— Понятия не имею.
Что-то в криках Поппи было такое, от чего его мороз продрал по коже.
— Что с ней?
— Она все время плачет и никак не может остановиться, — ответила Меган. — Я ее покормила, приласкала, поменяла пеленки.
— Может, она заболела?
— Температуры нет. Признаков простуды тоже. Она кажется вполне здоровой. — Меган в отчаянии покачала головой. — И тем не менее плачет. Я же врач. Я бы поняла, если бы что-то было не так.
— Ну, ты еще и женщина. Мне в тебе это нравится больше всего.
Кирк вошел в спальню. Трудно было поверить, что такое крошечное существо, как Поппи, может кричать так громко и при этом с такой злостью. Ее личико кривилось от возмущения, было красным, словно ее вот-вот хватит апоплексический удар, и мокрым от слез. Он взял ее на руки, почувствовав сквозь пеленки тепло ее тельца и запах мяты, этот свежий аромат, который шел от ее кожи.
Он засмеялся от счастья, и его глаза наполнились слезами. Он так ее любил! Он и сам не мог поверить, что способен на такую чистую, ничем не обусловленную любовь. Это его дочь. Его крошечная, новорожденная дочь!
Она взвизгнула прямо ему в ухо.
Меган стояла в дверях.
— Может, ты хочешь чаю? — спросила она. — Или чего-нибудь еще?
— От чая не откажусь, — ответил он. — А знаешь, в чем, по-моему, проблема?
— В чем?
— В том, что она ребенок. Только и всего. — Кирк погладил Поппи по спине. От нее пахло молоком и ванной. — И еще в том, что ты пытаешься со всем справиться самостоятельно.
Меган плотнее запахнулась в халат.
— Пойду приготовлю чай.
Кирк поднял Поппи на руках, посмотрел на нее сквозь слезы, застилающие ему глаза. Его губы расплылись в широкой улыбке. Малышка постепенно становилась настоящей красавицей. Она все больше была похожа на нормального новорожденного малыша, круглолицего, розовощекого и пухленького.
Но даже если она и не станет красавицей, думал он, для него она все равно прекраснее всех на свете. Он крепко прижал ее к себе. Свою ненаглядную дочь.
От нее исходило тепло, как от нагретой бутылочки с молоком. Ее нельзя слишком сильно стискивать, напомнил себе Кирк, девочка еще слишком мала. Но он ничего не мог с собой поделать. Ему казалось, что он никогда не сможет выпустить ее из рук, потому что именно она дарила ему это чувство — всепоглощающей, покровительственной любви.
Очевидно, он сжал ее слишком сильно. Потому что когда Меган вернулась в комнату с двумя чашками чая, Поппи вдруг пукнула изо всех сил, да так громко, как страдающий от газов чернорабочий во время пятничного кутежа. И тут она уснула.
Кирк с Меган посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом Меган приложила палец к губам.
— Ради бога, только не разбуди!
Кирк нежно поцеловал дочь в щечку. Как может быть что-то таким безупречным? И уложил ее в колыбельку.
— Спасибо, — прошептала Меган.
— Она растет, — тоже шепотом заметил Кирк.
— Еще месяц-другой, и она сможет носить совершенно нормальную одежду, как и положено новорожденному ребенку. Все, что подарила ей Кэт.
Они пошли на кухню и пили чай, оставив дверь спальни чуть приоткрытой. Ребенок спал без задних ног. Чай быстро кончился, а они продолжали сидеть, вслушиваясь в звуки ночи. Но в такой поздний час даже улицы Хокни опустели и погрузились в безмолвие.
— Ну, что ж, — сказал Кирк, вставая и собираясь уйти.
Меган тоже поднялась и запахнула халат поплотнее. И приложила палец к его губам.
— У нее твой рот, — сказала она.
— Неужели?
— Да. Такой же широкий. Именно поэтому ей удается так громко кричать.
Кирк потрогал кончиками пальцев подбородок Меган.
— Но у нее твой подбородок, — сказал он. — Такой же сильный и решительный. И твои глаза.
— Я в полном раздрае, — прошептала Меган, отстраняясь от него.
Только не это. Она хотела показать, как благодарна ему за то, что он пришел к ней посреди ночи, хотела показать, что между ними существует связь — и всегда будет существовать. Но только не это.
— Ни в каком ты не в раздрае, — возразил он. — Ты потрясающая!
— Не говори так! Прошу тебя. Не говори то, что не соответствует действительности.
Она не питала иллюзий относительно своего тела. Ее критичность в этом отношении могла сравниться разве что с критичностью подростка к самому себе. Но вместо проволоки на зубах и веснушек на щеках, у нее теперь был огромный шрам на животе, а воспаленные, бесполезные соски ныли и пульсировали на твердых грудях — грудях таких незнакомых и тяжелых. И живот ее все еще был большим, словно никакого ребенка из него не извлекали.
— Ты очень красива, Меган. Для меня ты всегда будешь красивой.
— Неправда. Я в полном раздрае. Посмотри.
Она слегка распахнула халат, расстегнула пуговицы на пижаме и приподняла майку. Послеродовой шрам все еще казался свежим. Кирк сделал к ней шаг и провел по шраму пальцем — почти не касаясь.
— Отсюда на свет появилась наша дочь, — сказал он. — Этот шрам совсем не безобразный.
Меган опустила голову. Ей было приятно слышать эти слова, но «этого» она от него не хотела.
— Я так устала, — сказала она.
— Тогда пойдем спать. — Он заботливо опустил ее майку. — Нам всем троим пора спать.
В темноте спальни, прислушиваясь к спокойному дыханию дочери, она позволила ему раздеть себя. Потом они легли в постель, и она повернулась к нему спиной, но не возражала, когда он прижался к ней с нежностью целомудренного влюбленного.
— Я так устала, — повторила она.
— Тогда спи.
— Может быть, утром.
— Я больше никуда не уйду.
