Баки оглянулся на кучку мальчишек — они явно не желали моего участия.
— Мы… с девчонками не играем.
— Всегда же играли, — заметила я.
— А сегодня не играем.
Остальные закивали, и у меня вспыхнули щеки. Я вышла во двор — посидеть в одиночестве — и вдруг увидела Ашу на каменной скамье, где мы всегда с ним обедали.
— Аша! — воскликнула я. — Что ты здесь делаешь?
Аша положил тисовый лук на скамью.
— Воинам тоже нужно есть, — ответил он, пристально глядя на меня. — Что случилось?
Я пожала плечами.
— Мальчики не берут меня играть в кости.
— Кто не берет? — возмутился он.
— Какая разница.
— Как это — какая? — Голос его посуровел. — Кто?
— Баки, — сказала я.
Аша с угрожающим видом поднялся, но я потянула его назад.
— Не только он, другие тоже не хотят. Исет права: они дружили со мной только из-за тебя и Рамсеса, а когда вы ушли, я стала никому не нужной царевной из семьи вероотступников. — Я справилась с волнением и подняла голову повыше. — Нравится быть колесничим?
Аша уселся и уставился мне в глаза, но мне не хотелось, чтобы он меня жалел.
— Здорово, — признался он и открыл свой мешок. — Никакой тебе клинописи, никаких иероглифов… не нужно переводить бесконечные угрозы Муваталли — Аша смотрел на небо, улыбаясь с неподдельной радостью. — Мое место — в войске фараона, я всегда это знал. А тут… — Он ткнул большим пальцем в сторону эддубы. — Тут мне мало что удавалось.
— Но ведь твой отец хочет, чтобы ты стал начальником колесничих. Тебе без образования нельзя!
— К счастью, все уже позади. — Аша достал медовую лепешку и отломил мне половинку. — Видела, сколько понаехало купцов? Полный дворец. Мы даже не смогли повести коней на озеро — оно все забито чужеземными кораблями.
— Пойдем к причалу, посмотрим!
Аша огляделся. Ученики играли в бабки и в сенет.
— Неферт, мы же не успеем.
— Почему? Пасер вечно опаздывает, а воинам нужно собираться только по сигналу трубы. Пасер начнет гораздо раньше. Когда мы еще увидим столько кораблей? Подумай только, каких там зверей, наверное, понавезли. И лошадей! — искушала я товарища. — Может быть, хеттских.
Я нашла верные слова.
Подойдя к озеру, мы увидели с дюжину стоящих на якоре кораблей. Флаги всех цветов реяли на ветру, яркие ткани переливались на солнце, словно драгоценные каменья. С кораблей выгружали тяжелые сундуки, и, как я и думала, из страны хеттов привезли в подарок коней.
— Ты была права! — воскликнул Аша. — Откуда ты узнала?
— Ведь каждая страна присылает свои дары. Что еще такое есть у хеттов, что нам нужно?
В воздухе висели крики торговцев, топот изнуренных морским путешествием коней, которые, скользя копытами, спускались по мосткам. Мы пробирались в сутолоке между тюками — к коням. Аша погладил иссиня-черную кобылу, но служитель сердито одернул его на языке хеттов.
— Ты говоришь с лучшим другом фараона Рамсеса, — резко сказала я на том же языке. — Он пришел проверить подарки.
— Ты знаешь наш язык? — удивился торговец.
Я кивнула.
— Да. А это Аша, будущий начальник царских колесничих.
Хетт прищурился, пытаясь понять, можно ли мне верить. Наконец с важным видом кивнул.
— Хорошо. Попроси его отвести коней в конюшни фараона.
Я во весь рот улыбнулась Аше.
— Что такое? Что он сказал?
— Просит отвести коней в конюшни фараона.
— Я? — воскликнул Аша. — Нет! Скажи…
Я улыбнулась купцу.
— Он будет счастлив доставить подарок хеттов фараону.
Аша уставился на меня.
— Ты сказала, что я не поведу?
— Нет, конечно! Великое дело — отвести несколько лошадей.
— А как я объясню, почему я этим занят? — закричал Аша.
Я посмотрела на него.
— Ты шел во дворец. Тебя попросили заняться конями, потому что ты в них разбираешься. — Я повернулась к хетту. — Прежде чем отводить коней, мы должны взглянуть на другие подарки.
— О чем ты с ним говоришь?
— Аша, положись на меня. Иногда ты слишком осторожен.
