Я прикусила губу.

— Но ведь это ненастоящее волшебство, да?

— А тут уж как посмотреть. Тебе нужно понять, что хорошее волшебство всегда привносит в мир гармонию, а не беспорядок. И еще ты должна свыкнуться с мыслью, что волшебство никогда не проходит бесследно. Ты понимаешь, о чем я?

Я помотала головой.

— Вы хотите сказать, что из-за волшебства можно попасть в беду?

— Когда творишь чудеса, всегда имеешь дело с перенаправлением энергии. Можно послать огромный поток исцеляющей энергии очень больному человеку, а можно просто вышить счастливый знак на лоскутном одеяле, которое делаешь для друга. Но ко всем этим вещам надо относиться с одинаковой ответственностью, потому что, перенаправляя энергию куда-либо, ты ее откуда-то забираешь. Обращайся за помощью к духам подземного мира — феям, или к духам Средиземья, или к высшим духам, кружащим среди звезд. Когда тебе понадобится, скажем, вылечить больного кота, обратись к правителям Средиземья, а для того, чтобы понять значение увиденного тобой сна, позови какую-нибудь фею. Некоторые люди полагают, что все эти волшебные существа действительно живут среди нас. Другие же думают, что духи эти — проявление некоей энергии, суть которой мы можем постичь лишь метафорически — в форме историй и картинок. Так или иначе, когда обращаешься за помощью к феям, всегда нужно сделать что-нибудь взамен. Покормить птиц в саду или посадить цветы. Феи любят природу. Они стали так редко появляться в нашем мире потому, что мы причинили миру природы слишком много зла. Ну а если ты не выполнишь обещания… Что ж, я скажу лишь, что творить так называемые чудеса, перенаправляя энергию, дело нехитрое, но всегда надо помнить о последствиях.

Он нахмурился, но тут же снова улыбнулся.

— И заговорил же я тебя. Ты, наверное, уже и не слушаешь? Бетани говорила мне, что ты еще слишком мала. Наверное, она была права.

Я помотала головой.

— Ничего подобного! — возмутилась я, хотя и сама вообще-то начинала беспокоиться по этому поводу. У меня уже было кое-какое представление о том, что такое «последствия». Так взрослые называли всякие ужасные вещи: к примеру, ожог, который тебе обеспечен, если будешь играть со спичками, или опасность попасть под машину, если захочешь перейти улицу в неположенном месте. Еще «последствием» считалось любое наказание, когда ребенка отправляли к себе в комнату, или били, или заставляли писать в тетради какое-нибудь слово сто строчек подряд. Короче говоря, в связи с тем что у волшебства обязательно должны были быть последствия, мысль о нем уже не казалась мне столь привлекательной. И обижать фей, которые живут где-то там под землей, мне тоже совсем не хотелось. А что если я забуду сделать то, что обещала, а они возьмут да и заявятся ко мне посреди ночи?

— И еще, — продолжил Роберт. — Все, что ни сделаешь, вернется к тебе трижды. Иначе говоря, если ты сотворишь какое-нибудь чудо, то получишь в ответ такое же чудо, но в троекратном размере. Проблема только в том, что не всегда знаешь, доброе дело делаешь или нет. Волшебство нельзя четко разделить на хорошее и плохое, и поэтому всегда есть вероятность ошибиться. В общем, все это непросто. Если не быть осторожным, можно такого нагородить! Когда работаешь с большим количеством энергии и вдруг обнаруживаешь, что не знаешь, как направить ее в нужное русло, вокруг тебя могут наплодиться самые разные духи, упыри и прочие потусторонние существа. Попадать в такие ситуации неприятно, потому что кому-то более могущественному приходится все за тебя исправлять.

За окном послышался крик совы, и у меня вдруг скрутило живот: будто там внутри кто-то насухо выжал губку для мытья посуды. Я выглянула в окно и увидела, что солнце уже садится. С каждым днем это случалось все раньше и раньше.

— Мне пора домой, — выдохнула я.

Он рассмеялся.

— Бедняжка, я тебя напугал! Да, пожалуй, ты все-таки еще слишком мала. Но у тебя есть способности, я в этом не сомневаюсь. Может, когда-нибудь, когда ты станешь постарше… Ведь ты еще приедешь сюда на каникулах? Бетани хотела бы увидеть тебя снова.

— Не знаю.

— Ну что ж, если когда-нибудь окажешься в наших краях, заходи!

И Роберт начал набивать свою трубку.

— Может, напоследок предскажете мое будущее? — спросила я, чувствуя, что мне до слез не хочется уходить. — Вы ведь обещали!

Каникулы заканчивались, и я знала, что в лесной дом больше не попаду, а ведь я, трусиха, волшебству так и не научилась. Мне хотелось передумать, но было уже слишком поздно. А моя семья сюда возвращаться не собиралась — я это знала. Мама была недовольна сыростью в доме, а отец говорил, что до этих мест очень долго добираться. Я вдруг поняла, что буду скучать по Роберту и Бетани и их необычной жизни.

Роберт все еще стоял у кухонной раковины. Он положил трубку на стол, повернулся к окну и с минуту смотрел в него. Когда он снова повернулся ко мне, глаза его светились пугающе ярким зеленым цветом, и выражение лица было незнакомым. Раньше он всегда напоминал мне мудрое старое дерево. А теперь его черты стали острыми, точно камни, выглядывающие из клокочущих волн. Он словно впал в транс.

— Ты никогда не закончишь начатого, — сказал он будто не своим голосом. — Ты никогда не одолеешь чудовище. И в конце ты так ни к чему и не придешь.

Я знала, что этот день будет точно таким же, как и все остальные. Правда, из-за очереди на паром начался он позже, чем обычно. Как правило, успев выгулять Бешу, до Торбея я добиралась где-то к десяти с небольшим, а сегодня стрелка на часах уже подбиралась к одиннадцати, а я все еще была в пути. С другой стороны, это был не самый плохой вариант: иногда в дороге у меня перегревался радиатор, и приходилось останавливаться, чтобы залить в него антифриз, и тогда я приезжала еще позже. До перерыва на обед мне удавалось поработать всего час, а то и меньше, если приходило много писем. Утренняя работа автоматически переносилась на «после обеда», и спустя некоторое время, управившись наконец с делами, начатыми с утра, и решив всякие административные вопросы, связанные с «Орб букс», я вдруг обнаруживала, что пришло время ехать в супермаркет, а потом — домой. Ну и как написать роман, если у меня совершенно нет на это времени? Неужели нельзя жить иначе? Когда я дописывала вторую половину любой из своих заказных книг, время перло на меня буквально отовсюду, даже из самых темных углов! Утром перед прогулкой с Бешей я писала не менее пятисот слов прямо за кухонным столом, я записывала кучу всего за обедом, подчас я продолжала писать даже в очереди в супермаркете, пользуясь крошечной клавиатурой на мобильнике. Однажды я выдала семь тысяч слов за один день. Но сегодня было понятно, что я вряд ли смогу всерьез поработать над романом. К тому же меня ждала рецензия на книгу.

Сельские пейзажи за окном автомобиля казались слишком яркими в холодных лучах февральского солнца. Я ехала через Торбей и, поставив громкость приемника на минимум, размышляла над тем, с чего лучше начать рецензию. Оскару нравилось, когда я разносила книги в пух и прах, и я почти не сомневалась в том, что он нарочно давал мне такие романы, которые наверняка должны были меня взбесить. Именно поэтому я и решила оторваться с «Искусством жить вечно» по полной программе, только вот еще не придумала как. Мишень была какая-то уж больно незащищенная. Я подумала, что можно написать что-то вроде «Постоянные читатели уже знают, что проблемой вечности меня лучше не провоцировать», но это было бы уже чистой воды выпендрежем. Я, конечно, работала для этой газеты уже достаточно давно, чтобы можно было иногда переходить на рецензии от первого лица, но ведь всему есть предел. Может, лучше написать, что каждый раз, когда люди начинают вмешиваться в природные процессы, ничего хорошего из этого не выходит, а когда они лезут в вопросы бесконечности — это, уж извините, вообще бесконечно провальная затея. Существовала еще поэма Теннисона о древнегреческом персонаже Тифоне, возлюбленном Эос, богини зари. Тифону была дарована вечная жизнь, чтобы он мог всегда любить Эос, но тот, кто преподнес Тифону такой подарок, не подумал присовокупить к нему вечную молодость. В итоге Тифон был обречен на вечную старость и дряхлость. Вот как начинается поэма:



Леса гниют, гниют и облетают,
И тучи, плача, ливнями исходят,
Устав пахать, ложится в землю пахарь,
Пресытясь небом, умирает лебедь.
И лишь меня жестокое бессмертье
Снедает: медленно я увядаю
В твоих объятьях на краю вселенной…[15]



Может, так и начать рецензию? Нет, пожалуй, и это не годится.

В бесконечной вселенной Ньюмана будет время на то, чтобы написать бесчисленное количество романов и прочитать все книги, которые я когда-либо начинала, и даже те, за которые еще не бралась. Но кому будет интересна беллетристика? Романы нужны нам только потому, что мы смертны. По радио начался выпуск новостей, и я сделала звук погромче. Исследование показало, что прозак, который принимают сорок миллионов человек, включая моего брата Тоби, всегда действовал лишь как плацебо. Проезжая мимо Морского центра, я снова подумала о Роуэне. «Медленно я увядаю в твоих объятьях». Даже если бы мы оба были одиноки, он все равно слишком стар для меня. Хорошо, что мы так и не стали переписываться по электронной почте. Хотя, возможно, именно сегодня я получу от него письмо — я ведь сказала, чтобы писал, когда захочет. И что тогда? Я не смогу даже поцеловать его снова, потому что у меня не хватит воли на этом остановиться. А снова жить воспоминаниями о поцелуе — нет, только не это.

Я выбросила в ведро для бумаги затерявшийся в кармане с прошлой недели парковочный билет и все утро просидела над рецензией за своим столом. Раньше за этим столом всегда работал Роуэн, а потом я забрала его себе. Оскар редко разрешал мне написать о чем-либо больше восьмисот знаков, а часто оставалось и того меньше, если на страницу вставала реклама. Его помощница Джастин большую часть рабочего времени занималась тем, что искала дешевые картинки для оформления рецензий. Годом раньше я как-то писала о книге, в которой женщина-ученый объясняла суть пространственных измерений на примере ветчины. Автор рассказывала, что сама ветчина трехмерна, а тонкий ломтик ее двухмерен. Я тогда чуть не лопнула от бешенства. Двухмерных предметов нет и быть не может; какой бы тонкой ни была вещь, она все равно имеет три измерения. Я посвятила половину своей рецензии объяснению того, почему мы не сможем показать двухмерный мир «на пальцах», особенно если нам захочется оттолкнуться от такого явно трехмерного предмета, как ветчина. Джастин тогда нашла прекрасную картинку с изображением рульки, которую она разместила рядом с фотографией этой ученой дамы и снабдила подписью: «Вселенная — это не ветчина». Я тогда миллион раз перепроверяла свой текст, опасаясь, как бы чего не напутать, и очень нервничала из-за того, что критикую настоящего ученого за то, что он оказался не вполне учен. После публикации я еще долго тряслась в ожидании электронного письма, в котором автор поставила бы меня на место. Но от нее так ничего и не пришло. Еще я представляла себе, как мою рецензию увидит отец и будет мной гордиться. Но он никогда не читал литературных рубрик.

Рецензия на Ньюмана далась мне куда легче, чем я ожидала: я просто-напросто кратко изложила его доводы. А так как все длинные и запутанные вещи, включая великие трагедии или описание чьей-нибудь жизни, если сжать их до восьмисот слов, начинают казаться куда более безумными и неправдоподобными, чем те же самые мысли, но растянутые на восемьдесят тысяч, книга в конечном итоге разнесла в пух и прах сама себя. Я радовалась, что с этим покончено: мне было как-то не по себе от воссозданной Ньюманом поствселенной, похожей на корабль призраков. Но вообще-то до конца с Ньюманом я еще не разобралась, потому что подумывала о том, как бы продолжить громить его теорию в своих книгах. В сочинениях Зеба Росса поствселенная не прокатит, однако она вполне могла бы стать параллельным сюжетом в моем «настоящем» романе. Затолкать персонажей в застывший момент где-то в конце времен — это уж точно лучше, чем оставить их сидеть взаперти в сауне.