Он обнял ее, и она ощутила его тепло, тепло человеческого участия, и ее уставшее тело с благодарностью отозвалось на милосердные объятия сна, и Меган сдалась.
Часть III
Самая естественная вещь в мире
18
Когда Кэт было двенадцать лет, Джессике восемь, а толстой крошке Меган четыре года, им захотелось жить с матерью.
Решение принимала, разумеется, не Оливия и не Джек, а Кэт собственной персоной, самостоятельно и ни с кем не советуясь.
Потому что в тот год, когда Оливия ушла из дома, дела в доме пошли из рук вон плохо. Денег стало гораздо меньше, чем раньше, хотя отец все время пропадал на работе (и только много позже Кэт поняла, что на работе люди иногда просто прячутся от домашних проблем).
Новая нянька, простодушная немка из Гамбурга, не могла за всем уследить и часто приходила в отчаяние, не зная, с чего начать, потому что домашних дел вдруг накопилось огромное множество.
В душе Кэт постепенно разрасталась ненависть, причину которой она не могла объяснить. Меган снова начала писаться в постели. Джесси то и дело ударялась в слезы, требуя, чтобы все вернулось на круги своя, чтобы все было по-старому, и Кэт не могла с ней не согласиться.
Об этом периоде времени у Кэт было одно самое яркое воспоминание: консервированная еда. Постоянное питание консервами и ненависть, пожирающая изнутри.
Но в глубине своего двенадцатилетнего сердца Кэт прекрасно понимала, что по-старому уже никогда не будет. Теперь, когда за матерью приехал человек на такси. Но, впрочем, какое решение Кэт могла принять?
Она решила перевезти сестер к матери.
Поначалу все шло на удивление легко. Кэт превосходно вжилась в роль высокомерного и независимого командира — к которой прибегала ее мать, когда просила о помощи. Потом девочка проинформировала ошарашенную няньку о том, что все устроено и они в ближайшем будущем переезжают в Сен-Джон Вуд.
— А вы спросили папочку, Кэтрин?
— Отец знает о наших планах, я вас уверяю.
Девчонки лихорадочно собирали пожитки, в то время как простодушная немка безуспешно пыталась дозвониться до Джека Джуэлла. Они брали с собой только самое необходимое: пижамы, зубные щетки, говорящую лягушку для Меган, несколько Барби и Кенов для Джессики и диск с песнями группы «Блонди» для Кэт. Потом они, взявшись за руки, отправились на станцию метро, причем Кэт и Джесси попеременно несли Меган на руках, потому что та периодически отказывалась идти дальше.
Когда они стояли в метро, Джессика преподнесла старшей сестре свой секретный подарок: горсть заработанных в «Монополии» денег. Кэт приняла эти деньги с благодарностью и даже не сказала Джессике, что играть в «Монополию» на деньги может только глупая маленькая дурочка. Отныне Кэт собиралась заботиться о сестрах со всей ответственностью.
Сен-Джон Вуд оказался другим миром, совершенно не похожим на зеленые окраины города. Повсюду встречались черные люди, и только долгие годы спустя Кэт поняла, что эти люди здесь вовсе не господа. А вначале все вокруг казались сестрам миллионерами. По дороге на Хай-стрит Меган обо что-то споткнулась, и это оказался окурок сигары размером с сосиску.
Сказочно богатый черный район. Таким видела его поначалу Кэт. И решила, что они могут быть здесь счастливы.
Эта иллюзия развеялась, стоило только их матери открыть дверь.
— Ты не за ту меня принимаешь, — несколько раз повторила женщина, как будто Кэт с первого раза ее не расслышала. Оливия тут же бросилась к телефону, пытаясь связаться с бывшим мужем, в то время как Джесси с Меган бросились исследовать довольно скромную квартирку матери и путались под ногами у домработницы-филиппинки, которая улыбалась им с видимой симпатией (по крайней мере, так казалось Кэт). Девочки трогали все, что попадалось им под руку, все вещи, которые явно не предназначались для их грязных ручек. — Меган, положи на место мою фотографию с Роджером Муром!
Кэт, чувствуя явную беспомощность, следовала хвостом за матерью и пыталась объяснить ей, почему их переезд сюда — очень даже хорошая идея. При этом «монопольные» деньги вывалились у нее из кармана.
— Но я думала, что ты будешь рада нас видеть! Я думала, будет замечательно, если мы снова будем жить вместе! Я думала…
— Ты думала, ты думала, ты думала… Ты слишком много думаешь, юная леди!
— Разве ты не хочешь жить со своими детьми? Большинство мам…
Но Оливия не стала больше слушать свою старшую дочь и отвернулась от нее. Она наконец дозвонилась до Джека и теперь разговаривала с ним сухо и злобно, можно сказать, кричала на него и обвиняла в том, что он спланировал это вторжение, чтобы внести хаос в ее любовное гнездышко. Потом она повесила трубку и повернулась к Кэт, и девочка, похолодев от ужаса, увидела, что в лице матери нет ни капли сострадания, или стыда, или любви.
Долгие годы Кэт вспоминала эту минуту, словно время поворачивалось вспять. Вот она, двенадцатилетняя девочка, стоит перед матерью в арендованной квартире, вокруг расставлены фотографии с разными знаменитостями, в одной из дальних комнат домработница что-то пылесосит, а мать — предварительно подобрав с ковра «монопольные» деньги, — объясняет ей, что все ее детские надежды просто смешны.
— Ты поняла меня, наконец, Кэт? — повторяет она снова и снова. — Ты не за ту меня принимаешь! Я не та, кого ты хочешь во мне видеть!
И теперь, дожидаясь дня «X», чтобы удостовериться, растет в ней ребенок или нет, чтобы развеялись и остались позади все самые серьезные опасения (А вдруг она опоздала на десять лет? Вдруг у нее велик риск выкидыша или патологии? И будет ли Рори счастлив, услышав, что она беременна, или почувствует себя зверем, попавшимся в ловушку?), Кэт с полной уверенностью могла сказать лишь одно: если она беременна, то ни за что в жизни не станет такой матерью, какой была ее собственная мать. Она будет гораздо лучше.
