинала гадать туристам, чтобы немного подзаработать. У меня в Испании закончились деньги, и поскольку на гитаре я играл пока недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к музыкантам, я научился плести фенечки из разноцветных ниток и продавал их, разложив на газете прямо на земле, а Мэйзи сидела рядом и гадала на картах. В душе она была одиночкой, и путешествовать с шумной толпой ей порядком поднадоело. Я тоже успел устать от большой компании. И вот мы отправились вдвоем вдоль по побережью, с рюкзаками и ее дорожным карточным столом. По пути мы останавливались в деревнях, и она гадала местным жителям. Первое время я чувствовал себя бесполезным: я не говорил по-итальянски и кроме выручки от своих плетеных браслетиков, больше ничем не мог пополнить наш скудный заработок путешественников. К тому же плести их нужно было долго, а стоили они гроши. Сидя рядом с Мэйзи и наблюдая за тем, как она гадала, я многому научился. Оказалось, что я быстро улавливаю суть этой науки. Ты, наверное, заметила, что я легко запоминаю исторические подробности — особенно те, которые касаются людей. Воспользовавшись этой способностью — ну и еще всем, что я узнал, когда учился в университете, — я тоже начал гадать на картах. Когда Колесница выпадала женщине, я представлял себе Боудикку, когда она выпадала мужчине, представлял себе Цезаря. Я умел разглядеть архетипические элементы в каждой карте, вспоминая всевозможные исторические ситуации, которые можно было с этой картой связать. В результате я стал видеть в каждой карте столько всего, что это было просто удивительно и не похоже ни на одно занятие, которое я знал прежде. Наверное, особое очарование картам придавало то, что я был влюблен, и это наполняло меня энергией. С тех пор я не чувствовал себя так долгие годы. — Он вздохнул. — Вскоре я стал гадать людям сам, и несколько недель мы с Мэйзи только об этом и говорили. Благодаря картам между нами возникла какая-то особая связь. Если нам нужно было поговорить о ясности и цели, мы обсуждали Туз Мечей. Если разговор заходил о принятии решения, мы брались за карту Правосудие. Гадание удавалось мне все лучше и лучше — как и игра на старой гитаре, которую я подобрал где-то в Генуе. Мы путешествовали и путешествовали, разыскивали сообщества англоговорящих людей, которым можно было рассказать с помощью карт о многом, а не обходиться фразами типа «ты иметь проблема с мужем». Мы переправились на одной лодке на Сицилию, а оттуда на другой — на Мальту. Мы хотели странствовать все дальше и дальше и добраться до Африки, а может, даже обойти вместе весь мир. Я решил не возвращаться в Кембридж. Это было волшебное время. Мы мылись в море и спали прямо на пляже. Однажды мы отправились на лодке с Мальты на остров Гозо — там обитала коммуна, о которой мы были наслышаны: бунтари со всего мира готовили революцию, чтобы освободить жителей Мальты и Гозо от британского господства. Пожалуй, это было самое счастливое время в моей жизни. Мы пили местное вино, курили гашиш, говорили о политике и гадали на картах. Хотя многие коммунисты, конечно же, говорили, что Таро — это упадничество и мещанство.

— Так что же случилось с Мэйзи? — не выдержала я.

Роуэн снова вздохнул и сделал большой глоток вина.

— К нам должна была приехать ее сестра — она хотела повидаться с Мэйзи и заодно немного пожить в коммуне. Мы написали ей с просьбой привезти кое-что из вещей. Нам нужны были нитки и иголки, писчая бумага, карандаши и ручки, записи Боба Дилана — и новая колода карт Таро. В то время купить карты Таро было не так-то просто, хотя я свою колоду раздобыл в Италии. А вот у Мэйзи карты совсем истрепались. Попросить привезти антисептиков или еще каких-нибудь вещей, о которых позаботились бы взрослые люди, нам в голову не пришло. Мы были молоды и не собирались умирать. Тем более от такой ерундовой вещи, как сепсис.

— Так вот что произошло? У нее было заражение крови?

Он кивнул.

— Да. Лиз, ее сестра, привезла из дома дурные вести. Мэйзи была расстроена и попросила меня погадать ей. Мы почти никогда не гадали друг другу, потому что это казалось нам странной затеей, но в тот раз она уговорила меня это сделать. Мы взяли ее новые карты. Она была Вопрошающим — то есть тем, кому гадают, — и поэтому должна была сама перетасовать колоду. Карты были новые, а она привыкла к своим старым — и вот, тасуя, она слегка порезала одной из карт мизинец. Мы не обратили на это особого внимания. Но когда карты были разложены, мы оба поняли, что видим совершенно ужасную картину. — Он нахмурился. — К этому времени мы погрузились в толкование карт настолько глубоко, что улавливали мельчайшие оттенки их значений — по крайней мере, нам так казалось. В Таро карта Смерть не означает смерти. Она может символизировать, например, начало чего-то нового. И все-таки, как бы много ты ни знал о Таро, всегда ужасно видеть Смерть среди главных карт разложенного тобою узора. По-моему, Смерть выпала второй, она была так называемой перекрестной картой, которой накрывают первую. Так вот эта вторая оказалась Смертью, а чуть позже выпали еще Тройка Мечей и Девятка Мечей. Больше я ничего не помню, но, кажется, на выходе оказалась Шестерка Мечей. Это было ужасно. Мэйзи решила, что на ней лежит проклятье — хотя в отличие от многих она прекрасно знала, что карты работают совсем не так, что они не предсказывают будущее, а указывают лишь на настоящее, — она впала в депрессию. Когда рана на пальце воспалилась, она не стала ничего с этим делать. Я не сразу это заметил, а когда заметил, было слишком поздно, и у нее уже началось заражение крови. Она потеряла сознание на лодке, в которой мы плыли обратно на Мальту, в больницу. И был момент, когда мне показалось, что она умрет.