Когда я сохранила файл с рецензией и пошла пообедать в дешевое кафе через дорогу, было уже полтретьего. Я открыла свой почтовый ящик на сайте «Орб букс» и прочла два предложения от зеб-россовских авторов. Одно из них пришло от человека, которого я помнила по последнему семинару в Торки, его звали Тим Смолл. Это был блеклого вида мужчина лет сорока пяти. Он перебрался в Дартмут десять лет назад вместе с женой Хейди — бухгалтером в яхт-клубе, у которой был затянувшийся роман на стороне. Местные жители, откликнувшиеся на мое объявление в книжном магазине, посетили первые шесть занятий. На седьмой я уже работала с писателями-призраками индивидуально над их проектами: у кого-то это был очередной «зеб росс», у кого-то — «пеппер мур», а у кого-то — новая часть серии «Остров вампиров». На первых шести занятиях программа для всех была одинаковой: мы тщательно разбирали сочинения Платона, Аристотеля, Владимира Проппа, Нортропа Фрая, Джозефа Кэмпбелла, Юнга и Роберта Макки. Я вручала каждому слушателю по паре ножниц «Орб букс», потому что по ходу семинара нам приходилось очень часто ими пользоваться: архетипы, завязки, развязки и помощники главных героев вырезались из разных книг и соединялись в произвольном порядке. Ножницы были моей идеей. Серия «Остров вампиров» — тоже, хотя сама я для нее написала не так уж и много.

Тим оказался единственным местным слушателем, у которого был замысел, достойный формата Зеба Росса. Ему хотелось написать о Звере из Дартмута, и, хотя главный герой представлялся ему рогоносцем средних лет, я отвела его в сторонку и объяснила, что если он заменит рогоносца на подростка, то мы, возможно, рассмотрим его предложение. Вся группа была в восторге от Зверя, придуманного Тимом. Чем же все должно закончиться? Мы обсуждали это часами. Чехов говорил, что если в истории появляется ружье, то оно должно выстрелить. Ну а если в истории появляется Зверь, должен ли «выстрелить» и он? Когда? Как? Мне было совестно, я обожала эти наши обсуждения, в которых речь шла о четкой и опрятной повествовательной симметрии и об умных приемах, под которыми расписались великие писатели. Мой роман «Смерть автора», моя писаная торба, этой симметрии был намеренно лишен, и я пребывала в постоянной панике, потому что порой в нем происходило слишком много всего: люди отчаянно влюблялись, или выходили из комы, или валялись в канавах, предвкушая большие перемены в жизни, ну и все такое прочее — точь-в-точь как в шаблонной беллетристике. Но стоило мне со всем этим как следует повозиться — и ничего не оставалось: виды вымирали, так и не зародившись. А чтобы появились новые виды, уже существующие должны разделиться на две половины — генетически или географически, — и эти две половины, в свою очередь, обязаны оставаться разделенными, не ходить на свидания и не заниматься сексом несколько сотен или тысяч лет. Если бы мое шаблонное писательство и его доминирующие гены застряли на одной стороне горного хребта, а мой роман — на другой, возможно, у него — у романа — появился бы шанс быть наконец дописанным. Я вздохнула и разогнула скрепку, которую кто-то (возможно, я сама) оставил на столе. Скрепка щелкнула, и у меня в руках осталось два бессмысленных металлических кусочка. Мне не хотелось бросать их на пол, так что я положила останки скрепки в карман. Идея Тима мне понравилась, и я послала Клавдии записку с просьбой включить обсуждение этого сюжета в план нашего следующего — мартовского — заседания редколлегии. Во втором коммерческом предложении речь шла о девочке, которая съедала своих родителей, и я отправила автору письмо с отказом.

Около трех часов мой телефон завибрировал. Я догадалась, что это был Оскар, но на экране было написано «Неизвестный номер»: у меня так всегда, кто бы мне ни позвонил. Я поспешила выйти из библиотеки, судорожно пытаясь сообразить, что же не так с моей рецензией. Оскару было слегка за пятьдесят, но со своими рецензентами он обращался как старый ворчливый старикан с непослушными внуками или расшалившимися домашними животными. Он звонил только в тех случаях, когда что-то было не в порядке, и, разговаривая по телефону, всегда курил: пф — пф — пауза, — хотя во время своих нечастых визитов к нему в офис я ни разу не заставала его с сигаретой.

— Я думал, тебя нет, — сказал он тихим отрывистым голосом. — Уже собирался положить трубку.

— Я в библиотеке. Не могу отвечать на звонки прямо в зале, потому что библиотекари тогда бесятся и орут.

Наше общение всегда начиналось так: он меня отчитывал, а я говорила что-нибудь забавное о библиотекарях, которые в действительности никогда в жизни не делали ничего забавного. В издательской среде большинство разговоров напоминало беседы больных Альцгеймером, потому что все слишком много думали, и слишком много читали, и никогда не могли вспомнить, в первый раз они сегодня это говорили или уже в пятнадцатый, на самом ли деле это произошло или же кто-то это придумал. Работников издательской сферы легко узнать: они рассказывают каждую историю будто впервые, но обязательно с таким выражением лица, какое бывает у человека, предложившего вам салфетку и вдруг осознавшего, что ею, возможно, уже пользовались.

— Ладно, бог с ним. — Он затянулся сигаретой и сделал паузу. — Ну ты и отмочила.

— С чем?

— С этой твоей рецензией. Это что вообще за дела?

— Что, все плохо?

— Нет, все замечательно. Отличная рецензия. Смешная. Этот Келси Ньюман, похоже, совсем того.

— И?..

— Ну ты и отмочила, конечно, — продолжал он. — С вами, писателями, не соскучишься.

Я понятия не имела, что именно сделала не так.

— Книга была опубликована в 2006-м. Мы, конечно, иногда опаздываем с рецензиями, но все-таки не на два года. Где ты ее взяла?

— Это вы мне ее прислали. Разве нет?

Видимо, он не присылал.

— Не говори ерунды, — возмутился он. — Вы, писатели, реальность от написанного, похоже, отличить не можете. Я, впрочем, всегда это говорил. Ну да ладно, не волнуйся, на первый раз прощаю тебя, не стану записывать в сумасшедшие. В конце концов, со всеми случается. Ату книгу, которую я прислал, не рецензируй, черт с ней. Времени уже нет, и к тому же там реклама встала на несколько недель вперед.

— Господи, какой кошмар, — я готова была сгореть со стыда. — Простите меня, пожалуйста. Я понятия не имею, как… Как же это получилось? Ерунда какая-то.

Я не только сгорала со стыда, но еще и потеряла четыреста фунтов и вместе с ними целое воскресенье, которое можно было посвятить работе над романом.

— Да, обидно. Хорошая рецензия. Но, знаешь, у меня есть идея. Думаю, тебе понравится. Что если нам как следует изучить этот вопрос? Такие книги читает чертова толпа народу. У меня тут где-то валялась корректура нового опуса твоего Келси. Книга выходит в этом месяце. Обычно мы, конечно, такое не рецензируем, но раз уж ты прочитала его первую вещь… Сейчас скажу, как эта новая называется… Что тут у нее на обложке? Погоди-ка.

На другом конце провода зашелестела бумага, потом я услышала, как Оскар затягивается сигаретой и делает паузу.

— Ага, вот. «Второй Мир». На обложке — отзывы разных чокнутых рецензентов. А, и среди них — твоя подруга Ви Хейс. Пишет, что книга «дает нам подсказку, как жить теперь, когда мы прочли такое количество романов». Можешь просто ее отрецензировать в том же духе, как у тебя получилось с этим твоим сегодняшним текстом. А можешь еще, если будет настроение, почитать кучу всего из нью-эйджа — я тебе пришлю, у нас такого добра из серии «помоги себе сам» целый ворох, — ну и написать что-нибудь на две тысячи слов об этих книгах и придурках, которые их сочиняют…

Где-то в глубине моего сознания раздался тихий спокойный голос, будто кто-то говорил со мной — ну или скорее с моим эго, — стоя на узком карнизе многоэтажного здания. «Скажи „нет“. Скажи, что ты уж лучше будешь голодать. Пиши свой роман. Не засоряй экосистему очередным образцом заказной писанины. Скажи „нет“. Нет. Нет. Нет».

— Отличная идея! — воскликнула я. — В смысле статья об этом. Было бы…

Я вспомнила, как в последний раз зашла в «Арктур», магазин в Тотнесе, торгующий нью-эйджем и разными там магическими кристаллами. Я приехала за подарком Джошу на день рождения и решила заодно покопаться в тех диких книжках, которые там продавались. Я тогда писала уже третью «ньютопию». Во всех моих романах действие происходило в будущем, лет через пятьдесят. Там рассказывалось о корпорации, которая захватила бессознательное людей, в связи с чем у каждого стало по две жизни: одна — в реальном мире, другая — в вымышленном пространстве, куда все попадали через вживленный в мозг чип. В этой альтернативной вселенной существовали своя валюта, своя мода, язык и традиции, и если много лет назад оказаться здесь можно было только зарегистрировавшись и получив аккаунт, то во времена, о которых шла речь в моих романах, людей уже не спрашивали, хотят они войти в эту реальность или нет — микрочип вживлялся каждому сразу после рождения. К тому же никто не осознавал, что проживает две разные жизни. Чип в человеческом мозге был запрограммирован так, чтобы использовать малейшую паузу в работе сознания, и стоило кому-нибудь расслабиться — уснуть, или пойти выпить кофейку, или просто на секунду перестать думать, — как этого человека немедленно переключали на альтернативную «действительность», которую я и назвала Ньютопией.

Идея этой серии возникла у меня после того, как я посмотрела новостной сюжет о толстяках, которые разводились в реальной жизни из-за того, что их худые интернет-аватары сочетались браком с двумя другими худыми аватарами, под которыми, в свою очередь, тоже скрывались толстяки. Я тогда задумалась: а вдруг случится так, что эта вторая жизнь станет чем-то абсолютно нормальным и люди даже перестанут замечать, что она у них есть. В моих «ньютопиях» девушка-героиня открывает Правду о Корпорации, подчинившей себе все, что только можно было подчинить, и отправляется на поиски других людей, которые Знают. Объединившись, они обнаруживают, что бессознательное можно прятать на краях сот мобильной сети, но каждый раз — лишь ненадолго, потому что Корпорация находит их и там. С героями случаются всякие приключения, и между двумя мирами возникают разнообразные отношения и случаются драмы вроде бессознательного предательства, потери личности, страшных прозрений и все возрастающей алчности и могущества Корпорации. В третьей книге я решила объяснить, каким образом устроен этот мир бессознательного, и мне пришла в голову безумная идея сделать так, чтобы Корпорация подчинила себе нечто вроде астрального мира. Сама я в этом ничего не понимала, но в «Арктуре» книг об астральных делах было предостаточно.

Следом за мной в магазин вошли две женщины. Они тоже сначала искали что-то об астральном мире, а потом переместились к полкам с книгами на тему созависимости и «не слишком крепкой любви», а также с пособиями из серии «Как сфотографировать свою ауру» и «Как развить способности к магии».

— Вот эту я тебе подарю, — сказала женщина постарше, обращаясь к другой, которая, вероятно, приходилась ей дочерью.

«Дочери» было лет тридцать с небольшим, в руках она держала еще три книги и раскрытый кошелек.

— У меня на этой банковской карточке осталось шесть фунтов, — сказала она. — И еще примерно семь пятьдесят на другой. Если бы ты могла заплатить за одну из книг, я бы…

— Я заплачу за обе, дорогая, — улыбнулась старшая женщина, — я же знаю, как они тебе нужны, и пойдем к автобусу.

О чем были те четыре книги, способные изменить жизнь? Я так и не разглядела их обложек.

— Придумала! — сообщила я Оскару. — Я напишу текст от первого лица.

— В смысле?