Вполне возможно, не самой лучшей матерью на свете. Потенциальное рождение ребенка одновременно возбуждало ее и пугало. Она слишком долго прожила без детей. Да, скорее всего, ничего хорошего от нее ждать не придется. К тому же, глядя на свою младшую сестру, Кэт понимала, что вся эта бессонная, закапанная молоком реальность совершенно не похожа на ее радужные ожидания.
Но одно она знала твердо: что никогда не уйдет из дома и не бросит на произвол судьбы ту маленькую жизнь, которую сама же породила. Что никогда не поступит так жестоко, так эгоистично, так бездушно.
«Вы не за ту меня принимаете», — думала Кэт.
По мнению Рори, проблема заключалась в следующем.
В старые добрые времена женщина рожала детей от первого встречного. А в наши дни она производит потомство от последнего встречного.
Прежде сопутствующие этому проблемы были налицо, причем, все они в основном имели отношение к тому, о чем начинала жалеть женщина.
А жалела она о многом: о незаконченном образовании, о несостоявшейся карьере, о невозможности бесшабашного, безбашенного секса. Она ностальгирует по тому времени, когда могла трахаться с огромным числом мужчин. По всем этим бесценным моментам, когда она знала, что молода и свободна, а мир открыт перед ней, многообещающий и заманчивый. Можно встретить восход солнца где-нибудь в Таиланде, покататься по Парижу в открытом спортивном автомобиле, проснуться под прибой Карибского моря за окном… И даже если этой гипотетической женщине не суждено было этого испытать, никто у нее подобных иллюзий и возможностей отнять не мог.
Но в салоне спортивного автомобиля невозможно укрепить детское кресло. Для этого там места не предусмотрено.
Рори знал, как меняется жизнь после рождения ребенка. Его собственная мать постоянно напоминала ему об этом после рождения Джейка: твоя жизнь больше тебе не принадлежит, сынок. При этом она старалась его ободрить, но ее слова звучали, как жизненный приговор.
Так что Рори без труда мог понять, почему современные женщины не желают рожать детей от первого встречного. Но не зашло ли это слишком далеко? Ведь никто не говорит о проблемах, которые возникают, когда женщина рожает детей от последнего встречного?
Поздние матери — так их теперь называют. Женщины, которые в юности издевались над своим телом, прерывали незапланированные беременности, трахались с кем попало, собрали целый букет краткосрочных отпускных или служебных романов, охотно шли на контакт в клубах и барах. Женщин, которые в течение пятнадцати лет или около того не знали пут материнства и оставили для него лишь узкое окно в самом конце своего репродуктивного периода.
Да, они получили образование, сделали карьеру, вволю позанимались бесшабашным сексом. И только после этого созрели для продолжения рода — когда их биологические часы уже отсчитывали последние (ну, или предпоследние) минуты.
Но здесь возникали определенные проблемы, причем целое множество. В выборе мужчины, кстати, тоже был элемент случайности. Рори не слишком надеялся на рассудительность таких поздних матерей. Они напоминали ему последних покупателей в канун Рождества. Когда на полках остается слишком мало товаров, из которых можно выбирать.
А что он мог сказать о себе самом? Действительно ли он — настоящая любовь Кэт, любовь всей ее жизни? Или он просто некий мужчина, который в нужный момент оказался с ней рядом? Эта мысль приводила его в уныние. Разве в таком случае можно думать о том, чтобы принести в мир новую жизнь? И тем не менее он не знал, как ей отказать, — или даже озвучить свои сомнения.
Как сказать любимой женщине, что ты не уверен, хочешь ты от нее ребенка или нет? В этом есть что-то неестественное.
— Никто не сможет вытряхнуть твои мозги лучше, чем уставшая домохозяйка, — заявил Майкл. — Задумайся об этом, Паоло. Дети растут и вырастают. Муж дремлет перед «Последними новостями» или «Матчем дня». И вдруг до нее начинает доходить: а что я, собственно, для него берегу? Лучше пойду в тренажерный зал, сяду на диету Аткинса. Я вообще еще относительно молодая женщина, и у меня есть свои потребности.
— И тут появляешься ты.
— И тут появляюсь я, — повторил Майкл. В конце концов, он так и не смог совладать с искушением и держаться подальше от Джинджер. Она вновь начала не только отвечать на телефонные звонки и готовить документы по растаможке, но и выполнять другие обязанности в салоне.
«Мой брат — наркоман», — с грустью думал Паоло. Считает, что он в форме, но на самом деле крепко подсел. И тут Паоло, наконец, понял, что вовсе не поиски случайного удовольствия толкают Майкла на то, что он делает. А постоянные поиски нового. Майкла постоянно тянет к женщинам, которые не являются его женой.
Удовольствие тут ни при чем.
Паоло знал, что Майкл и Джинджер часто уходят с работы пораньше и отправляются в ближайший «Хилтон». Они выбирали такое время, чтобы дома можно было объяснить свое опоздание пробками на дорогах или загруженностью на работе, или вообще никак не объяснять.
Думая о том, как они уединяются в этих стерильных бизнес-апартаментах, где чай и кофе подаются в маленьких пакетиках, а в углу сиротливо маячит пресс для брюк, Паоло ощущал тоску. На дверь они наверняка вешали табличку «Не беспокоить». Паоло знал, что его брат испытывает вину и сожаление, однако скрывает это под маской наглости и самонадеянности.
Майкл считал, что в любую минуту сможет с этим завязать.
— Самое приятное в связях с замужними женщинами то, что им надо возвращаться домой, — говорил он. — В этом смысле они отличаются от одиноких пташек, которые требуют, чтобы ты постоянно вокруг них порхал, говорил о своих чувствах и водил обедать. Замужняя женщина сама должна соблюдать осторожность.