Хетт нахмурился, Аша затаил дыхание, а я послала хетту самый нетерпеливый взгляд. Он тяжело вздохнул и повел нас через весь причал, мимо покрытых удивительнейшей резьбой ларцов слоновой кости, в которых привезли корицу и мирру, стоившие целое состояние. Сильный аромат пряностей смешивался с запахом речного ила. Аша указал вперед, на длинный обитый кожей сундук.
— Спроси его, что там.
Переводить не потребовалось: старик тут же склонился над сундуком. Три длинные седые косы упали на плечо, и хетт, тряхнув головой, перебросил их за спину. Из сундука он извлек сверкающий меч.
— Железо! — шепнула я.
Аша взялся за рукоять и повернул длинный клинок, на котором сверкнуло летнее солнце, как на мече Рамсеса, когда он показывал нам его на балконе.
— И сколько тут мечей? — Аша сопроводил слова жестом.
Торговец, видно, понял, потому что ответил:
— Два — по одному для старшего и младшего фараона.
Я перевела ответ, и Аша вернул меч на место. Мне же на глаза попалась пара эбеновых весел.
— А это для чего?
Старик впервые улыбнулся.
— Это самому фараону Рамсесу — для свадебной церемонии.
Узкие весла были вырезаны в виде утиных головок, и старик погладил дерево, словно птичьи перья.
— Фараон будет ими грести, когда поплывет за лодкой невесты, и все придворные поплывут за ним в своих лодках.
Я представила себе, как Рамсес гребет, догоняя лодку Исет. Темные волосы невесты убраны сверкающими на солнце лазуритовыми бусинками. Мне и Аше придется плыть позади, и нельзя будет ни окликнуть Рамсеса, ни дернуть за волосы. Быть может, если бы во время коронации я не вела себя, как дитя, то на свадебной церемонии оказалась бы в самой первой лодке. И это ко мне он повернулся бы позже, ночью, и со мной говорил бы о событиях минувшего дня, и смеялся бы заразительным смехом…
В молчании я проводила Ашу до конюшен; вечером, когда Мерит велела мне сменить короткую тунику на праздничное одеяние, я не ворчала. Я покорно дала ей надеть мне на шею серебряное ожерелье и неподвижно сидела, пока она натирала мне щеки миртовым маслом.
— Отчего это ты вдруг такая послушная? — подозрительно спросила Мерит.
Я покраснела.
— Разве я не всегда такая?
Мерит вздернула подборок, и ее пеликаний мешок вытянулся.
— Собака делает, что велит хозяин. А ты всегда слушаешь меня, точно кошка.
Мы обе посмотрели на Тефера, который развалился на постели, — своевольный зверек дернул ушами, словно понял, что Мерит упомянула его.
— Фараон Рамсес теперь взрослый, и ты тоже решила повзрослеть? — не унималась Мерит.
— Возможно.
Когда пришло время собраться к обеду в Большом зале, я села на свое место возле помоста и видела, как Рамсес смотрит на Исет. Через десять дней она станет его женой. Неужели он совсем обо мне забудет?
Фараон Сети встал с трона и поднял руку. В зале воцарилась тишина.
— Не послушать ли нам музыку? — громко спросил он.
Царица Туйя кивнула, но подниматься не стала. Ее лоб по обыкновению покрывала испарина. И как только такая тучная женщина выносит фиванскую жару? Слуги так размахивали опахалами, что даже к столам у помоста доносился запах ее благовоний — лаванды и лотоса.
— А что скажет будущая повелительница Египта? — спросила царица, и все придворные посмотрели на Исет, которая изящно поднялась со своего места.
— Как пожелает царица.
Исет грациозно поклонилась, медленно пересекла зал и приблизилась к стоящей у помоста арфе. Рамсес улыбнулся. Исет уселась перед инструментом, прижала к груди резную деревянную раму арфы, и по залу полетели нежные звуки. Кто-то из сидевших позади меня сановников пробормотал:
— Прекрасно. Какое чудо!
— Ты про музыку или про исполнительницу? — уточнил Анемро.
Остальные захихикали.
Накануне свадьбы Рамсеса и Исет остальные ученики отправились домой, а наставник Пасер отозвал меня в сторонку. Он стоял посреди комнаты, окруженный корзинами с папирусами и тростниковыми палочками. В мягком вечернем свете я вдруг поняла, что он гораздо моложе, чем мне всегда казалось. Темные волосы были заплетены не так туго, как обычно, и глядел он добродушнее. Пасер указал на кресло, стоявшее напротив него, но не успел произнести ни слова, как глаза у меня затуманились от слез, до того мне стало стыдно.