— Пришлите мне книги, я выберу из них штуки четыре или пять. Пусть в них говорится о том, что надо думать так-то и делать то-то, и ничего, что все они будут советовать мне разные вещи, при этом обещая, что, если я их послушаюсь, моя жизнь изменится. Я начну следовать их рекомендациям и посмотрю, что выйдет. А потом об этом напишу. Получится такая типа гонзо-журналистика. В каком-то смысле даже этнография, если мне придется пообщаться еще с какими-нибудь странными персонажами.

— Прекрасно. Я обеими руками «за»! — он сделал паузу. — Напиши посмешнее.

— Хорошо, — вздохнула я.

— Сдашь в начале апреля, — сказал он. — Пусть будет три тысячи слов, если надо. Сделаем два разворота с иллюстрацией. Пол как раз увлекся материалами от первого лица.

Полом звали главного редактора газеты.

— Хорошо. Отлично. Спасибо, Оскар. Простите за прокол с рецензией.

— Да ничего страшного. С вами, писателями, вечно что-нибудь случается!

И он отключился. Прежде чем убрать телефон, я проверила баланс на счету. Минус пятнадцать пенсов. Ну что ж, зато от моей ошибки будет прибыль. Я потеряла четыреста фунтов и немного времени на выходных, но обеспечила себе полторы тысячи и еще немного денег, которые можно будет выручить потом от продажи нью-эйджа. Правда, к концу всей этой истории времени я потеряю куда больше, чем потратила на последнюю рецензию. «Надо было отказаться», — снова раздалось у меня в голове. Может, удастся отбить потерянное время, ввернув исследование эзотерических книг в свой роман? А что если моей бедной потрепанной героине — когда-то в порыве саморефлексии я назвала ее Мег, но на сегодня имени у нее не было, — тоже начать собирать материалы для почти этнографического труда, написанного от первого лица? Ведь в романе вполне могут появляться все новые и новые повествовательные слои, тем более что старые я постоянно выбрасываю. Я твердо верила в необходимость этих слоев и на семинаре могла проговорить о них день напролет, неустанно подчеркивая, что в романе не может быть единой сюжетной линии, что разные линии должны наслаиваться друг на друга. Если же моя героиня займется чем-то вроде этнографии (а в романе этому можно было бы придать тот еще размах), ее специальность позволит ей сделать то, чего в обычной жизни она бы делать не стала, — и это пойдет ей на пользу. В последнее время я никак не могла придумать, чем бы таким выманить ее на улицу. А теперь она, возможно, станет антропологом, который против любой экзотики и поэтому решает провести этнографическое исследование в своем родном городе: так у нее появится повод выходить из дому и принимать активное участие в городской жизни, а мне не придется мучиться с описанием тропических лесов и какого-нибудь дикого племени. Но наверняка кто-нибудь до меня уже делал нечто подобное. Я давным-давно поняла, что любовная тема роману тоже нужна, но моя героиня не соглашалась влюбиться ни в кого нормального. Может, пускай тогда это будет кто-нибудь намного старше ее?

Я хотела записать в тетрадь кое-какие мысли, но, сняв с ручки колпачок, так и просидела над страницей без движения, пока из памяти полностью не выветрился разговор с Оскаром. Теперь я надеялась наконец поработать, но тут обнаружила, что в голове по-прежнему не так уж и свободно — там оставался какой-то осадок, а именно вопрос: какого черта делала у меня в доме эта книга Келси Ньюмана? Как, скажите на милость, я умудрилась отрецензировать то, чего мне Оскар не присылал? У меня случались разные конфузы с рецензиями, но чтобы написать о какой-то неизвестно откуда взявшейся книге — такого со мной никогда не бывало. Я вздохнула. Может, Ви прислала мне Ньюмана? Но с чего бы это? Вряд ли Ви еще когда-нибудь станет мне что-то присылать. С другой стороны, если она написала отзыв для обложки, то уж определенно эту книгу читала. Вот только зачем ей было писать отзыв на то, что почти наверняка взбесило бы ее не меньше, чем меня? И к тому же откуда там между страниц взялась записка от Оскара? Пока я сидела в библиотеке, телефон то и дело вибрировал, и кто-то оставлял мне сообщения, но средств у меня на счету было недостаточно, чтобы эти сообщения получить или перезвонить тому, чьи звонки я пропускала.

В тот день в Шотландии, вручив друг другу подарки, мы рано легли спать. Спор о буддийских притчах грозил перерасти в ссору, к тому же все мы были расстроены судьбой Жены Лота, особенно после того, как Ви рассказала о людях из монастыря, с которыми она там общалась. На следующее утро я вместе с Ви и Фрэнком пошла на пляж. Ви сидела на камне и смотрела на море, а Фрэнк занимался гимнастикой тайцзи. Я устроилась на другом камне и смотрела на них обоих. Спустя некоторое время Ви разделась — на ней был старый купальник в красно-белую полоску, — завизжала, нырнула в ледяную воду и завизжала еще раз. Несколько минут она бултыхалась, как золотая рыбка в пакете с водой, но только это был редкий вид золотой рыбки — говорящий. Она кричала:

— Ай! Ай! Холодно, черт-черт-черт, холод собачий!

Потом она поплыла, размахивая руками — у нее получалось что-то вроде баттерфляя, только задом наперед, и выглядело это одновременно изящно и смешно. Я-то знала, что таким образом Ви как умеет сливается с вселенной, отчего та тоже становится одновременно изящной и смешной. Лично я на подобную связь не была способна. Я не сомневалась в том, что, попытайся я соединиться с вселенной, она бы вытолкнула меня точно так же, как море выталкивало все эти суденышки, чьи остовы обрамляли берег.

— Все в порядке? — крикнул мне Фрэнк.

— Да. Только холодно, — крикнула я в ответ. — Особенно когда смотришь на Ви. У меня из-за нее мурашки!

— Хочешь сделать пару упражнений?

— Каких? Тайцзи?

— Ага. Иди-ка сюда. Сразу согреешься.

Я пожала плечами и направилась к нему. Он показал мне несколько движений, но все они были какие-то неуловимые, и я почти ничего не поняла. Я пыталась повторять за ним, но теплее мне от этого не становилось. Тогда я стала просто прыгать на месте, наблюдая за тем, как он занимается.

— Вот это мне никак не дается, — сказал он и изобразил что-то очень плавное. — Называется «Отнеси тигра к горе».

Я прекратила прыгать и улыбнулась.

— Хорошее название. И упражнение выглядит симпатично.

Брызги стали тише: Ви больше не возмущалась и теперь спокойно плыла к маяку. И все равно в каждом ее движении была видна энергия, которой у меня, похоже, не было. Мне не хотелось бороться. Я не видела в этом смысла. С чем мне бороться? С Кристофером? С матерью? С «Орб букс»? Со своим романом? С самой собой? Или, может, побороться за Роуэна, который для меня слишком стар и которому я не нужна?

— Кажется, у меня небольшая депрессия. Пройдет.

— Не забывай, что у тебя есть мы. Если хочешь, можешь пожить у нас в Лондоне.

— Спасибо, может, и в самом деле приеду, — ответила я, хотя прекрасно знала, что у меня нет ни денег на билет, ни достойного объяснения Кристоферу, зачем мне туда ехать.

— Ви как-то раз сказала мне, что если попросить море о помощи, оно никогда не откажет. Я пробовал несколько раз. От этого вправду чувствуешь себя лучше. Может, попросишь море помочь и посмотришь, что будет? Или просто расскажешь ему о своих проблемах? В конце концов, оно достаточно большое, чтобы вместить их в себя. Можешь набрать камней покрупнее, придумать, какую из твоих проблем каждый из них будет олицетворять, и бросать их в воду. — Он пожал плечами. — Не знаю, может, тебе все это кажется хипповским бредом: ты ведь куда прочнее стоишь на земле, чем мы с Ви. Но иногда бывает полезно сосредоточиться на чем-либо конкретном и отпустить все. Море может в этом помочь.

— Спасибо, Фрэнк. Я постесняюсь делать это сейчас, но, если станет совсем туго, я подумаю. Когда вернусь домой, поеду в Слэптон-Сэндс. Там полно больших камней.

В последний вечер в Шотландии все напились тернового джина, и мы с Клавдией стали вспоминать самые несуразные варианты зеб-россовских романов, которые нам когда-либо приходилось отклонять. Один был написан от лица кошки, в другом фигурировало воплощение Будды.

— Помнишь странную дзенскую притчу из той рукописи? — спросила меня Клавдия.

— Там их было много разных.

— Ну ту, в которой сумасшедшая старуха сжигает хижину монаха.

— А, да, припоминаю. Но смутно.

— Одна старуха годами заботится о монахе, пока тот медитирует. Эта притча? — подхватила Ви. — Она его кормит, поит, шьет ему одежду, а через двадцать лет посылает к нему проститутку, чтобы та бросилась нашему монаху на шею: старуха хочет посмотреть, как он сумеет применить свою мудрость, обретенную за годы занятий медитацией. Он давал обет безбрачия, но сможет ли устоять? Монах говорит проститутке что-то поэтическое о старом дереве, растущем на холодной скале, и объясняет ей, что в нем «нет тепла». Когда отвергнутая девушка рассказывает об этом старухе, та приходит в ярость оттого, что двадцать лет помогала человеку, а тот за все это время так и не научился состраданию. И вот старуха идет и сжигает его хижину.

— Да, точно. Бесит меня эта притча, — подытожила Клавдия.

— Почему? — удивилась я. — А мне она понравилась.

— Потому что в ней нет ничего полезного. Там говорится лишь о том, что психованная старая карга вцепилась когтями в несчастного монаха и поступила по отношению к нему жестоко только потому, что он оказался не точь-в-точь таким, каким ей хотелось его видеть. Вообще-то отличный сюжет для хоррора, как один человек задался целью разрушить жизнь другому, словно маньяк-преследователь.

— Ну это если смотреть на все глазами монаха, — уточнила я.

Мы снова немного выпили, и тут Клавдия напомнила мне еще об одном романе, который мы не стали публиковать: там рассказывалось о девушке-подростке, она увлекалась садоводством и случайно вырастила у себя в саду хищные говорящие растения, и те стали ее единственными друзьями. Мы обе принялись хихикать и вспоминать всякие жуткие места из этого романа, вроде такого: «Мы растем с начала времен, Мелисса!» или «Ты тоже узнаешь изысканный вкус синей мясной мухи и станешь одной из нас!».

И тут Ви ни с того ни с сего вдруг набросилась на меня:

— Господи, Мег, когда же ты наконец поймешь, что мир куда сложнее, чем предсказуемая формула? Ты так боишься воспринимать жизнь всерьез — неудивительно, что ты никак не одолеешь этот свой роман!

Если бы в начале предложения не было моего имени, я бы решила, что Ви обращается к Клавдии. Раньше она меня всегда во всем поддерживала и не говорила ничего, кроме добрых и лестных вещей. Отреагировала я не лучшим образом.

— Как мне все это надоело, — сказала я еще до того, как успела подумать, что следовало сказать. — Неужели ты не понимаешь, что сочинить историю, у которой не будет формы, может каждый! Кто угодно способен придумать несколько поступков и связать их друг с другом! Дети постоянно этим занимаются. А настоящее мастерство — это то, о чем говорит Клавдия: когда делаешь все, что велел Аристотель, но делаешь это по-своему, так, как никто до тебя не делал. И это гораздо труднее, чем слепо следовать Аристотелевым указаниям. Знаешь, сколько требуется труда, чтобы придумать незатасканный сюжетный поворот или откровение для героя, которое не имело бы отношения к «неожиданному осознанию» того, что этот герой всю дорогу и так знал, а снизошло бы на него в результате развития событий и роста напряжения по ходу повествования как такового! Тебе бы надо перечитать Аристотеля, и тогда ты увидишь, что он пишет не только о том, как придумывать истории о бутылке с маслом, но и о создании настоящих осмысленных трагедий. Впрочем, да, они тоже предсказуемы в той или иной мере. Однако он говорит, что одна из главных задач автора — заставить слушателя или читателя испытать изумление, даже если история основана на формуле и написана в соответствии с законами вероятности и причинно-следственных связей. Настоящее искусство состоит в том, чтобы картина, сложившаяся в конце, нас удивила и чтобы мы удивились еще больше, узнав, что все фрагменты этой картины были у нас в руках с самого начала.