Паоло уже устал слушать истории из сексуальной жизни братца. Были времена, когда похождения Майкла приводили его в восторг, причем эти похождения тот представлял в форме своеобразной жизненной философии, своего взгляда на вселенную.
Но то во времена их юности, когда они еще не давали никаких клятв невестам на свадьбах! Теперь Паоло был сыт этим по горло. Пусть Майкл пускает свою жизнь под откос, если ему этого так хочется. Паоло занимался тем, что продавал машины. Ему нравилось, когда из Сити к ним в салон приезжали большие шишки с шестизначными суммами и обсуждали достоинства последней модели «Феррари» — «Пининфарины», о которой давно грезили. Но в последнее время бизнес шел вяло, и большую часть дня в салоне эхом отзывались голоса братьев — клиенты сюда не заглядывали.
— В Гонконге открывается автосалон, — сказал как-то Паоло. На него были приглашены и братья Бареси. Два билета бизнес-класса. Гостиница.
Паоло показал брату красочную брошюру. На обложке на фоне лучезарного гонконгского неба сверкал «Феррари Ф1» будущего года, на капот которого облокотилась хорошенькая азиатская девушка в мини-юбке.
— Я уже видел, — небрежно ответил Майкл. — Ожидается нечто грандиозное.
— Мне хотелось бы взять с собой Джессику. Если, конечно, ты обойдешься без меня недельку-другую. Ей не мешает проветриться. Можешь включить это в счет моего отпуска.
— Вперед, — одобрительно кивнул Майкл. — Здесь абсолютная тишь. Мы справимся и без тебя.
Паоло кивнул. Итак, дело решенное. Он уже собрался уходить, но вдруг остановился. Он сделает еще одну попытку остановить брата. Прежде чем станет слишком поздно.
— Я наблюдал за тобой и твоей дочерью, Майк. Я знаю, ты ее любишь. И искренне хочешь стать нормальным семьянином.
— Я не хочу им стать. Я уже нормальный семьянин.
— Но если ты потеряешь Наоко, ты потеряешь все. Ты отдаешь себе в этом отчет? И брак, и дочь, и семью. Ты ведь не хочешь этого?
Майкл наблюдал за Джинджер через стеклянные перегородки офиса. Глядя на нее, никто бы и не подумал, что она способна вышибать из кого-то мозги в «Хилтоне». Причем со скоростью курьерского поезда. Паоло увидел, как поморщился его брат, словно сказанные им слова причиняли Майклу физическую боль.
— Я справлюсь, Паоло.
— Разумеется, справишься!
Майкл покачал головой.
— Я думал, что завяжу с этим, когда по-настоящему влюблюсь. Потом думал, что завяжу после женитьбы. Потом, когда стану отцом. Но что-то конца этому не видно. — Майкл взглянул на брата с грустью. — Ты считаешь, что мир вертится вокруг детей. Что все на свете делается исключительно для них. И ты ошибаешься, Паоло. Миром движет страсть. И секс. Секс с кем-то новым. Вот что лежит в самом сердце жизненного устройства, этой игры под названием жизнь. Желание. Страсть. Называй это как хочешь. А дети здесь всего лишь побочный продукт.
— Только не для меня. И не для моей жены.
— Ты думаешь, что женщины отличаются от нас? Да они такие же, как мы! Вот в чем секрет! Женщины точно такие же, как мы. Они рвутся к удовольствиям и хватают их, где только могут схватить. И никакая женщина так не будет вышибать из тебя мозги, как усталая мать и домохозяйка. — Майкл на секунду задумался и посмотрел на пустой стеклянный офис. — До тех пор, разумеется, пока ты на ней не женишься.
Поппи улыбнулась Джессике. Победоносной, широкой улыбкой с подрагиванием в уголках рта, но безошибочно предназначенной для тетушки. Для пущей убедительности она лягнула ножками, словно пытаясь оторваться от кроватки.
— Послушай, она меня узнает! — радостно сказала Джессика. — Она начала меня узнавать!
— Нет, вы посмотрите на эту маленькую бесстыдницу, — пробормотала Меган, пытаясь прогнать остатки сна. — Стоит тебе появиться, и она вся светится!
— Никакая она не бесстыдница! — Джессика достала ребенка из кроватки и обняла. Поппи от удовольствия загугукала. — Она настоящий маленький ангел!
— Этот маленький ангел полночи кричал, как резаный. Даже сосед снизу не мог заглушить ее своими боевиками. Ее не сможет переорать целая гангстерская шайка!
Ребенок равнодушно посмотрел на мать. В комнату вошел Кирк, на ходу вытирая мокрые после душа волосы.
— Кажется, нам придется отсюда съезжать, — обратилась к нему Меган.
— А что с ней такое? — Джессика осмотрела ребенка, поглаживая пушок у нее на голове.
— Колика, наверное.
— Колика? Это то, что бывает у лошадей?
— У лошадей и у детей, — подтвердила Меган. — Она вопит так, словно наступил конец света. А потом засыпает. Но к тому времени мы сами уже не можем заснуть. А когда засыпаем, она снова принимается за свое.
Джессика покачала малышку, и та издала какие-то удовлетворенные звуки. Потом, выждав паузу, она сказала:
— Вам так повезло, что у вас есть Поппи!
— Знаю! — вздохнула Меган с легкой усмешкой на губах. Она, разумеется, не отрекалась от своей любви к дочери. Но в то же время хотела, чтобы сестра поняла: с рождением ребенка хэппи-энд не наступает. — Я знаю. Однако раньше я даже представить себе не могла, что человек может так уставать.
Меган пошла на кухню и вернулась оттуда с двумя сосками, сделанными в форме звериных голов. Одна представляла собой улыбающегося медведя, а другая — лижущего лапу тигренка.
— Если она снова заорет, вставь это ей в пасть.