— Хотя твоя няня позволяет тебе носиться по всему дворцу, словно ты дикое дитя Сета, — начал он, — ты всегда была в числе лучших учеников. Но за последние десять дней ты пропустила занятия шесть раз, а твой сегодняшний перевод приличествует разве что каменщику, из тех, что строят пирамиды.
Я опустила голову и пробормотала:
— Я исправлюсь.
— Твоя няня говорит, что дома ты больше не занимаешься языками. Думаешь о чем-то постороннем. Это из-за женитьбы Рамсеса?
Я подняла на него глаза и тыльной стороной ладони вытерла слезы.
— Рамсеса нет, и никто со мной не хочет дружить. Все ученики только из-за Рамсеса притворялись, что хорошо ко мне относятся, а теперь называют меня вероотступницей.
Пасер, нахмурившись, подался вперед.
— Кто тебя так называет?
— Исет.
— Это только один человек.
— Но другие тоже так думают! Я точно знаю. А в Большом зале, когда верховный жрец садится за наш стол у помоста…
— Из-за Рахотепа не стоит переживать. Ты ведь знаешь, что его отец был верховным жрецом Амона…
— А когда моя тетка стала царицей, они с фараоном Эхнатоном приказали его убить. Это я знаю. И потому Исет против меня, и верховный жрец против меня, и даже царица Туйя. — Я подавила рыдание. — Все против меня — из-за моей семьи. Зачем только моя мать назвала меня в честь Отступницы!
Пасер замялся.
— Откуда ей было знать, что люди будут ненавидеть ее сестру даже двадцать пять лет спустя? — Он встал и протянул мне руку. — Нефертари, тебе нужно продолжать изучение языка хеттов и шазу. Неважно, что делают фараон Рамсес и Аша, тебе нужно учиться в эддубе. Только так ты найдешь свое место при дворе.
— Какое место? — в отчаянии спросила я. — Женщина не может быть визирем.
— Не может, — согласился Пасер. — Но ты же царевна. С твоим знанием чужеземных языков перед тобой откроется множество путей. Ты можешь стать верховной жрицей или исполнять при верховной жрице обязанности писца или даже посланника — Пасер сунул руку в корзину и достал несколько свитков. — Это письма от Муваталли фараону Сети. Мы переводили их в те дни, когда ты сидела во дворце, сказываясь больной.
Щеки у меня заалели от стыда, но позже я поняла, что Пасер прав. Я — царевна. Дочь царицы, племянница царицы и внучка царицы. Мне открыто множество путей.
Когда я вернулась из эддубы, во внутреннем дворе уже раскинули огромный белый шатер — там будут пировать самые почетные гости на свадьбе Рамсеса. Повсюду, точно муравьи, сновали сотни слуг, перенося кресла и столы из Большого зала в шатер. Под златотканым пологом, в сторонке от суеты, сидели сестры фараона Сети, прибывшие, чтобы присматривать за подготовкой к празднеству. Исет тоже была там, со своими подружками из гарема.
— Нефертари! — крикнул Рамсес с другого конца двора.
Оставив Исет, он поспешил ко мне.
Из-за жары фараон снял немес
[27], и заходящее солнце словно полило его голову огнем. Я представила, как Исет запускает пальцы в красно-золотые пряди и шепчет что-то Рамсесу на ухо — так иногда Хенуттауи в подпитии шепчет о чем-то красивым вельможам.
— Я тебя уже несколько дней не видел. Ты не представляешь, каково сидеть в тронном зале, — оправдывался Рамсес-Каждый день новая забота. Помнишь, в прошлом году озеро обмелело?
Я кивнула. Рамсес прикрыл рукой глаза от солнца.
— Это потому, что Нил не выходил из берегов. А без разлива земля не орошается, и урожай очень плох. В некоторых городах уже начинается голод.
— Но в Фивах же нет голода, — возразила я.
— В Фивах — нет, есть в других частях Египта.
Я попыталась представить, что такое голод. Завтра во дворец придут тысячи людей. В кухнях сейчас готовят говядину, жарят уток и ягнят, а в Большом зале уже стоят бочки с гранатовым вином.