— Но ведь это жульничество, — возмутилась Ви. — Заставлять людей удивляться давно известной им истории — то же самое, что пробуждать в них желание каждые два года покупать новую кухню, новую одежду, новый имидж. Люди почему-то забывают, что «где-то уже это слышали». Подобные пересказы не позволяют им увидеть ничего нового. И они всю жизнь топчутся вокруг одного и того же.

— Как могут поступки героев, соединенные друг с другом, позволить людям взглянуть на мир по-новому? Я каждый день вижу какие-нибудь поступки. Но ведь это не искусство! Искусство должно создаваться искусно.

— А никто и не говорит, что в пространстве, разделяющем шаблонное повествование и всякие там поступки, ничего нет, — настаивала Ви. — Та жизнь, которая укладывается в рамки шаблонного повествования, наименее искусна. Разве нет?

Я не очень поняла, о чем она, и поэтому мотнула головой:

— Нет.

Я замолчала, но она ничего не сказала, и я продолжила:

— Ты считаешь, что Чехов так велик…

(Конечно, я и сама так считала, и Ви прекрасно это знала.)

— …Но даже Чехову не удалось сконцентрироваться настолько, чтобы написать роман. Ему это оказалось не под силу. Все свои самые яркие наблюдения и зарисовки он сохранял для этого романа. Но в итоге они так ни для чего и не пригодились, потому что это невероятно трудно, почти невозможно — сделать так, чтобы на протяжении восьмисот тысяч слов или даже больше сюжет держался и не расползался на части.

— Он был слишком занят — зарабатывал деньги рассказами и пьесами, — ввернул Фрэнк. — Кормил семью.

— Ну, в этом мы все похожи.

План будущего романа был у Чехова очень простой. Он описал его в одном своем письме в 1888 году: «Роман захватывает у меня несколько семейств и весь уезд с лесами, реками, паромами, железной дорогой. В центре уезда две главные фигуры, мужская и женская, около которых группируются другие шашки. Политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет; я меняю его ежемесячно, а потому придется ограничиться только описанием, как мои герои любят, женятся, родят, умирают и как говорят».[16] Чтобы роман сложился, вероятно, нужно иметь представление обо всем мире пусть и ложное, зато свое. А у меня пока нет никакого представления о мире, даже ложного.

— Все это только отговорки, — вздохнула Ви. — Тебе нужно начать писать серьезные вещи, пока не стало слишком поздно. Чехов, когда не писал роман, писал рассказы, ставшие классикой. А ты пока сваяла только несколько тоненьких книженций, проповедующих неолиберальную мораль ничего не подозревающим подросткам. Ты говоришь им, что мир — клевая штука, если придумать, как им завладеть, и найти в нем «собственный» смысл. Ты завуалированно объясняешь, что все поступки укладываются в какую-то заранее определенную сюжетную схему, в рамках которой можно делать все что вздумается, но при условии, что ты главный герой. Ты рассказываешь им, из каких элементов состоит счастливый конец, а счастливый конец — это всегда личный успех героя. Ты говоришь им, что в мире не существует ничего иррационального, хотя сама знаешь, что это ложь. Ты показываешь им, что конфликты нужны лишь для того, чтобы ловко их разрешать; что каждый, кто беден, хочет стать богачом, а каждый, кто болен, хочет поправиться; что каждый, кто причастен к преступлению, плохо кончит, а любовь непременно должна быть чистой. И еще ты внушаешь им, что, несмотря на это, это и это, они — все без исключения — особенные и мир вращается вокруг каждого из них…

— Черт, — не выдержала я. — Перестань. Ты ведь сама знаешь, что все не так просто. Я же не говорю, что романы Зеба Росса — высокое искусство, но в них встречаются персонажи, которые не похожи на других и которые в процессе повествования доказывают, что это совершенно нормально — быть такими, какие они есть…

— Что надо принять свою участь и не суетиться…

— Да нет же, они суетятся! Все рассказы как раз о суете! Ты что же, считаешь, что соорудить трехактное повествование — то же самое, что шарф связать? Но это не так! Это адский труд! Ты хоть раз пробовала написать роман? Конечно же, нет! Ты не пыталась придумать даже жалкого бессюжетного рассказика! А ведь эти убогие рассказики — пусть любой шестилетка может сварганить такое за пять минут — нравятся тебе гораздо больше, чем полноценные романы! Тебе-то легко писать. Ты просто едешь куда-нибудь, занимаешься там каким-нибудь делом и потом просто-напросто фиксируешь все это на бумаге. Но литература — это совсем другое. Это чертовски тяжело, и я по крайней мере пытаюсь этим заниматься, а о тебе даже этого сказать нельзя.

По дороге к двери я успела заметить, как Фрэнк подошел к Ви и положил руку ей на плечо. На следующее утро я увиделась только с Клавдией.

— Черт, — сказала она при виде меня. — Я сто лет мечтала сказать ей все это. Ты молоток.

Пока я одевалась и собирала вещи, Себастьян у себя в клетке продолжал приговаривать «Ты — молоток!», и Клавдия все пыталась задобрить его кусочком банана, чтобы он переключился на свое привычное цитирование Шекспира, пока не проснулись Фрэнк и Ви. С тех пор с Ви и Фрэнком я не разговаривала.

Примерно неделю спустя, в первый день нового года я проснулась у себя дома в Дартмуте и прижалась ногой к ноге Кристофера. Лежа в постели, я наблюдала, как он сначала встал, а потом, не взглянув на меня, вышел из комнаты. Рождество определенно вывело из равновесия и его, хотя он еще не успел рассказать мне, что именно произошло. Новый день зиял черной дырой. В библиотеку я поехать не могла, она была закрыта. Почитать книгу тоже не представлялось возможности: Кристофер считал, что провести целый день с книгой в руках можно только в том случае, если ты лежишь в постели с гриппом или тебе за это платят. После возвращения из Брайтона Кристофер по большей части молчал. Только в канун Нового года он пробормотал что-то о своих планах смастерить новый кухонный шкафчик. И теперь я с ужасом представляла себе, как буду держать гвозди, ошкуривать какие-нибудь доски, а потом ждать, пока шкафчик упадет со стены.

И дело тут было не в Кристофере: у нас дома вещи падали со стен из-за того, что под штукатуркой скрывался весьма сомнительный каркас из веток и извести — строительный материал времен неолита, который продолжали использовать в XIX веке, когда строился наш дом. Однажды по телевизору показывали документальный фильм о домах-мазанках вроде нашего и рассказывали, что стены в таких зданиях состоят из обрезков древесины, скрепленных смесью из навоза и соломы. Когда какие-нибудь предметы вроде кухонных шкафчиков падали со стен, Кристофер бросался на диван и плакал, а я заваривала ему чай, убеждала, что он не безнадежен, и искала нам по телевизору какую-нибудь историческую программу. Каждый раз мне хотелось сбежать в ванную с книгой, но в итоге дело все равно кончалось тем, что я сидела и смотрела что-нибудь про Чеддарского человека,[17] Боудикку,[18] ледники или Стоунхендж и уверяла себя в том, что не трачу время впустую, потому что все это может пригодиться для очередного «зеба росса», а кое-что, вероятно, удастся вставить даже в мой «собственный» роман — конечно, до тех пор, пока мне не захочется это «кое-что» к черту оттуда выкинуть. Кроме того, из-за сырости в доме я начинала кашлять, и до того момента, пока мне снова не удавалось выбраться на улицу, легкие мои работали в своего рода «безопасном режиме». Я никогда не говорила Кристоферу прямым текстом о том, что эта сырость усугубляет мою астму: мне казалось, что только полный идиот мог этого не замечать. Конечно, здесь было что-то от пассивной агрессии — равно как и в картинных приступах кашля, регулярно случавшихся со мной во время наших с Кристофером ссор. Иногда я выхаркивала из легких нечто такое, что, как могло показаться, находилось там с начала времен.

Черная дыра первого дня в году засасывала меня, как это и полагается всем черным дырам. Пока Кристофер громко возился в туалете и чистил зубы, я приняла четыре капли цветочного лекарства, которое Ви приготовила мне тогда в Шотландии, и посмотрела в окно, на городские крыши. Я представила себе море, скрытое за этими домами, и крепость. Крепость была для меня не более чем открыткой, да и море тоже казалось застывшим и неживым. Я вдруг подумала о том, что до конца своей жизни могла бы вставать каждое утро и смотреть на крыши. И тогда, кто знает, возможно, все осталось бы как есть. А если все осталось бы как есть, то какая разница, жива я или мертва. Возможно, у кого-то каждый день начинался с, таких умозаключений, но мне это было незнакомо. А я-то полагала, что в своей жизни уже передумала все депрессивные мысли, какие только можно. Тут я почувствовала себя неблагодарной — вот только по отношению к кому или чему? Я стояла у окна, и мне даже не из-за чего было переживать — ну, не считая денег. Скучать по Роуэну я перестала. Да, мне хотелось попросить прощения у Ви, но я не знала, как это сделать. Она должна была приехать в марте на открытие лабиринта. Когда я узнала, что же они все-таки там строят, и услышала, что им нужна знаменитость, которая могла бы принять участие в торжественном открытии, то предложила пригласить Ви. Она несколько раз выступала по телевизору, ее книга стала бестселлером, ну и кроме того мне казалось, что лабиринт должен был ей понравиться. Но я понимала, что найти способ извиниться мне придется до того, как это мероприятие состоится.

В конце концов я поехала вместе с Бешей в Слэптон-Сэндс. Стояла там на галечном пляже и размышляла, каково это было бы — однажды войти в тихие волны синего моря и больше из них не выйти. Конечно, ни в какие волны я входить не стала. Вместо этого я посмотрела себе под ноги и подумала о том, что галька, сколько ее ни меси ногами, все равно останется галькой. Я боялась, что на берегу будет чертовски холодно, однако воздух оказался очень влажным, и на волосах у меня улеглись теплые легкие брызги. Беша в Слэптон-Сэндс всегда вела себя крайне осторожно и даже зимой старалась ступать по гальке как можно аккуратнее, будто под лапами у нее лежали не камни, а битое стекло. Настроение у меня было почти такое же унылое, как в тот день в Дартмуте, когда я купила себе пряжи. Похожее чувство безысходности сопровождало меня на протяжении нашего с Бешей долгого возвращения на машине из Шотландии. На этот раз я все же попросила море о помощи. Я стояла и смотрела, как разбиваются о берег волны. Я сказала вслух:

— Помоги мне.

А потом добавила:

— Пожалуйста.

Из-за просьбы о помощи глаза мои наполнились слезами. Но море мне не ответило, лишь обдало новыми брызгами. Тогда я подняла с земли несколько камней покрупнее и представила себе, что каждый из них — одна из моих проблем. Моя ссора с Ви. Постоянная нехватка денег. Отчаяние Кристофера. Мое отчаяние. Сырость в доме. Мой роман. Секс. Я могла бы продолжить этот список, но решила остановиться. Потом я побросала камни в море, после чего у меня отнюдь не появилось чувства, что я избавилась от проблем. Наоборот, мне показалось, что теперь самое время и мне последовать за ними. Интересно, если бы я это сделала, Кристоферу было бы стыдно на моих похоронах? А в газете некролог опубликовали бы?

Какие мелкие мысли… А море такое глубокое.



В одиночестве морском
В глубине, вдали от людской суеты
И от Гордыни Жизни, которые его задумали,
недвижно покоится он.[19]



Мое любимое стихотворение (кстати, единственное, которое я знала наизусть) было посвящено гибели «Титаника». Я прочитала его морю, как когда-то — Роуэну, и на мгновение мне показалось, будто кто-то и в самом деле меня слышит. Мне стало интересно, как море отнесется к этому стихотворению: ведь оно здесь не главный герой и даже не главный злодей, а всего-навсего нейтральная жидкость, на поверхности которой судьбой было предначертано столкнуться айсбергу и кораблю. Где-то там, в глубине морской, теперь покоится остов «Титаника», и «неясные лунноглазые рыбы» удивленно проплывают мимо. И тут, в этот теплый и влажный первый день 2008 года, море все-таки выплюнуло мне кое-что в ответ. Это был корабль в бутылке — безупречная модель судна, заключенная в слегка поцарапанное и местами отшлифованное песком стекло, — его вынесло прямо к моим ногам. Он провел в воде много времени, но я его узнала: разве можно было забыть это синее море из воска и надпись на борту корабля — «Катти Сарк». Я стала убеждать себя, что такое совпадение невозможно: закрыла глаза, открыла их снова. Корабль по-прежнему был здесь. Я не могла в это поверить. Получается, что море решило вот так откликнуться на мою просьбу о помощи?