— Соску? — Джессика посмотрела на соски так, словно Меган предлагала ей две сигареты с марихуаной. — Я считала, что ты против сосок. В книжках написано, что дети привыкают к соскам, и от этого у них плохо растут зубы.
Меган засмеялась.
— Раньше я была против кормления из бутылочки. И против сосок. А также против того, чтобы вскакивать к ребенку при любом крике или писке. А потом у меня появилась Поппи, и знаешь, что изменилось? Все! Все мои прекрасные намерения, умные книжки, все твердые убеждения, что ребенка надо кормить грудью, и никак иначе, — все пошло к чертям собачьим. Это сущая чепуха, Джесс. По крайней мере, большая часть. А правда заключается в том, что через это надо просто пройти. И при этом выжить.
Меган положила руку на лобик Поппи. Та забеспокоилась на руках у Джессики, отвернула от матери лицо.
— Вот он — настоящий, всамделишный ребенок, — вздохнула Меган, убирая со лба дочери руку. — Живущий по законам реального мира.
В обучении нырянию самый лучший момент — это когда новичок погружается под воду впервые. При этом небольшой процент новичков впадает в панику: срывает с себя маску, стремится вынырнуть как можно скорее, глотает воздух так, словно только что побывал в могиле. Но большинство с первого же раза впадают в экстаз. При виде подводной жизни, психоделических кораллов, при ощущении полета, на который так похоже ныряние с аквалангом, они начинают бредить от восторга.
Под водой существует другой мир, лучший мир, более свободный, и многие люди влюбляются в него с первого взгляда. Но на новой работе у Кирка такого чувства не возникало. Семь дней в неделю по утрам он обучал новичков нырянию с аквалангом в большом бассейне на заднем дворе частного дома в Баттерси. И здесь все было по-другому.
Здесь не было ни рыб, ни кораллов, ни ощущения беспредельного пространства, в котором лежат остовы кораблей, потерпевших кораблекрушение много веков тому назад, и есть горы выше Эвереста и водопады мощнее Ниагары.
Здесь есть только замкнутое пространство, наполненное сильно хлорированной водой, в котором мужчины и женщины (преимущественно молодые) готовятся к двухнедельному отдыху где-нибудь на Индийском океане, или на Красном море, или еще где-нибудь. Здесь они пытаются научиться нормально плавать, очищать засорившуюся маску и постигают прочие азы плавания с аквалангом.
В задней комнате небольшого магазинчика, где продавалась экипировка, Кирк преподавал этим же людям теорию, необходимую для получения ими Карты ныряльщика. Но объяснять эту теорию было все равно что объяснять чудеса.
Эта работа особых доходов не приносила. Все, что касается ныряния, никогда не было прибыльным. Человек занимается этим просто из любви к искусству. Но посредством такой любви налогов не заплатишь, и поэтому после занятий Кирк отправлялся на взятом напрокат велосипеде развозить сэндвичи и кофе по указанным адресам. И так продолжалось до полудня, когда надо было возвращаться домой и заступать на дежурство вместо Джессики.
Меган знала, что Кирк преподает ныряние в бассейне Баттерси. Но о второй его работе она не знала ничего. О том, что он развозит закуски разным биржевым брокерам, банкирам и страховым агентам. Он не говорил ей об этом, потому что хотел, чтобы она им гордилась. Точно так же, как он гордился ею.
Меган была женщиной его мечты. А Поппи — любимым ребенком, самым прекрасным ребенком на свете. Потому что Кирк знал: бесконечный плач когда-нибудь прекратится, и дела пойдут гораздо лучше.
Но жизнь в Лондоне — эти серые улицы, неулыбчивые лица, извечное желание горожан куда-нибудь сбежать (даже тех, кто и помыслить не мог о том, чтобы жить где-нибудь в другой точке планеты) — оказалась совсем другой, чем он представлял раньше.
Солнце, секс, ныряние — все эти вещи, казалось, навсегда остались в прошлом. И он не переставал задаваться вопросом: сколько человек может вытерпеть ради любви и при этом не перестать любить?
Джессика толкала коляску с Поппи по грязным улицам Хокни и думала о том, что у большинства здешних матерей вид совершенно изможденный.
Все они выглядели постаревшими. С пятнами на одежде, которую и в хлеву не всякий хозяин разрешит носить. С грязными, неуложенными волосами. С измученными сверх всякой меры лицами. Кого-то они ей напоминали. Внезапно она поняла, что они напоминают ей Меган.
Только у ее сестры не было присущей им злости. Здешние женщины злились на все: на мир и на своих детей — стоило только послушать, какими словами они их обзывают, когда те слишком долго задерживаются у кондитерских прилавков. Так матросы в кабаке разговаривают, а не молодые мамаши, которые пришли в магазин за покупками. И с Джессикой они точно также разговаривали, когда она проходила мимо них, катя перед собой изящную трехколесную коляску. Мимо них и мимо их вопящих, хныкающих, плохо одетых и грязных отпрысков.
— О, дорогуша, да ты, никак, совсем ослепла? — заявила одна из них, даже не удосужившись вынуть сигарету изо рта. — Чуть мне на ногу не наехала своими погаными колесами!
— Извините, — с вежливой улыбкой ответила Джессика.
Среди кобылоподобных женщин района Санни Вью Джессика — со своей точеной фигуркой, аккуратной одеждой, тщательным макияжем и чувством собственного достоинства — выглядела пришельцем с другой планеты. И тем не менее она знала, что они принимают ее за свою. И от этого сердце Джессики заходилось от радости.
Они принимали ее за молодую мамашу, которая идет в парк прогуляться со своим ребенком. С ребенком, который был ее плотью и кровью.
19
Поздним утром детская площадка квартала Санни Вью была полностью оккупирована молодыми мамашами и их разновозрастными отпрысками. Подростки шныряли между взрослыми, преследуя какие-то свои, очень важные цели. Младенцы спали в колясках. Сами мамаши сидели на лавочках, каруселях и качелях, курили и разговаривали.