Рамсес перехватил мой взгляд и кивнул.
— Понимаю, поверить трудно, но за пределами Фив люди сильно голодают. У нас тут прошли хотя бы небольшие дожди, а в Эдфу и Асуане и того не было.
— Так Фивы поделятся с ними зерном?
— Только если его хватит. Советникам фараона не нравится, что в Египте стало так много хабиру
[28]. Говорят, их уже шестьсот тысяч, и теперь, считают советники отца, когда еды не хватает и самим египтянам, нужно принять меры.
— Какие?
Рамсес смотрел куда-то в сторону.
— Какие меры? — повторила я.
— Избавиться от сыновей хабиру, чтобы…
У меня перехватило дыхание.
— Что?! Ты же не позволишь?..
— Разумеется, не позволю. Но визири об этом поговаривают. По их мнению, дело не только в численности хабиру. Рахотеп предлагает поубивать у них сыновей, и тогда их дочери станут выходить замуж за египтян и вскоре сольются с нашим народом.
— Не сольются! Наш наставник Амос — из хабиру, и его народ живет здесь уже сто лет. Мой дед привез людей хабиру в Фивы, когда завоевал Ханаан…
— Рахотеп утверждает, что хабиру, как и фараон-еретик, признают только одного бога. — Рамсес понизил голос, чтобы не услыхали снующие мимо слуги. — Он считает хабиру еретиками!
— Конечно, он так скажет. Сам он еретик — бывший верховный жрец Атона. А теперь хочет показать двору, как чтит Амона.
Рамсес кивнул.
— То же самое я сказал отцу.
— А он?
— Хабиру составляют шестую часть его войска. Их сыновья сражаются бок о бок с сыновьями египтян. Но народ все больше недоволен. Каждый день приносит новые беды. Засухи, упадок в торговых делах, морские разбойники. Сейчас идут приготовления к свадьбе, к нам прибывают тысячи иноземных сановников. Сегодня утром прибыл ассирийский царевич, и визирь Анемро поместил его в западных покоях.
Я прикрыла рот рукой.
— Он разве не знает, что ассирийцы спят, обратив лицо к восходящему солнцу?
— Нет. Мне пришлось ему объяснять. Он отвел царевичу другие покои, но ассирийцы уже разобиделись. Ничего подобного не случилось бы, согласись только Пасер стать визирем.
— Наставник Пасер?
— Мой отец уже дважды ему предлагал. Он стал бы самым молодым визирем Египта… но притом самым умным.
— И он два раза отказывался?
Рамсес кивнул.
— Не могу его понять. — Он посмотрел на свитки у меня в руках. — А это что? — У Рамсеса даже глаза заблестели — наверное, ему уже надоело говорить о свадьбе и политике. — Мне бы тут хватило работы на несколько дней, — заметил он и схватил один. — Ты что, пропускала уроки?!
— Отдай! — крикнула я. — Я болела.
— Хочешь забрать — попробуй отними!
И он стал носиться по двору, а я пыталась догнать его с кучей свитков в руках.
На камни вдруг легла чья-то тень, и Рамсес остановился.
— Что ты делаешь? — сурово осведомилась Хенуттауи.
Вокруг ее ног взметнулся подол красного платья. Она выхватила у Рамсеса свиток и протянула мне.
— Ты — царь Египта! — резко напомнила она, и ее племянник вспыхнул. — Ты бросил Исет совсем одну, и ей самой пришлось выбирать музыкантов для участия в празднестве.
Исет стояла в другом конце двора. Мне она вовсе не показалась такой уж одинокой. Она о чем-то шепталась с толпой подружек. Рамсес замялся: ему не хотелось вызывать недовольство сестры фараона.
— Нужно пойти помочь Исет, — смущенно сказал мне Рамсес.
— Твой отец ждет тебя в тронном зале.
Хенуттауи проводила взглядом Рамсеса до самого дворца, повернулась ко мне и неожиданно отвесила мне такой шлепок, что я еле устояла на ногах.
Свитки Пасера рассыпались по мощеному полу.
— Время, когда твоя семья хозяйничала в Малькате, давно миновало. Нечего гоняться за Рамсесом по всему двору, словно зверь. Он — царь Египта, а ты — всего лишь сирота, которую терпят здесь из милости.
Хенуттауи развернулась и устремилась к белым шатрам.
Я стала собирать свитки, и несколько слуг бросились мне помочь.