— Какого черта? — спросила я у моря. — Что ты хочешь этим сказать?

Ответа не последовало. Я дрожащими руками подняла корабль с земли и унесла домой. С тех пор он стоял у меня на полке, и я не переставала ломать голову над тем, что бы это значило, а спросить мне было не у кого: с Ви я больше не общалась, а никто из других моих знакомых не поверил бы в то, что такое могло случиться.

Когда в понедельник вечером я ехала вдоль берега в Торки, волны были очень высокие, и я не слишком искренне, но все же надеялась, что они захлестнут машину, но такое случалось только в шторм или во время весеннего прилива. Если бы автомобиль смыло в море, я бы, вероятнее всего, смогла из него выбраться, и тогда страховая компания выплатила бы мне деньги, и я купила бы себе что-нибудь поновее. Может, надо просто столкнуть машину в реку, как это сделала Либби? Одна из афиш у автобусной остановки на главной улице Пейнтона по-прежнему анонсировала открытие нового Морского центра, которое состоялось еще в прошлом октябре. Плакат был уже весь изорван и трепался на ветру. Я на открытие не ходила, у меня даже не было туда приглашения. Больше в Пейнтоне не происходило ничего примечательного, все шло как обычно: два местных турагента предлагали «волшебные таинственные путешествия» по городу, а в лавочке рядом с салоном красоты для домашних животных предлагала свои услуги предсказательница мадам Верити.[20] Поднялся ветер, и облака плыли по небу тонкой полосой, будто кто-то разматывал белую ленту. Пока я ждала парома, чтобы вернуться в Дартмут, на телефон пришло сообщение от Либби: «Полиция поверила в историю с машиной. Боб тоже. Придешь к нам в субботу ужинать? Марк тоже придет!!! Мамочки! А как насчет бара в пятницу?»

Я припарковалась в неположенном месте у дома Рега. Впрочем, желтая линия у тротуара так затерлась, что ее, можно сказать, там уже и не было. Поднимаясь по лестнице, я немного запыхалась. Может, пора принимать витамины, содержащие железо, или есть больше зеленых овощей? Моя мать свято верила в силу железа: если кто-нибудь у нас в семье чувствовал себя неважно, ей казалось, что это непременно легкая анемия. А может, мне бы сейчас пошла на пользу баночка меда мануки. Открыв входную дверь, я увидела на пороге Бешу. Кругом валялись обрывки корректуры какой-то книги: необычная картина для понедельника. Знаменитой писательницей я, конечно, не являлась, однако я была жива и к этому моменту у меня уже набралось некоторое количество относительно свежих публикаций, так что иногда я получала корректуру новых научно-фантастических романов молодых писательниц и формальные письма с просьбой написать отзыв, чтобы его опубликовали на обложке. Беша всю эту макулатуру съедала. Точнее говоря, пережевывала и выплевывала обратно. Однажды она поступила так с книгой, которую я должна была отрецензировать для Оскара, и после этого случая мне пришлось позаботиться о том, чтобы вся важная корреспонденция направлялась в почтовый ящик в Тотнесе и Кристофер забирал ее по дороге с работы. Речь Оскара о том, что литератор должен быть в состоянии придумать оправдание получше, чем банальное «ее съела собака», вошла в число его классических тирад. Беша обожала книги, но больше всего — именно откорректированные сигнальные экземпляры, напечатанные на дешевой мелованной бумаге. Они казались ей даже лучшим лакомством, чем кости из жил, которые я иногда брала на рынке по субботам. Порой мне мерещились обрывки какого-то романа в собачьих какашках, и я вечно представляла себе, будто роман этот — мой собственный, но его Беша, конечно же, никак не могла съесть, потому что он не был дописан. Однажды я наткнулась в интернете на страницу, где рассказывалось о том, что в какашках своего питомца подчас можно найти кучу всяких странных вещей: головы кукол Барби, игрушечные машинки, «лего», ложки. Беша любила полиэтиленовую упаковочную пленку с пузырьками, которой были обклеены изнутри конверты с книгами, да и сами книги она тоже обожала. А вот к обычным письмам даже не прикасалась — наверное, они казались ей слишком несущественными, — поэтому банковская ведомость и сегодня лежала на полу нетронутой. Ну что ж, она сейчас отправится к своим товарищам. Ага! А вот, похоже, и банковский чек из газеты. Прекрасно! А еще письмо, которое прилагалось к корректуре: книга, съеденная Бешей, оказалась «футуристическим нуаром для поколения пост-MTV и посткиберпанка».

Получив деньги за последнюю рукопись Зеба Росса, я на радостях купила переносной пылесос, чтобы бороться с жеваной бумагой Беши и опилками Кристофера. Вот и теперь я вынула пылесос из зарядного устройства и принялась методично всасывать им клочки страниц. Книга пострадала так серьезно, что я даже не могла понять, какого она была объема, но иногда мне удавалось ухватить по абзацу то там то сям. К примеру, у входной двери я обнаружила фрагмент, в котором речь шла о женщине, вставившей себе между ног пистолет, инкрустированный бриллиантами, а чуть дальше в коридоре мне попался отрывок, очевидно, о той же самой женщине: на этот раз она управляла летательным аппаратом, а некий мужчина тем временем терся членом у нее между грудей. Запылесосив всю книгу, я переместилась в гостиную, чтобы разобраться со строительным мусором, оставшимся там после трудов Кристофера. Дом постепенно наполнялся тошнотворным запахом собачьих зубов, а я, орудуя пылесосом, снова размышляла о загадочной книге Ньюмана. Если Оскар мне ее не присылал, тогда откуда она взялась? Кристофер никогда не получал почты, ни от кого. Часть его сознания так окончательно и не переехала в Брайтон, не говоря уж о том, чтобы поселиться здесь вместе со мной, поэтому вся его почта, вероятно, приходила в квартиру отца в Тотнесе. Если бы когда-нибудь Кристоферу сюда, в Брайтон, прислали книгу, Беша непременно съела бы ее. Да и к тому же Кристофер не был любителем чтения. Он, правда, ежедневно прочитывал «Гардиан», от первой полосы до последней, однако все подаренные ему книги о переработке отходов, исторических зданиях и глобализации он складывал на полку, так ни разу в них и не заглянув. Когда умерла его мать, он готовился к защите дипломной работы по политологии. Наверное, тогда он еще читал, но я не могла себе представить, что это были за книги.

Прежде чем выйти с Бешей на прогулку, я поднялась к себе в кабинет и попыталась подготовить пространство для работы над романом, за который планировала засесть сразу после возвращения домой. Я подключила ноутбук к сети и зажгла лампу. Предметы вокруг озарились мягким светом. Среди них был мой любимый плакат с периодической таблицей: я вешала его над столом повсюду, где бы ни селилась. Он оказывал на меня успокаивающее действие: всякий раз, когда жизнь становилась чересчур запутанной, я смотрела на него и напоминала себе о том, что любая материя во вселенной может быть разобрана на вот эти элементы. Синие полки вокруг были забиты несъеденными корректурами моих книг, финальными экземплярами этих же книг, рукописями и копиями тех немногих интервью, которые я давала — преимущественно небольшим журналам, посвященным научной фантастике. Обычно журналисты этих изданий либо оставались невидимками и присылали вопросы по электронной почте около часа ночи, либо оказывались бородатыми и облаченными в плащ с капюшоном пародиями на самих себя. Они спрашивали меня о чем-то вроде такого: «Какова роль женщины в научной фантастике?» или «Вы видели фильм „Матрица“?», — и говорили, что в жизни я куда лучше, чем на той странной фотографии, напечатанной в книге на странице об авторе. Я не была сильна в искусстве давать интервью и всегда так тщательно составляла ответы на вопросы, что чувствовала себя не более реальной, чем Зеб Росс: в процессе виртуальной беседы я будто выдумывала новую Мег. К слову, за исключением собственных книг, которые, впрочем, нравились мне только в процессе их создания, я вообще-то не очень любила научную фантастику. Однако никогда в этом не признавалась и постоянно читала фантастическую «классику», чтобы было что сказать в интервью. «Матрицу» я, конечно же, обожала и прочла о ней множество критических работ, включая Бодрийяра, который написал, что с его идеями картина не имеет ничего общего и скорее является переработкой Платонова «мифа о пещере». Так что теперь мой ответ на любой вопрос о «Матрице» длился минимум полчаса, и даже самые повернутые на этом фильме журналисты в итоге пялились на меня, разинув рот.

Зеб Росс, в отличие от меня, в прессе до сих пор ни разу не появлялся, и в какой-то момент в «Орб букс» решили, что это никуда не годится. В западном мире он оказался одним из тех немногих людей, у кого до сих пор не было ни своей странички на «Фейсбук» или «Майспейс», ни даже адреса электронной почты. Конечно, на то имелась уважительная причина: Зеба Росса ведь не существовало на свете, но мы не хотели, чтобы об этом знали читатели. Поэтому было принято решение нанять кого-нибудь, кто зарегистрируется как Зеб Росс во всех социальных сетях и будет появляться под его именем во всяких чатах непедофильской тематики. Я пообещала на следующем заседании редколлегии порекомендовать на эту должность брата Кристофера — Джоша.

На самой верхней из моих синих полок пылился корабль в бутылке. Я так до сих пор ничего с ним и не сделала. Хотела было отнести его в Морской центр и показать Роуэну, но все не решалась. По ночам я иногда представляла себе, как беру корабль и иду туда. Но не могла же я рассказать Роуэну о том, откуда этот корабль у меня взялся и почему он так важен для меня. В конце моей фантазии мы всегда целовались, и это было еще одной причиной, почему я не хотела идти в Центр. Конечно, я подумывала о том, чтобы включить все это, за исключением поцелуя, в свой роман. Может, чертов корабль и приплыл-то ко мне только из-за того, что хотел попасть в книгу? Но какую роль он может там сыграть? Я придумывала, а потом выбрасывала из текста самые разные макгаффины, в том числе секретную карту и таинственную статую, и теперь мне было стыдно о них вспоминать. Я рассказывала о макгаффинах на своих семинарах, в связи с чем, конечно же, мне не следовало использовать их в своем серьезном романе о Настоящем Мире, ведь серьезные романы должны содержать в себе только осмысленные вещи, а не какие-то там странные объекты, помогающие развитию сюжета. Макгаффин (термин введен Альфредом Хичкоком) — это предмет, который сам по себе ничего не значит, но вокруг него разворачивается действие, потому что многие персонажи хотят им завладеть. Макгаффином может быть какой-нибудь важный документ, ключ, бриллиант, статуя — да что угодно, хоть бутылка с маслом. По мнению Аристотеля, использовать первый попавшийся предмет, чтобы спровоцировать развитие повествования или облегчить узнавание, станет только ленивый автор, и тут я не могла не согласиться. Я не была ленивым автором, просто мои сюжеты ни к чему не приводили. Как-то раз я задумалась: а что если все, чем люди хотят обладать, — это лишь макгаффины? Но мысль была настолько мрачной, что я сразу отказалась от нее.