К площадке они относились как к своей собственности, потому что всего несколько лет назад они сами были такими же подростками, которые гуляли здесь по утрам со своими мамашами (или без них), катались на качелях и каруселях, курили и разговаривали.
Джессика и Поппи расположились чуть поодаль от них и кормили уток. Джессика бросала им кусочки старого хлеба, а Поппи следила полными восторга глазками за тем, как утки гурьбой налетали на хлеб, боролись за каждый кусочек, подхватывали его на лету.
— Красивая у вас девочка, прямо будущая красавица, — послышалось откуда-то из-за спины.
Это говорила одна из молодых мамаш, сама еще почти подросток, с двумя светлоголовыми малышами, которые жались к ее ногам. Джессика внезапно поняла, что эта женщина (лучше сказать девочка) говорит именно с ней и о ней.
— Прямо будущая красавица, — продолжала женщина, затягиваясь сигаретой. — Сколько ей? Месяца четыре?
— Пять. — Джессика подкатила коляску с Поппи к себе поближе. — Она родилась немного раньше срока.
— А, недоношенная? Ничего, они нагоняют. — Она указала на одного из своих шалопаев. — Вот этот родился в тридцать пять недель. Сперва был похож на ощипанного цыпленка, а не на ребенка. А теперь никто об этом даже не догадается.
Остальные мамаши тоже начали выражать свое восхищение Поппи и сюсюкаться с ней. Джессика оказалась в центре внимания. Глядя на этих женщин, трудно было поверить, что они способны на такую нежность. В конце концов, эти женщины ругались в супермаркете и не стеснялись в выражениях в обращении с непослушными детьми. Может быть, думала Джессика, благодаря этим детям проявляются лучшие стороны их характера?
Джессика позволила женщинам окружить Поппи — они любовались ею так, словно каждый ребенок казался им чудом, к которому они никак не могли привыкнуть. До чего же забавно: они желали знать имя девочки, вес, рост и все подробности ее поведения, но никто не спросил Джессику, как зовут ее саму.
Впрочем, Джессику это вполне устраивало.
— А по ней и не скажешь, что у нее ребенок, — заметила одна из мамаш.
Другие мамаши с этим дружно согласились. Джессика скромно рассмеялась, подбрасывая Поппи на коленях. Малышка заулыбалась и попыталась самостоятельно держать головку.
— Ты моя сладкая! — Засюсюкала с ней еще одна молодая мамаша, похлопав Поппи по щеке своим никотиновым пальцем. — Ты на кого больше похожа, на маму или на папу?
— Ее отец итальянец, — сообщила Джессика. Ее сердце замерло от этой лжи. — Он ее обожает. Называет нас своими любимыми девочками.
— Хорошо, если они рядом, — задумчиво протянула еще одна мамаша из Санни Вью.
— Джесси!
И вдруг среди всей этой толпы курящих женщин, их светловолосых детей-подростков и толстощеких младенцев появилась Кэт, и лица всех мамаш в присутствии этой хорошо одетой, вежливой и явно бездетной незнакомки застыли и посерьезнели.
— Что ты здесь делаешь? — в замешательстве спросила Джессика.
Кэт показала ей кулек с печеньем.
— То же, что и ты, — кормлю уток.
Джессика собрала вещи Поппи: варежки размером со спичечный коробок, шерстяную шапочку со звериными ушками, бутылочку с молоком, — потом взяла Поппи на руки, и они вместе с Кэт вышли из круга притихших мамаш. При этом Кэт толкала перед собой пустую коляску.
— Пока, Поппи! — бросила им вслед та молоденькая полудевочка-полуженщина, которая заговорила с ними первой. — Слушайся мамочку!
Кэт вопросительно посмотрела на Джессику. Та только крепче прижала к себе Поппи.
В глубине парка, на дальней стороне пруда сестры сели на покорябанную парковую скамейку и убрали хлеб и печенье. Поппи заснула на руках у Джессики. По воде до них доносились раскаты хохота.
— Ты знаешь, что я прошла курс искусственного оплодотворения, — сказала Кэт. — Доктор рекомендовал мне его в связи с возрастом. Возрастом! Ведь Рори почти на пятнадцать лет меня старше.
Джессика посмотрела на спящее личико Поппи и не сказала ни слова.
— Так вот, — продолжала Кэт. — Это был… я не знаю… бег с препятствиями. Инъекции, сканирования, ты ведь знаешь, Джесс. — Она покачала головой. — Бесконечное количество препятствий, причем неизвестно, преодолеешь ты их или нет.
— Я тебя очень хорошо понимаю, Кэт. Я сама через это проходила.
— Разумеется, понимаешь.
Джессика задумчиво смотрела на озеро, погруженная в свои мысли, словно не слушая Кэт. Та заговорила быстрее и громче, словно торопясь скорее покончить с некой неприятной обязанностью.
— Ко мне в матку подсадили два оплодотворенных яйца.
— Так, значит, Рори снова в строю?
— Рори снова в строю.
— Хорошо. Рори мне всегда нравился.
— А потом это ожидание! Мне пришлось ждать две недели, самые длинные две недели в моей жизни.
— И теперь ты беременна.
Голос Джессики был спокойным и бесстрастным, разве что с легким намеком на иронию. Она утверждала, а не спрашивала. Кэт повернулась к сестре, и ей захотелось тут же обнять Джесс и сказать: «Знаешь, я тебя так люблю!»
Кэт считала, что Меган порхает по жизни, хватает все на лету. Та спокойно пережила развод родителей, школу, всех своих мальчиков и мужчин. Даже послеродовая депрессия Меган, или усталость, или что бы там ни было, — даже это словно улетучилось после того, как к ней переехал Кирк.
«Но Джессика, — думала Кэт. — С самого начала ей все давалось нелегко». Кэт стало стыдно, потому что она пришла сюда и еще сильнее уязвила сестру.