— Тебе нехорошо, госпожа? — спросил кто-то. Все видели, что произошло. — Позволь тебе помочь.
Один из поваров опустился на колени и потянулся к папирусам.
Я покачала головой.
— Не нужно, я сама.
Однако повар собрал и вложил мне в руки горку свитков. У входа во дворец кто-то взял меня за плечо. Я приготовилась к новой вспышке ярости со стороны Хенуттауи, но это оказалась ее младшая сестра Уосерит.
— Возьмите эти свитки и отнесите в покои царевны, — велела она стражникам. Потом повернулась ко мне. — Идем.
Я шла, глядя, как колышется подол бирюзового одеяния над покрытыми глазурью плитами пола. Мы вошли в приемную, где сановники обычно дожидаются фараона. Здесь никого не было; Уосерит закрыла за нами тяжелую дверь.
— Чем ты так рассердила Хенуттауи?
Я едва сдерживала слезы.
— Ничем.
— Она хочет, чтобы ты держалась подальше от Рамсеса. — Уосерит помолчала, потом продолжила: — Как ты думаешь, почему Хенуттауи так волнует будущее Исет?
Я смотрела ей в глаза.
— Н-не знаю…
— Тебе не приходило в голову, что Хенуттауи пообещала Исет сделать ее царицей не просто так?
Я нервно прижала к губам два пальца — эту привычку я переняла у Мерит.
— Не знаю. Что такое есть у Исет, чего нет у твоей сестры?
— Сейчас — ничего. Тебе Хенуттауи предложить нечего — ни положения при дворе, ни царского имени. Зато она может много чего предложить Исет. Без Хенуттауи Исет никогда бы не выбрали Рамсесу в жены.
Я все еще не понимала, почему Уосерит о них заговорила.
— Рамсес мог выбрать любую хорошенькую девушку, — продолжила она. — Он назвал Исет, потому что так предложил его отец, а предложил он ее по настоянию Хенуттауи. Почему же моя сестра так настойчива? Что надеется получить?
По-видимому, сама Уосерит отлично знала, чего хочет Хенуттауи; я вдруг почувствовала себя совершенно разбитой.
— Так ты не задумывалась? — не унималась Уосерит. — Этот двор, Нефертари, хочет предать тебя забвению, и если ты этого не поймешь, то скоро канешь в неизвестность вслед за своей семьей.
— Что же мне делать?
— Выбери свой путь. Ты — царская дочь, но Исет скоро станет царской женой, и если она сделается главной супругой, ты при дворе не останешься. Моя сестра вместе с Исет выживут тебя из дворца, и ты будешь влачить жалкое существование в гареме Ми-Вер.
Даже тогда я понимала, что для женщины, выросшей во дворце, нет худшей участи, чем кончить дни в гареме Ми-Вер, окруженном западной пустыней. Многие девушки думают, что быть женой фараона — значит наслаждаться жизнью в дворцовых садах, сплетничать в банях, выбирать, какие сандалии надеть: украшенные лазуритом или кораллами, — но на деле все не так! Конечно, некоторые женщины — самые умные или самые красивые, вроде бабки Исет, — живут в гареме, что рядом с дворцом фараона. Но гарем Малькаты невелик, и большинство женщин вынуждено жить в дальних дворцах; там ради пропитания им приходится прясть. Покои Ми-Вера полны старух, одиноких и злых.
— Только один человек может сделать так, чтобы Исет никогда не стала главной женой и не смогла выгнать тебя из дворца, — продолжала Уосерит. — Только один человек достаточно близок к Рамсесу — ты. Только ты сможешь убедить его в том, что Исет должна быть всего лишь одной из жен. Разумеется, если главной женой станешь ты.
До сих пор я слушала, затаив дыхание, но тут вдруг начала задыхаться. Я села в кресло и вцепилась в деревянные подлокотники.
— Бросить вызов Исет? — Я представила себе, что пойду против Хенуттауи, и мне стало плохо. — Я не смогу. Не смогу, даже если бы и хотела. Мне только тринадцать лет.
— Тебе не всегда будет тринадцать. Но веди себя, как положено царевне Египта. Прекрати бегать по дворцу, словно девчонка из гарема.
— Я — племянница Отступницы, — прошептала я. — Сановники никогда меня не примут. Рахотеп…
— Рахотепа можно обойти.
— Я хотела обучаться в эддубе и стать посланником…
— А кто назначает посланников?
— Фараон.