Я сняла с полки корабль в бутылке и рукавом частично смахнула с него пыль. Этим предметом никто не хотел обладать, даже я сама. Я вздохнула. На верхних полках у меня хранились разные загадочные вещи — не более загадочные, чем налоговые бланки и договоры об авторских отчислениях, тем не менее тоже очень странные. Там, например, стояла рамка с фотографией коричневой, похожей на гриб десятифунтовой банкноты, которую я обнаружила в опавшей листве одним дождливым днем лет двадцать тому назад, едва попросив у вселенной — пожалуйста-пожалуйста — послать мне немного денег — откуда угодно, как угодно, — потому что мне нужно было купить билет на поезд и добраться до Эссекса, чтобы увидеться с подругой Розой: она сообщила, что рассталась с молодым человеком. Еще там хранился клочок бумаги с телефоном Дрю. Я нашла его в пяти милях от того места, где потеряла. А вот на этот вышитый кисет я наткнулась, когда еще курила, несколько лет назад в Дэнбери-вудс, где на многие мили вокруг не было ни одного дома. Поняв, что забыла взять с собой табак, я вдруг увидела в траве кисет: табака там было предостаточно. Когда-то я планировала написать статью в один научно-популярный журнал о том, что все эти вещи, происходящие якобы «по счастливой случайности», на самом деле оказываются банальными проявлениями теории вероятности. Я не раз слышала, как кто-то находил свое обручальное кольцо где-нибудь на берегу моря в трехстах милях от того места, где потерял, или снимал трубку в звонящем телефоне-автомате и обнаруживал на другом конце провода давно потерянного родственника. Мне все эти истории не нравились, и я хотела развенчать их таинственность. Для этого я собиралась упомянуть в своей статье апофению — поиск значимых связей там, где в действительности этих связей нет. Но редактор, который дал добро на статью, уволился из журнала, так что идею пришлось забросить.

У меня было два рабочих стола. На одном сейчас стоял ноутбук, а рядом с ним — пустая подставка для документов и всевозможные приспособления для расслабления запястий и рук, которые купила мать, чтобы уберечь меня от развития туннельного синдрома.[21] Второй стол был завален нераспечатанными банковскими уведомлениями, письмами, которые приходили вместе со съедаемыми Бешей корректурами, контрактами на книги, договорами с киностудиями, загадочными русскими бумагами об авторских отчислениях, чеками на сумму вроде 5,50 и 7,95 фунта, которые были бы тут же проглочены минусом на моем счету, если я когда-нибудь вздумала бы их обналичить, письмами от Инленд Ревеню,[22] и с каждым разом они становились все менее любезными, неотсортированными бумагами «Орб букс», двумя блокнотами на пружинках, а также книгами и корректурами, что приходили в мой ящик в почтовом отделении, а потом Кристофер приносил их к нам домой. Многие вещи лежали тут потому, что каждый раз, когда меня не было дома, Кристофер обыскивал дом в поисках моих вещей и все, что ему удавалось найти, складывал на этот стол. Куда же, интересно, делась книга, на которую я должна была написать рецензию? В субботу я поднялась к себе и взялась за Келси Ньюмана сразу после того, как Кристофер пошел провожать Джоша до автобусной остановки. На дату выхода книги я, конечно же, не посмотрела. Меня ведь интересовал только срок сдачи материала, а он значился на листочке, вложенном в книгу, так что я прочла ее и написала рецензию.

Сейчас я хорошенько порылась в вещах на столе и нашла там книгу о золотом сечении. К ней прилагался пресс-релиз с датой публикации: март 2008-го. Наверняка это была та самая книга. Если бы я сама разбирала свою корреспонденцию, все было бы по-другому, но Кристофер сдавал на переработку все конверты с воздушной подушкой, которые приходили в мой ящик на почте, прежде чем я успевала на них взглянуть. Однажды я объяснила ему, почему мне не нравится, что весь этот неотсортированный хлам оказывается на моем рабочем столе, и попросила ради всего святого не открывать за меня мои письма. Кристофер отреагировал на это следующим образом: он сказал, что если я хочу все поменять, то мне самой следует быть более аккуратной и организованной, работать дома, как все нормальные писатели, заниматься исследованиями с помощью интернета, а не сидеть в библиотеке, и научиться контролировать свою собаку. Я тогда подумала, что он, пожалуй, прав, поэтому не стала ни на чем настаивать и решила не объяснять, что дома мне трудно дышать и поэтому я не могу там долго находиться. В этой своей проблеме я винила его больше, чем следовало: дом нам нашел он — достался по дешевке от друга по имени Дуги, вместе с которым они занимались реконструкцией исторических объектов; Дуги не требовал ни банковских справок о доходах, ни страхового депозита, и это нас вполне устраивало. Итак, как же мне выяснить, что в итоге произошло? Кристофер должен был знать ответ на вопрос, каким образом записка с датой сдачи материала перебралась из одной книги в другую, если он ее туда собственноручно не клал. И откуда вообще взялась эта чертова книга Ньюмана?

Я, как обычно, повела Бешу на вечернюю прогулку: вниз по ступенькам, через Маркет-сквер, Роял-авеню-гарденс, вдоль набережной, мимо лодочной базы и оттуда к Виктория-парку. Я все никак не могла представить себе, как будет выглядеть лабиринт, когда его наконец достроят. Пока же на месте будущей конструкции зияла глубокая яма, рядом с которой стояли два желтых экскаватора. Кругом виднелись протоптанные в грязи кривые тропинки. Неподалеку появились кучи серого камня, накрытые пленкой. Мое дерево никуда не делось. Мне очень хотелось узнать, как оно называлось, однако за долгие годы, проведенные в биологическом отделе библиотеки, я так и не удосужилась найти информацию о нем в каком-нибудь словаре. Дерево было коричневым, со стволом и ветвями, как и любое другое. Я понятия не имела, по каким признакам мне его идентифицировать, знала только, что к зиме на нем вырастают такие маленькие штучки, которые мы в детстве называли вертолетиками. Беша стала обнюхивать каменные плиты, и тут у меня задребезжал телефон. Звонила мать.

— Это ты! — воскликнула она так, будто я явилась ей во время спиритического сеанса.

— А кто же еще, — сказала я смеясь. — Я давно тебе говорила, что лучше звонить мне на мобильный, особенно если хочешь избежать общения с Кристофером.

— Да-да. Все время забываю. У меня ведь и номер записан.

— Как ты?

— Хорошо, — ответила она. — Правда, дел невпроворот. Что это у тебя там шумит?

— Ветер. Я выгуливаю собаку. Кстати, как называется дерево, на котором растут такие вертолетики?

— Вертолетики?

— Ну да. Знаешь, что-то типа семян с хвостиком. Бросаешь их — и хвостик крутится, как пропеллер.

— Клен?

— А, ну да. Спасибо.

— Это для твоего нового романа?

— Не совсем. Бесс! Извини, она пыталась забраться в яму.

— Как она?

— Прекрасно.

Мать всегда спрашивала, как дела у меня и моей собаки, но никогда не интересовалась, как поживает Кристофер. Раз в несколько месяцев мне удавалось наскрести денег на билет, чтобы отправиться вместе с Бешей в Лондон и провести выходные с мамой и Тэзом, моим отчимом, но к нам мама никогда не приезжала. Я часто совмещала эти поездки с какими-нибудь делами в Лондоне, чтобы потом потребовать у издательства денег за дорогу и проживание, хотя на самом деле я всегда останавливалась у Фрэнка и Ви: с ними можно было обсудить последнее заседание редколлегии и посмеяться над новыми планами Клавдии относительно Зеба Росса. В последний раз я ездила в Лондон перед Рождеством. Я тогда должна была увидеться с женщиной по имени Фред, которая возглавляла продюсерскую компанию «Арлекин энтертейнмент». Они думали снять по моим «ньютопиям» телесериал. После встречи я была напугана. «Есть ли у вас идеи для новых серий? А ничего, если мы возьмем ваших персонажей и придумаем совершенно другие истории с их участием?» Ощущение было такое, будто я превращалась в Зеба Росса и переставала существовать, но уже в каком-то ином смысле. Однако я сказала своему новому агенту, что возьму деньги, если мне их предложат, и рассказала маме о том пафосном заведении, в которое эта Фред водила меня обедать, и как мы ели там велюте и рыбу-меч. Больше мне Фред не звонила.

— Как продвигаются дела с архивом? — спросила я у матери.

Она собирала у себя в ноутбуке наши семейные фотографии. Некоторые из них были сделаны уже цифровой камерой, а остальные надо было отправлять по почте куда-то, где их оцифровывали, записывали на диск и присылали обратно. Еще она составляла наше генеалогическое древо с помощью сайтов, на которых хранилась информация о населении Англии, и мормонских записей о британских родословных. Тоби однажды заметил, что мы, возможно, являемся последним поколением нашей семьи, потому что ни один из нас не планировал заводить детей. Получалось, что род наш вымирал. Видимо, мать это понимала и отчасти потому решила заняться фотоархивом и генеалогическим древом. Каждый раз, когда мы говорили об этой ее затее, я вспоминала, что так и не приняла участия в переписи 2001 года, причем местный совет потом меня за это преследовал. Я до сих пор чувствовала себя виноватой, хотя и не знала точно почему. Я постоянно представляла себе, как мои потомки в отчаянии бьются над неким футуристическим архивом, потому что у них нет обо мне данных, но потом напоминала себе, что никаких потомков у меня не намечается и грядущим поколениям будет абсолютно наплевать на то, кем я была и чем занималась или не занималась в 2001 году.

— Почти закончила с 1982-м, — отчиталась мать. — Надо, чтобы ты приехала и посмотрела.

— Приеду. Может, даже скоро. У нас вот-вот будет заседание редколлегии.

— А ты разве остановишься не у друзей, Фрэнка и как там ее?

— Нет. Они уезжают.

— А, чуть не забыла. Ты газеты читала?

— Нет. Только разгадывала кроссворд в «Обсервер». А что?

— На выходных вышло большое интервью с Розой.

— Господи, — сказала я куда более безразличным тоном, чем планировала.

В последнее время мать часто рассказывала мне про Розу. Я не виделась с ней уже много лет, но в Эссексе мы жили по соседству, и даже после того, как я переехала в Лондон, она оставалась моей лучшей подругой. Но потом нам исполнилось по восемнадцать, и дороги наши постепенно разошлись. Я хотела стать актрисой, но в итоге занялась сравнительным литературоведением. Она хотела стать актрисой, но в итоге поступила в художественный колледж. Наш совместный план окончить Королевскую академию драматического искусства и стать знаменитыми актрисами лопнул. Когда я училась на первом курсе в Сассексе, Роза как-то раз приехала ко мне в гости. Я встретила ее на вокзале: она была бледной и какой-то ошалевшей, в красном платье и с накладными ресницами, а по платформе за ней тащился подозрительный тип, умолявший ее выйти за него замуж. В ответ она улыбалась и говорила «нет, солнышко, но спасибо за предложение», постоянно оглядывалась и сбавляла шаг, чтобы он не слишком от нее отставал. Все выходные она ела только ЛСД, который дал ей другой парень из поезда, и говорила, что собирается уехать в Индию чистить чакры. В те дни никто еще ничего о чакрах не знал, но Калеб, брат Розы, съездил в Индию, и с тех пор она была в этой области крупным специалистом. Роза сначала переспала с моим парнем, а потом — с парнем моей соседки по квартире и страшно огорчилась, решив, что теперь мы навсегда от нее отвернемся: в воскресенье в три часа ночи ее нашли в местном парке в пруду с утками, где она пыталась утопиться. Вскоре после этого Розу заметил какой-то продюсер, когда она прогуливалась в Хэмпстед-Хит. Она принялась бросать палки его собаке, и он предложил ей попробоваться на роль в крупном телесериале о сверхъестественных явлениях, происходящих в английской деревне. Согласно легенде, Роза не восприняла его слова всерьез и не пошла на пробы, но он все равно разыскал ее, и она тут же получила роль без всяких проб. Это была главная женская роль в сериале: обладающая телепатическими способностями дочь приходского священника, которая влюбляется в человека, изучающего паранормальные явления. За эту роль Розе дали приз Британской академии кино и телевизионных искусств, и она довольно быстро стала одной из самых востребованных актрис Великобритании. Мой бывший жених Дрю однажды целый месяц умолял меня представить его Розе, потому что это могло «помочь его карьере».

— Я подумала, что тебе будет интересно, — сказала мать.

— Сомневаюсь.

— Ты ведь не станешь снова глупить?

— Ты о чем?

— Ты знаешь, о чем я. Ладно, не буду рассказывать, если не хочешь.

— Ты уже почти рассказала.

— Ну что ж, во-первых, ее взяли на главную роль в масштабном голливудском ремейке «Анны Карениной». Говорят, ей заплатят несколько миллионов.