— И теперь я беременна.
Джессика рассмеялась, и ее смех испугал Кэт.
— А знаешь, как я догадалась? — спросила Джессика. — Потому что иначе ты не пришла бы сюда, в Ист-энд.
Кэт вздохнула так глубоко, словно несколько минут перед этим сдерживала дыхание. Может, все не так и плохо, как кажется.
— Я хотела, чтобы ты узнала обо всем первой, Джесс. — Кэт схватила сестру за руку, словно освободившись от какого-то внутреннего запрета. — Даже Рори еще не знает.
Джессика смотрела на Поппи и кивала головой. Ждала, что еще скажет Кэт. Но та молчала, словно и так все уже было сказано.
— Я даже подумать не могла, что это сработает! — продолжила Кэт, поняв, что Джессика не собирается ничего говорить. — Все эти препятствия! Рори снова прошел через эту кошмарную операцию! Каковы были наши шансы на успех? Менее тридцати процентов. — Она повертела головой. — Это просто чудо! Вот уж никогда не думала, что со мной это произойдет!
— Забавно, — медленно произнесла Джессика. — Потому что когда я проходила искусственное оплодотворение, то ни на минуту не сомневалась в своем успехе.
— О, Джесс! Я не хочу, чтобы ты плохо относилась к этому ребенку!
Джессика взяла сестру за руку.
— Мои поздравления, Кэт. И спасибо, что подумала обо мне. — Она отвела глаза. — И не беспокойся, я не собираюсь предаваться отчаянию или впадать в ярость. И зависти никакой не испытываю. Даже грусти. Впрочем, грустновато, конечно. Но это же вполне естественно. Я рада за тебя. Ты будешь хорошей матерью.
— Только у меня есть сомнения, хочет ли этого Рори, — хлопотливо продолжала Кэт. Она хотела, чтобы сестра поняла: не все в ее жизни так просто и радужно, как кажется на первый взгляд. У нее тоже есть свои проблемы. Кэт беспокоилась о деньгах, и о том, где они будут жить. Но больше всего она беспокоилась об отце ребенка. «Не все так замечательно, как кажется, Джесс», — думала она.
— Рори станет прекрасным отцом, — задумчиво произнесла Джессика, проводя указательным пальцем по ротику Поппи. — Он в чем-то похож на Паоло. Любит детей.
Кэт была благодарна сестре за то, что та нашла в себе силы сказать это, подбодрить ее.
— Надеюсь, что он все сделает как надо. Впрочем, не знаю, Джесс. Это может обернуться ужасным кошмаром.
— Когда ребенок родится, он в него влюбится. Они все влюбляются, — размеренным тоном продолжала Джессика, глядя через озеро на игровую площадку. Местные мамашки уже ушли. — Я желаю тебе всего наилучшего, Кэт. И ребенку, разумеется, тоже. Только не говори мне о чудесах. Искусственное оплодотворение — это не чудо, а самый обыкновенный бизнес. — В ее голосе появилась горечь, на глазах выступили слезы. Она не смогла больше сдерживаться — судьба обошлась с ней несправедливо. — Сколько они берут сегодня? Три тысячи за одну попытку? А ты, Кэт, ты всего лишь потребитель. Внезапно тебе захотелось иметь ребенка, точно так же как раньше хотелось иметь машину, или квартиру, или отпуск. И ты получила желаемое, не правда ли? Поэтому не нужно говорить о чудесах, я тебя очень прошу.
Кэт встала. Внезапно ей захотелось уйти отсюда как можно скорее. Очевидно, придя сюда, она поступила неправильно. Не надо было разыгрывать роль заботливой старшей сестры. Мы все уже взрослые, у каждой своя жизнь. Даже поцеловать друг друга уже не можем.
— Джесси, что я могу на это сказать? Искусственное оплодотворение дает надежду людям, у которых ее нет. Мне этого вполне достаточно. К тому же, разве у детей, рожденных естественным путем, нет проблем? Разве у женщин, зачавших естественным путем, нет проблем? Посмотри на Меган. Она была на грани отчаяния. А ведь ничего общего с искусственным оплодотворением ее случай не имел.
Поппи капризно фыркнула. Потом начала кричать, причем ее лицо от настойчивого крика постепенно превратилось из розового в красное, а затем побагровело.
— Посмотри, что ты наделала, — огрызнулась Джессика.
«Она больше не может разыгрывать из себя храбрую и бесстрастную женщину», — подумала Кэт. Для нее это слишком. Моя сестра так долго носила маску мужества, а теперь все ее мрачные мысли внезапно всплыли наружу и захлестнули сердце.
— Как ты думаешь, Джесс, почему я пришла к тебе первой? — спросила Кэт. — Ведь я знаю, что причиняю тебе боль. Но ты мне нужна! Мне нужно, чтобы ты оставалась моей сестрой, стала чудесной тетей для моего малыша. Чтобы ты отнеслась к нему так же, как к Поппи.
— Отнесусь, — пообещала Джессика, успокаивая Поппи. — Стану этакой добренькой тетушкой Джесси.
— Мне надо идти, — со вздохом сказала Кэт, а про себя подумала: «Что я сейчас должна сделать? Извиниться? Но извиняться вроде бы не за что».
— Тебе надо было лучше за мной смотреть, Кэт.
— Что?
— Я тогда была еще совсем ребенком. Всего шестнадцать лет. А тебе было двадцать. Ты уже училась в университете. Была взрослой женщиной. — Джессика понурила голову. — Тебе надо было лучше за мной присматривать.
Кэт застыла на месте.
— Ты все еще о том случае? — спросила она. — Который уже забыт и быльем порос? А что нам оставалось тогда делать, Джесс? Ты что, считаешь, что могла стать матерью в шестнадцать лет? Забросить все остальное: учебу, жизнь?
— То есть ты полагаешь, аборт был оптимальным решением?