— Представь, что моего брата не станет. Не забывай: фараон Сети на двадцать лет старше меня. Когда его призовет Осирис, кто будет назначать посланников?
— Рамсес.
— А если он отправится на войну?
— Визири? — гадала я. — Или верховный жрец Амона. Или…
— Главная супруга фараона?
Я уставилась на мозаику на стене, изображавшую реку. По ярко выкрашенным плитам прыгали рыбы, а рыболовы праздно лежали на берегах. Какая у них спокойная жизнь! Никаких сомнений. Сыну рыболова не нужно заботиться о том, кем он станет, когда ему исполнится пятнадцать. Судьба его решена богами и предопределена сменой времен года. Ему не нужно бродить в лабиринте выбора.
— Я не могу начать борьбу с Исет и Хенуттауи, — решила я.
— Начинать тебе и не придется, — возразила жрица. — Борьбу уже начала моя сестра. Ты хочешь быть посланником, но как тебе это удастся, если в Фивах будут править Исет и Хенуттауи?
— Я не справлюсь с Хенуттауи, — твердо сказала я.
— Ты не одна. Я могу тебе помочь. Не только тебе придется плохо, если главной женой станет Исет. Хенуттауи будет рада изгнать меня в какой-нибудь храм в Файюме.
Я хотела спросить почему, но в тоне Уосерит было что-то такое, что я не посмела. Я вдруг вспомнила, что она никогда не разговаривает с сестрой в Большом зале, хотя и сидит с ней за одним столом.
— У нее ничего не получится, — продолжала Уосерит. — Я восстану против ее плана и помешаю ей. Много раз я приходила на пиры к своему брату, затем только, чтобы не дать ей опорочить мое доброе имя.
— Не хочу принимать участие в дворцовых интригах.
Уосерит изучала мое лицо, стараясь понять, всерьез ли я говорю.
— Скоро все сильно изменится. И ты, возможно, передумаешь и захочешь бросить вызов Исет. Если это произойдет, ты знаешь, где меня найти.
Она протянула мне руку и медленно подвела меня к дверям. Снаружи по-прежнему суетились слуги, расставляя подсвечники и кресла для свадебного пира. Уже десять дней во дворце только и разговоров было, что про Исет. Неужели так будет всегда и вся эта суета из-за невесты и, возможно, будущего наследника означает, что Рамсес потерян для меня навсегда? Фигурка Уосерит двигалась через зал, а слуги, натиравшие плиты пальмовым маслом, поспешно вскакивали, кланялись верховной жрице и тут же снова начинали судачить про грядущее празднество. Сквозь их болтовню до меня донесся голос моей няни:
— Госпожа!
Я повернулась и увидела Мерит, которая несла в корзине мои лучшие наряды.
— Госпожа моя, где же ты была? — воскликнула она. — Я уже посылала слуг в эддубу! Тебя переселяют в другие покои!
Она взяла меня за руку, как это только что сделала Уосерит, и торопливо засеменила по лабиринту коридоров; я едва за ней поспевала.
— В твоих покоях поселится госпожа Исет. По велению царицы Туйи Исет больше не будет жить в гареме.
— Но во дворце полно комнат! — возмутилась я. — Есть и пустые.
— Исет считает, что твои больше всего подходят для супруги фараона. Теперь она станет самой важной госпожой в Малькате и требует для себя твои покои.
Я остановилась под изображением богини Маат
[29], держащей в руках весы истины.
— И царица не стала возражать?
— Нет, моя госпожа. — Мерит отвела взгляд. — Исет сейчас переселяется, и я забираю, что могу. Она желает спать там уже сегодня.
Я уставилась на няню.
— И куда я теперь денусь? Я там живу с самого рождения. С тех пор, как моя мать…
Глаза мои наполнились слезами.
— О госпожа, не плачь. Не плачь.
— Я не плачу, — возразила я, хотя по щекам у меня катились горячие слезы.
— Тебе нашли другие покои, тоже удобные. И тоже в царском дворце. — Мерит поставила корзину и обняла меня. — Госпожа, я по-прежнему буду с тобой. И Тефер.
Я подавила рыдания и с горечью сказала:
— Пойдем скорее, а то еще Исет захочет забрать мои ларцы черного дерева.
Мерит выпрямилась.
— Ничего у тебя не пропадет! — пообещала она. — Я велела слугам глаз не спускать: знаешь, как она смотрит на украшения твоей матери и на зеркало в раме из лазурита!