— Ну надо же. Повезло.

— Мег!

— Что?

— Можно подумать, ты не рада за Розу!

— С чего это я должна радоваться за нее? Да мне плевать. То есть мне было бы не плевать, если бы с ней что-нибудь случилось: я бы жалела ее и надеялась, что скоро все наладится. Я рада, что у нее все хорошо, но не могу сказать, что прямо прыгаю от счастья. Мне противна культура селебрити, ведь это всего-навсего очередная форма банального увеселения масс, только в главных ролях — живые люди. Я насмотрелась на это, еще будучи с Дрю, не забывай. Ему так хотелось стать частью «мира звезд», а мне это все казалось полной ерундой. И к тому же ну какая из нее Анна? Ничего общего! Анна — темная и загадочная. А Роза разве что похожа на крошечный клубок дыма, или перышко, или мыльный пузырь. Она посредственность, помешанная на самой себе. Вот княгиня Бетси из нее вышла бы отличная, но не Анна. Впрочем, если речь идет об убогом голливудском ремейке…

Мать вдруг рассмеялась.

— Что? — спросила я.

— Мне показалось или ты слегка завидуешь?

— Господи боже! Чему тут завидовать?! Я совершенно довольна своей жизнью. Хотела бы стать актрисой, поступила бы в академию. Мне не нужны миллионы. Я бы не знала, что с ними делать. И нужно было бы все время беспокоиться о прическе и о том, уместное ли на мне платье. Да на то, чтобы вести такую жизнь, как раз и ушли бы все эти миллионы! Прошу тебя, мам, давай сменим тему.

— Прости, не надо было мне тебя дразнить, — мама все продолжала смеяться. — Ты же знаешь, как я тобой горжусь. Мне куда больше нравится иметь дочь, пишущую книги, даже если их никто не покупает, чем ту, что проводит дни напролет на красных ковровых дорожках и не слезает со страниц газет.

— Ты опять за свое! — воскликнула я.

— Да-да, извини!

И мы обе расхохотались.

— О боже, чертова Роза, — сказала я, наконец успокоившись. — Как там Тэз? Как Тоби? Как собаки?

Всю оставшуюся часть прогулки я слушала рассказ матери о том, как Тэзу заказали оформление нового вокзала Сент-Панкрас, о странном бойфренде Тоби, который настаивал на том, чтобы перед обедом все читали молитву, и о том, как одна из собак погналась за собственным хвостом и поймала-таки его, в связи с чем дом был залит кровью до тех пор, пока Тэз не пришел с работы и все не убрал. Когда мы с матерью наконец попрощались, я бросила взгляд на другой берег реки. Начинали сгущаться сумерки, и ярко-розовая земля была похожа на мягкую кожу на внутренней стороне бедра какого-нибудь огромного мифического животного, уснувшего у воды. Кожу эту обрамляли клочки лобковых волос из темно-зеленых деревьев, а еще она была исполосована шрамами и растяжками дорог. Если тот берег напоминал внутреннюю сторону бедра спящего существа, то Кингсвер походил на длинный тонкий палец ноги, который животное лениво окунуло в воду. Холмы понемногу начинали темнеть, и я двинулась в обратный путь, размышляя над тем, насколько мрачнее была окружавшая меня теперь тишина, и насколько лучше получился бы архив у моей матери, будь я такой, как Роза, и насколько больше было бы смысла в ее генеалогическом древе, если бы у меня появились дети.

В пятницу вечером полил дождь. Я ушла из библиотеки раньше обычного, добралась до дома, подхватила Бешу и пошла в «Три корабля», не дожидаясь, пока вернется Кристофер. В понедельник, когда он пришел с работы, я первым делом спросила его о путанице с книгами. Он слушал меня вполуха, толком не понял, что произошло, и в итоге посоветовал мне навести порядок на втором столе и начать наконец пользоваться картотечными шкафчиками, которые он для меня смастерил: один — для Мег Карпентер, а второй — для Зеба Росса. Конечно, я на этом не успокоилась и продолжала допытываться у него насчет книги Ньюмана: например, спрашивала, помнит ли он, как вскрывал конверт с этой книгой, и не могло ли получиться так, что из посылки что-нибудь выпало — ну, скажем, письмо или записка, может, что-нибудь от Ви. Все это привело к тому, что мы поругались и Кристофер сказал: что если мне не нравится, как он обращается с моей почтой, я могу забирать «свои чертовы книжонки» сама. Ссора отравила нам всю неделю, и к пятнице мы оба все еще чувствовали себя паршиво. Я приняла решение извиниться перед ним за свою долю вины при условии, что он извинится первым.

Беша лежала мокрым клубком шерсти под столом в баре и ворчливо тявкала каждый раз, когда открывалась дверь и кто-нибудь входил. Она делала это с точно выверенной громкостью: так, чтобы тот, на кого она гавкает, ее слышал, а хозяин бара Тони — нет. Большую часть времени Тони проводил за разговорами с постоянными посетителями или Джорджем, почти полностью облезшим старым котом, который непременно попытался бы выцарапать Беше глаза, если бы знал, что она здесь. Но зрение у Джорджа было уже не то, и Беша, похоже, знала об этом, но все равно пряталась в тени под столом у моих ног. Я все еще размышляла над тем, как бы мне использовать результаты изучения эзотерических книг дважды, ввернув их в свой роман. Моя безымянная героиня ни во что не верила, и, возможно, путешествие по миру, где все сводилось бы к гаданию на кофейной гуще, сгибанию вилок и прочим фокусам, укрепило бы ее веру в материальную вселенную. Беда была лишь в том, что я сама не очень-то верила в материальную вселенную, да и ни в какую другую тоже.

Я взяла с собой блокнот и теперь листала его, просматривая одну за другой свои забракованные идеи, все эти ненадежные тормозные колодки, неожиданно захлопывающиеся двери в сауну и прочий стыд. И вдруг меня осенило. Может, блокнот и есть роман? А что если в книге будет рассказываться о том, как она создается? Как наша героиня изо всех сил старается составить у себя в блокноте план будущего романа, и ей все не удается этого сделать? Такой сюжет будет похож на здание, состоящее из строительных лесов, или на одну из таких юбок, у которых швы снаружи. Я тут же сделала новую запись «возможно, блокнот — это роман» и поняла, что если блокнот и вправду превратится в роман, то и эта запись про то, что блокнот может быть романом, тоже станет частью этого романа, и тогда у меня слегка закружилась голова. Когда-то я уже пыталась написать книгу в жанре метапрозы. Но идея с блокнотом оказалась куда лучше. Одной из самых больших проблем с моим романом было то, что все, о чем мне действительно хотелось написать, выходило за рамки приличий, и в итоге мне вечно приходилось выдумывать что-нибудь неправдоподобное. Я бы очень хотела разобраться в своем разрыве с Дрю и покопаться в наших отношениях с Кристофером. Я бы с удовольствием написала о Либби и ее любовной истории. Развод моих родителей казался слегка избитой темой, но и он был интересен, по крайней мере для меня. Мне в общем-то и о Розе было интересно написать, в том числе о ее странной привязанности к своему брату Калебу.

Конечно, я уже пробовала менять всем имена и цвет волос, но не лучше ли будет, если все эти истории и персонажи — ну или кто-то, очень на них похожий, — станут проявляться едва заметными силуэтами где-то между записей на страницах блокнота подобно кораблям-призракам? Что если моя героиня — девушка, делающая эти записи, — пытается написать дерьмовый жанровый роман, однако реальная жизнь постоянно ее отвлекает? Она будет вносить в блокнот и самые разные вещи вроде списков покупок — так читатель сможет подспудно узнать о том, как она живет. Например, там найдутся записи о каких-нибудь предметах, которые, по всей видимости, она регулярно покупает для своего молодого человека, — что-нибудь дешевое и мужское вроде печеных бобов или огромных экономичных упаковок туалетной бумаги, а потом эти пункты вдруг исчезнут из списков. Они расстались, и мне не придется писать об этом прямым текстом. Она вообще может использовать этот блокнот для того, чтобы размышлять над тем, что ей никак не удается писать о том, о чем на самом деле очень хочется писать. У меня нашлось несколько неиспользованных старых сюжетов для Зеба Росса, и по ним сохранились кое-какие записи, которые можно было бы вставить в роман в качестве этакого черновика, состоящего из неудачных идей для будущей книги. Возможно, и об искусственной вселенной в конце времен моя героиня тоже попробует написать. Вот так я и вверну в свою книгу идеи Ньюмана, чтобы время, потраченное на чтение этого бреда, не пропало зря. Вообще-то можно будет пустить в дело весь неопубликованный материал, который скопился у меня за эти годы. Моя героиня может быть упрямым в своем безумии писателем-фантастом, у которого эта фантастика повсюду, куда ни плюнь. А еще можно тут и там на страницах оставлять рисунки, которые она делает, задумавшись о чем-нибудь: всякие космические корабли, уравнения… А потом записи вдруг станут совсем другими, потому что она влюбится в человека старше себя и придумает секретный код, с помощью которого будет фиксировать в блокноте свои ощущения таким образом, что никто ничего там не разберет. Читателю будут даны ключи к этому коду, но Кристоферу не удастся разгадать его и за миллион лет. Роман целиком окажется собственным отпечатком, миражом, полузабытым сном. Гениально. Правда, это означает, что придется опять все переписывать с самого начала. Я вздохнула. Блокнот. И название придумывать не надо.

Либби явилась в начале восьмого, на ней были желтая рыбацкая шляпа, синяя куртка и красные штаны из непромокаемой ткани. Я пила «Кровавую Мэри» с огромной палкой сельдерея, торчавшей из бокала, и думала о том, что теперь, пожалуй, можно обойтись и без обеда, ведь у меня в напитке сразу две порции овощей. Накануне я обналичила в «Изи Кэш» в Пейнтоне свой последний чек и получила 463 фунта. Обналичивание денег в банке, который не требовал от тебя никакой кредитной истории, казалось бы приятной возможностью, если бы я сама не была одним из его клиентов, точно таким же, как все эти люди, робкими призраками входившие в банк и не имевшие ничего общего с белозубыми членами семейств в разноцветных костюмах, чьи фотографии украшали здешние стены. Я решила, что плату за дом можно слегка задержать, если на следующей неделе Кристофер сводит Дуги выпить, но еще оставалось несколько счетов, которые давным-давно следовало оплатить, если я хотела избежать проблем. За вычетом этих счетов у меня оставалось 230 фунтов, то есть моя двадцатидневная норма на еду, бензин и паром плюс тридцать фунтов сверху. Эти тридцать фунтов были моим «бонусом»: иногда ужасно хотелось прорвать рутину существования на десять фунтов в день. Сегодня я планировала потратить не больше десятки, а завтра купить себе шампунь и новую пряжу. Я еще не знала, что буду вязать, но меня вдохновляла сама мысль о том, как я буду рассматривать в магазине всякие схемы и трогать мотки шерсти. Увидев Либби, Беша радостно взвизгнула, вылезла из укрытия, подождала, пока ее погладят по голове, огляделась по сторонам, увидела на барной стойке Джорджа и забралась обратно под стол.

— Отличная идея, — сказала мне Либби, выбравшись из своего непромокаемого костюма. — Напиток и еда в одном стакане.

Она выглядела немного бледной, и я заметила, что у нее дрожат руки, когда она провела пальцами по мокрым кончикам волос.

— Ага, я так и решила, — ответила я. — Сельдерей на обед. Наверняка у диетологов есть книга на эту тему. А если нет, мы с тобой могли бы такую написать. Правда, диеты не совсем моя тема, зато точно получился бы бестселлер. У тебя все в порядке?

— Типа того. Думаю, мне тоже не помешает съесть немного сельдерея. Тебе взять еще?

— Ага, спасибо. Только с одной порцией водки, что бы там ни говорил по этому поводу Тони.

Либби стояла у барной стойки, похожая на фрагмент картины, который был дописан в последний момент и еще до конца не высох. Я представила себе, как Либби растекается по холсту, будто капля на полотне Миро, или застывает красным тернеровским мазком, которым так восхищался Тэз.

— У тебя точно все в порядке? — снова спросила я, когда она вернулась.

— Нет.