— Я этого не говорила.
— А ты спроси Меган. Глядя на вас, на карьеристок, мне хочется смеяться. Вы считаете аборт еще одной формой контрацепции. Врачи вырезают ребенка. Высасывают его с помощью пылесоса. А как это на нас влияет? Я тебе скажу, как. Нас это делает калеками на всю жизнь.
— Это же не твоя вина, Джесс! Ты абсолютно ни в чем не виновата! И другого выхода у тебя тогда просто не было!
— Калечит на всю жизнь.
Поппи между тем продолжала орать, как резаная. Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар. Джессика качала ее, не переставая. Кэт никогда не видела ребенка такого цвета. Поппи выла так, словно случилось нечто ужасное.
Джессика переключила свое внимание на девочку, поглаживала ее по животику, произносила успокаивающие звуки: «Ш-ш-ш! Ш-ш-ш», напоминающие шум ветра или волн. Ребенок несколько раз всхлипнул и замолк.
— Вот Меган так не может, — с гордостью сказала Джессика. — А эта крошка по ночам кричит и кричит. — Она погладила ее по нежной, шелковой кожице. — Ты доводишь свою мамочку до изнеможения, правда, дорогая?
«Как хорошо, что мы нашли друг друга».
Именно эти слова Рори собирался ей сказать, если искусственное оплодотворение не сработает. А оно наверняка не сработает.
Каковы шансы на успех? Не надо быть доктором или букмекером, чтобы сказать, что это выстрел наугад.
Люди думают, что искусственное оплодотворение затрагивает только женщин. В каком-то смысле так и есть, потому что именно Кэт прошла через гормональную стимуляцию, которая превратила ее тело в фабрику яйцеклеток. Но Рори тоже был рядом: смотрел, как она втыкает иголки в свой прекрасный плоский живот, наблюдал, как меняется ее настроение от оптимизма до черной меланхолии, каждый раз задерживал дыхание, ожидая, что вот-вот случится нечто ужасное.
Но наконец-то мы друг друга нашли.
То есть он, конечно, чувствовал, что попробовать следует. И он попробовал — из любви к ней. Но в глубине души он готовил себя к поражению.
Вот, они попробовали, говорил он себе в течение тех долгих двух недель ожидания, которое могло сравниться разве что с тюремным сроком. И в это время они могли только ждать и смотреть, как те две оплодотворенные яйцеклетки, которые подсадили к ней в матку, растворятся и исчезнут без следа. В конце концов, мы сделали все возможное. Это не конец света и — что самое удивительное — не конец наших отношений.
Но такова статистика выстрелов вслепую: иногда они попадают в цель.
Они стояли посреди опустевшей школы карате.
— Ты счастлив, не правда ли? — шептала ему Кэт. — Ты ведь хотел этого не меньше, чем я?
— Ты шутишь?! — Рори рассмеялся. — Это самое прекрасное, что может быть в мире!
Она поцеловала его, и он отбросил все сомнения. Это самое прекрасное, что может случиться! У них будет мальчик, а может быть, девочка! Новая человеческая жизнь — плод их любви. Рождение ребенка было самой естественной вещью на свете, и тем не менее он воспринимал это как чудо.
Горечь развода с Эли не стерла из его памяти того чувства, которое он испытал, когда родился Джейк. Они оба испытывали гордость и какую-то всепоглощающую радость, и любовь, о существовании которой даже не подозревали.
Он поцеловал Кэт, вложив в этот поцелуй всю свою любовь к ней и к их еще не рожденному ребенку. Отныне они неразделимы.
— Ты это сделала! Ты смогла это сделать!
— Я смогла! — заливалась смехом она. — Но ведь ты же хотел этого не меньше меня? Ты в этом уверен?
— Это лучшее, что могло случиться со мной!
И для него это были не просто слова. Про свою прежнюю неуверенность он вспомнил только тогда, когда Кэт ушла в «Мамма-сан», а он позвонил сыну, чтобы поделиться с ним хорошей новостью.
— Классно, па, — сказал Джейк таким тоном, словно кто-то без спросу встрял в его жизнь и изменил ее кардинальным образом. — Но какое отношение это имеет ко мне? Кем я теперь стану? Этаким двоюродным братом-переростком, или кем-то вроде дяди? Как мне относиться к твоей семье? Как к своей собственной или как к чужой?
Рори не знал ответа на эти вопросы.
Но тут было и еще кое-что. Благодаря этому еще не родившемуся ребенку Рори словно обрел второе дыхание. Когда родился Джейк, Рори не думал о том, сколько проживет. Для него это не имело значения. Ему казалось, что вполне достаточно дожить до того момента, когда Джейк вырастет.
Но теперь Рори уже не был молодым человеком. Он лишний раз осознал это не далее как сегодня на занятиях, перед тем как Кэт пришла к нему на работу с радостной новостью. Почувствовал эту ноющую боль в мышцах и суставах. Конечно, он все еще мог сделать «маваши-гери» — удар ногой в повороте, с помощью которого с головы противника можно сбить шляпу, но потом у него так заныла коленка, что он понял: его время истекает.
К тому моменту, когда ребенок родится, ему будет уже за пятьдесят. Он вспомнил своего отца в этом возрасте. Тот был уже стариком, его жизненный путь подходил к концу. Ему оставалось всего десять лет жизни до обширного инфаркта.
Конечно, в отличие от своего отца, Рори никогда не курил. В отличие от многих представителей своего поколения, он не принимал наркотики. И благодаря работе постоянно оставался в форме — в гораздо лучшей форме, чем люди его возраста.
Но только идиот может поспорить с бегом времени. И когда ребенку Рори исполнится шестнадцать, его уже без всяких скидок можно будет назвать стариком. Если он, конечно, доживет до тех пор. Если не умрет в том же возрасте, что и отец. Если избежит рака, сердечной недостаточности, инсульта. Если не попадет под автобус.