— Неферт!
С другого конца зала к нам устремился Рамсес. Мерит схватила краешек полотна и быстро вытерла мои слезы, но Рамсес все равно понял, что я плакала.
— Что случилось, Неферт?
— Госпожа Исет переселяется из гарема в покои царевны, — объяснила Мерит. — Моя госпожа всегда жила только в этих комнатах — стены там расписаны изображениями ее матери, и Нефертари, само собой, расстроилась.
Рамсес снова посмотрел на меня, и лицо у него покраснело от гнева.
— Кто же позволил?!
— Думаю, сама царица, государь.
Рамсес уставился на Мерит, потом резко повернулся и приказал:
— Ждите меня здесь!
Я посмотрела на няню.
— Он что, хочет уговорить царицу?
— Конечно! Ведь Исет может занять любые комнаты! Почему ей понадобилось выбрать именно твои?
— Они ближе всего к покоям Рамсеса.
— А с какой стати ее покои должны быть ближе всего к покоям Рамсеса? Она ведь не главная жена!
— Пока нет, — робко ответила я.
Наконец Рамсес вернулся. Я посмотрела на него, схватила Мерит за руку и прошептала:
— Она не согласилась.
Рамсес старался не смотреть мне в глаза.
— Моя мать сказала, что все улажено и говорить больше не о чем — она не может взять свое слово назад.
Я встретила его взгляд и поняла, как сильно он расстроился.
— Мне очень жаль, Неферт.
Я кивнула.
— Мать ждет меня в тронном зале. Если тебе что-то понадобится… — Рамсес запнулся. — Все слуги в твоем распоряжении.
Я покачала головой.
— У меня есть Мерит.
— Моя мать обещала, что ты останешься во дворце. Я на этом настоял.
Я слегка улыбнулась.
— Спасибо.
Рамсес, похоже, не хотел уходить первым. Я подняла корзину и бесстрастно сказала:
— Нам пора. Нужно собирать вещи.
Он смотрел нам вслед, потом повернулся и удалился. Когда шаги его затихли, я закрыла глаза.
В моих комнатах царил беспорядок. Благовония и украшения, которые тринадцать лет хранились в ларцах из черного дерева, свалили как попало в корзины, не позаботившись даже завернуть их, чтобы ничего не разбилось и не сломалось. Доску для игры в сенет уже унесли, но слуги выронили фигурки, и они валялись на каменных плитах.
— Это еще что такое?! — воскликнула няня.
Служанки Исет содрогнулись и замерли, не выпуская ларцов. Даже дворцовые слуги воззрились на Мерит с изумлением и страхом.
— Кто это натворил? — спросила она, но никто не ответил. Няня протолкалась через завалы из корзин и сундуков и подбоченилась. — Придется вам все собрать! Никто не смеет так обращаться с вещами царевны Нефертари!
Слуги бросились собирать рассыпанные фигурки.
Еще в дверях я увидела, что вещи Исет разложены на новом столике. Тут был и веер из слоновой кости и страусовых перьев, и наряд из нитей с нанизанными фаянсовыми бусинами. «Кто-то ей все это подарил, — догадалась я. — Наверное, свадебный подарок Рамсеса. В гареме никто не может позволить себе такую роскошь». У стены, где раньше стояла моя кровать, уже поставили золоченое ложе и к столбам прикрепили длинный серебристый полог. Ночью его будут опускать, чтобы на Исет не падал свет луны, который льется на стены, выложенные синими плитками. На мои стены.
— Ты, конечно, маленькая, но перешагивать через тебя все равно неудобно.
Исет скользнула мимо меня, неся в руках охапку нарядов.
Неожиданно мне на глаза попался наос моей матери. Чтобы его передвинуть, из него вынули фигурку богини Мут. У меня перехватило дыхание: статуя раскололась надвое!
— Это ты разбила? — закричала я, и все, кто находился в комнате, снова замерли.
Я согнулась над изображением богини-покровительницы своей матери, по-детски шепча молитву, и попыталась сложить статую. Кошачья голова богини отломилась от туловища, а мне казалось, что мне самой оторвали голову.
— Я не разбивала, — быстро проговорила Исет. — Даже не прикасалась.
— Тогда кто?! — закричала я.
— Может быть, слуги. Или Уосерит. Она сюда заходила.
Исет оглянулась: лица служанок исказил страх.