Она нахмурилась и уставилась на свой стакан. Мы познакомились лет пять назад, когда я подписывала свои книги в местном книжном магазине. Либби прочитала обе мои «ньютопии», опубликованные к тому моменту, и это казалось мне чем-то совершенно невероятным: я была уверена, что романы эти на всем свете прочитала только я, ну и, может, еще Джош, который страдал обсессивно-компульсивным расстройством и, если уж брался за какого-нибудь автора, обязательно должен был прочитать все, что этот автор успел написать. На следующий день после раздачи автографов мы с Либби пошли выпить кофе и сразу же подружились. Конечно, я посвятила ее во все секреты Зеба Росса, а она рассказала мне о том, что уходит от своего давнего бойфренда Ричарда к Бобу, богатому парню из Кингсвера, который играл на гитаре и хотел открыть магазин комиксов. Она говорила о вязании, еде и чтении, а я — о научной фантастике, еде и писательстве. В тот год на Рождество я подарила ей домашнее варенье, а она связала мне «космическую материю» — черный кашемировый квадрат с вышитыми на нем серебряными звездами. Однажды я с его помощью попыталась продемонстрировать Кристоферу, как работает земное притяжение, но он сказал, что все это — полная ерунда. Может, он был прав. Ко всему прочему, объяснение мое усложнялось тем, что единственной планетой в моей вселенной был изрядно пожеванный резиновый мячик Беши.

— Что случилось? — спросила я у Либби.

Она огляделась по сторонам. Я специально выбрала этот красный закуток у самой двери, потому что он находился далеко от барной стойки, и здесь наш разговор никто бы не смог подслушать. Джони, продавец рыбы, стоял у противоположной стены перед автоматом с сигаретами и втолковывал машине что-то на исландском.

— Сейчас расскажу, — сказала Либби, бросив взгляд в сторону Джони. — А у тебя как дела?

— Все в порядке, — ответила я. — Кажется, у меня только что случился прорыв с романом!

— С романом, который прямо роман? С настоящим?

— Ага! Ты только послушай, как круто: я возьму за основу для книги писательский блокнот — такой же, как у меня. Получится нелинейно, экспериментально, и читатель сможет сам сложить историю из фрагментов. Сначала я решила, что для этого мне придется в который раз все полностью переписать. Но тут я вдруг поняла: ведь кучу из того, что уже написано, можно использовать снова. Пускай это будет чем-то вроде набросков, раскиданных тут и там по блокноту! И вообще я тут подумала, что, может, эту мою писательницу надо убить? К примеру, ее блокнот окажется выброшенным на берег, как послание в бутылке, ну что-то типа того, и читатель вынужден будет самостоятельно разбираться, что там с моей героиней произошло, основываясь на обрывках ее записей, включая те, в которых упоминается ее настоящая жизнь, и те, что она придумывала для будущих книг.

Я продолжала говорить, а мысли мои бежали где-то впереди и, как обычно, несли меня совсем не туда, куда я планировала.

— Нет, так я опять окажусь связанной сюжетом. Пожалуй, роман будет все же не об этом. Но мысль про блокнот мне очень нравится. Что думаешь?

Либби нахмурилась.

— То есть там не будет никакой истории? Одни только записи?

— Типа того, но в итоге из этих записей и сложится история или, может, даже целых две. Не могу объяснить, но я отчетливо представляю себе, как это сделать. Мне кажется, истории там будет даже многовато. Я хочу, чтобы все описанное было неотличимо от реальной жизни, ну а если книга будет представлять собой артефакт этой самой жизни, у меня получится именно то, что я задумала!

— Но это ведь будет вымышленный артефакт?

— Ну да.

— Звучит интересно.

Звякнул колокольчик на двери, и в бар вошел человек в длинном черном плаще с большим капюшоном. Беша заворчала. Он поднял руку, приветствуя меня, и подошел к барной стойке. Когда он снял с головы капюшон, я поняла, что это Тим Смолл, сто лет его не видела. Я дождалась того момента, когда он опять посмотрел в нашу сторону, и помахала ему в ответ. Бесс снова зарычала, потом зевнула и уснула под столом, положив морду мне на ногу.

— Кто это? — спросила Либби.

— Тим Смолл. Он пишет роман Зеба Росса о Звере из Дартмура. Это единственный мой слушатель из местных, которому удалось придумать нечто стоящее. Идею еще окончательно не утвердили, и я очень за него болею. Никому не говори!

— Не буду. — Либби принялась грызть ногти. — А что, он правда существует, этот самый Зверь?

— Не думаю. Это что-то вроде аналогии с Бодминским зверем, но нам, конечно же, ни к чему, чтобы Бодминский зверь подал на нас в суд, поэтому… Нет, серьезно, Тим знает Дартмур намного лучше, чем Бодмин-Мур, так что уж лучше пусть зверь будет отсюда. Думаю, у него получится неплохо. Он ходил ко мне на семинар в прошлом году. Там было много хороших идей, кстати, не только для Зеба Росса. Ты знаешь Эндрю Гласса из «Фогхорна»? Он пишет фантастические мемуары о том, как печально закончилась в Торкроссе репетиция «Дня Д».

Люди говорили, что в Слэптоне и Торкроссе кругом водятся духи — как в море, так и на берегу: духи американских и британских военных, что репетировали там высадку войск. В шестидесятые Эндрю Гласс, будучи еще мальчишкой, начал слышать доносившиеся с моря крики людей. Он предположил, что во время войны у берегов Слэптона произошла какая-то страшная катастрофа, но ему никто не поверил. Потом он вырос и сам отправился в море в качестве военно-морского врача. Теперь все уже знали о том, что тогда, в военные годы, в Торкроссе состоялась репетиция «Дня Д» и в момент ее проведения там погибло более семисот человек: их атаковали немецкие моторные катера, с которых перехватывались все радиосигналы в радиусе этой области. В 1984 году один местный житель вытащил из моря танк, и теперь он стоял черной глыбой в углу торкросской автомобильной стоянки, что располагалась перед лагуной Слэптон-Лей.

— Но какие же это мемуары? — вдруг спросила Либби. — Ведь он же всего этого не видел?

— Нет, но всю свою жизнь он чувствовал связь с этими событиями. Он пишет расследование от первого лица: помещает себя в книгу и смотрит, что из этого выйдет. Кажется, он вставляет туда и другие истории — к примеру те, что действительно случались с ним на флоте. Однажды он служил на корабле, капитан которого рассказал ему, что как-то раз видел морское чудовище, но, конечно, никому об этом не говорил. Он пришел и заявил, что у него нервный срыв, и потребовал у Эндрю лекарство. Насколько я помню, Эндрю дал ему плацебо — сахарную таблетку, потому что в морском походе не позволялось держать в аптечке транквилизаторы, и таблетка капитану помогла. Все дело в силе воображения, убеждения и, конечно же, в море.

Я оглянулась. Джони все еще вертелся поблизости, сдирал целлофановую пленку с пачки «Мальборо». Я сделала глоток «Мэри» и продолжила:

— А одна женщина из Кингсбриджа — кажется, ее звали Клер, — писала о девушке, которая считала себя такой уродливой, что не смела выйти на улицу. Героиня решает умереть, но ей не хватает духу совершить самоубийство, и поэтому она начинает искать опасности, не выходя из дома, в надежде на несчастный случай, ведь тогда ей не придется брать на себя ответственность за собственную смерть. Она мастерит вещи своими руками, потому что хочет получить тяжелую травму, однако ей удается лишь отрубить себе большой палец. После этого она выходит из дому: отправляется в походы по джунглям и занимается экстремальными видами спорта. В процессе своих приключений она лишается нескольких частей тела, зато обретает веру в себя. Очень смешная история. Надеюсь, Клер удастся найти издателя, который за это возьмется. Могла бы выйти культовая вещь.

Либби сделала глоток из своего стакана и состроила гримасу.

— Я тут на днях собиралась броситься под поезд.

— Под какой еще поезд?

— Такой, с паровозом.

— Почему?

— Потому что это ближе всего.

— Тебе бы пришлось дождаться зимнего расписания. Все эти туристические штуки такие непредсказуемые. Я вот недавно думала уйти в морскую пучину. Море-то всегда на месте.

— Тебе незачем уходить в морскую пучину. Ты известная писательница.

— Многие писатели топятся. И к тому же я не известная.

— Ну здесь у нас — известная.

— Так это ведь маленький городок. В маленьких городках все известные.

Я посмотрела по сторонам. В одном углу Рег раскинул руки, показывая размер чего-то большого. Рег терпеть не мог чаек и работал над прибором, который помог бы от них избавляться. Сейчас он беседовал с Джони, известным своими устрицами, и Робом, известным своими регулярными победами в одном из конкурсов регаты — в том, где надо было самому построить плот и перебраться на нем через реку. Тим устроился один в другом углу с пинтой «Гиннесса» и книжкой. Он пока ничем известен не был. Либби была известна своими вязаными шалями, носками и одеялами, которыми торговала у себя в кулинарии наряду с вареньем и джемом, сваренными мною, и скульптурами из выброшенных на берег кусков древесины, сделанными матерью Боба. Одно время она думала продавать еще и свитера с шапками, которые вязал Марк, но потом решила, что это послужило бы поводом для лишних вопросов со стороны Боба. Я могла бы быть известна своими книгами, но никто здесь не стал бы притворяться, что это так. При встрече жители города всегда спрашивали меня, когда же я снова сварю варенье из ревеня.

— В море было бы мокро и холодно, — заметила Либби.

— Я знаю. Я тоже так подумала. А под поездом — шумно и грязно. С чего ты решила бросаться туда? Это не самое веселое занятие.

— Я такого натворила, — сказала она, зажмурившись. — С Марком все кончено. Во всяком случае, вчера я так решила. И что теперь? Только смерть.

— Господи, Либби. Черт. Я думала, ты шутишь…

— Но он все равно придет к нам обедать на следующей неделе. Долгая история. И с машиной я в таком дерьме.

— Почему?

— Вчера опять приходил полицейский и сказал, что женщина из отеля «Роял Касл» сообщила, будто в воскресенье вечером видела, как кто-то столкнул машину в реку. Она тогда была без очков, поэтому видела все не очень отчетливо. Потом он сказал, что большинство машин не всплывает, а те, что всплывают, обычно оказываются жертвами собственных хозяев: люди сталкивают их в воду, чтобы получить страховку. Ха-ха! Как мы все смеялись: приходит же кому-то в голову такое! Я сказала полицейскому, что моя машина была слишком хорошей, чтобы сталкивать ее в воду, да и деньги от страховой мне не нужны, а потом угостила его печеньем. Но если она все-таки всплывет, я пропала.

— Да почему? Ведь все думают, что это дело рук мальчишек!

— Ага. Но, оказывается, полиция Девона и Корнуолла как раз сейчас испытывает новый метод снятия отпечатков пальцев с предметов, побывавших в воде. Все тесты этого метода прошли на ура. Полицейский сказал, мол, это ведь так здорово: если машина всплывет, они смогут определить, сколько человек ее толкало, и, возможно, даже узнать, кто именно это сделал. Я сказала, что это и в самом деле звучит круто — надо же, до чего дошла техника, — а сама чуть не терла от ужаса.

— Я уверена, что она не всплывет. А если даже всплывет, их метод наверняка не сработает. Просто настаивай на своей версии. Ну а что произошло с Марком?

— Там тоже все из-за машины. Ну в каком-то смысле. И еще из-за кольца. Мы поссорились.

Марк долго копил деньги, а потом подарил Либби на Рождество серебряное кольцо с черным перламутром, которое она почти не носила. Либби сама покупала себе украшения, но кольца — никогда, поэтому знала, что Боб может что-нибудь заподозрить, если увидит новое кольцо у нее на руке. Вот она и оставила его в пляжном домике, планируя надевать только во время встреч с Марком. Кончилось же все тем, что в одну прекрасную грозовую ночь Марк выбросил кольцо в реку. Случилось это после того, как он привез кольцо в Дартмут, решив, что Либби забыла его в домике случайно.

— Ты думаешь, мне надо было уйти от Боба? — спросила Либби.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Марк сказал, что надо было уйти. Вместо того чтобы…

— Сталкивать машину?