Элиэтт Абекасси

Счастливое событие

1

В тот день, едва проснувшись, я почувствовала, что со мной что-то не так. Я лежала на спине и как только приподняла голову, перед глазами заплясали светящиеся точки. Все тело ломило. Несмотря на десять часов сна, чувствовалась усталость и по-прежнему хотелось спать. Внизу живота ощущалось какое-то жжение. Пришлось сделать значительное усилие, чтобы приподняться и понять, где болит, но из-за выпирающего живота ничего не было видно. Откинув одеяло, я разглядывала его. Руки и ноги по сравнению с ним казались тонкими как палочки.

«Что со мной происходит?» — подумала я и на всякий случай ущипнула себя. Нет, это был не сон, я в самом деле находилась у себя дома, в окружении четырех белых стен. На ночном столике стояла моя лампа и лежала книга, которую я читала перед сном, — «Второй пол» Симоны де Бовуар. Прямо на полу лежали картины и фотографии, которые мой друг на время оставил здесь, перед тем как отвезти в галерею.

Что, если еще немного поспать и забыть обо всем этом? Словно опрокинутой на спину черепахе, мне было сложно пошевелиться и повернуться на бок, чтобы стало легче дышать. После тщетной попытки я снова рухнула на спину, потому что тело оказалось слишком тяжелым.

Приподняв голову, я взглянула на электронный будильник: время 8:45. В 9:30 была назначена встреча с научным руководителем по написанию диссертации. Но даже если каким-то чудом удастся встать, то как добраться до места в таком состоянии? К тому же мне будет сложно спокойно общаться с преподавателем. Какую ложь придется сочинить, чтобы объяснить произошедшую со мной перемену?

Карисса Бродбент

Я все еще размышляла об этом, когда зазвонил телефон. На определителе высветился номер мамы. Сняв трубку, я почувствовала, как мое левое веко чуть подергивается, что обычно свидетельствует о нервном напряжении. Через несколько мгновений, так и не произнеся ни слова, я положила трубку на ночной столик, а мама, как ни в чем не бывало, продолжала говорить в пустоту, упрекая меня за то, что я не звоню и не заезжаю к ней.

Короны Ниаксии. Змейка и крылья ночи. Книга первая из дилогии о ночерожденных

Разозлившись, я изо всех сил вдохнула, напрягла мышцы, сбросила одеяло и сделала еще одну попытку встать. Бесполезно. Нужна была чья-то помощь. Какая досада, что Николя уже уехал на работу! Он бы меня поднял. Но сейчас предстояло справиться самой. Я осторожно начала поворачивать голову из стороны в сторону в надежде на то, что все остальное тоже зашевелится. Такая тактика принесла свои плоды: несмотря на вес, разбухшее тело стало медленно приподниматься. Когда, ценой огромных усилий, я оперлась на локоть, живот свесился с кровати и, чтобы сохранить равновесие, мне пришлось упереться в пол одной ногой, словно цапле. Оставался лишь один выход — задействовать вторую ногу в качестве противовеса и встать. Однако страшно было упасть. Взглянув на часы, я увидела, что уже девять. Тем хуже. Придется рискнуть.

Carissa Broadbent

THE SERPENT AND THE WINGS OF NIGHT

Чтобы успокоиться, я медленно сосчитала до трех, потом резко подалась вверх и рухнула на пол, сильно ударившись о паркет. Вздох облегчения. Теперь осталось подняться на ноги, но это легче, потому что можно опереться на кровать. Сначала надо сделать паузу.

Copyright © 2022 by Carissa Broadbent

Cover Art by KD Ritchie at Storywrappers Design.

В этот момент, мельком взглянув в сторону, я увидела свое отражение в зеркале. На четвереньках, с впалыми щеками, мутными глазами и раздутыми ноздрями… Одно из двух: либо я превратилась в собаку, либо была беременна.

Under-jacket hardcover design by Nathan Medeiros.

Interior Design by Carissa Broadbent.

2

Published by permission of the author and her literary agents, Ethan Ellenberg Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

Прежде я любила. Пользуясь свободой, ездила в Чикаго, Хошимин, Гавану. Наступала ночь, волны бились о берег, стояла жара. Я была на другом конце света, не одна. Город расстилался перед нами, окутанный запахами моря, табака и рома. В жаркой и влажной темноте мы вернулись в наш номер в отеле, юные, веселые и беззаботные. Снаружи, во дворе, оркестр играл мелодию из фильма «Клуб Буэна Виста». В тот вечер он попросил меня родить ребенка. Из-за слабости, желания, любви, от чистого безумия я сказала «Да».

© Е. В. Кисленкова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

В те времена мы были свободны. Мы не сидели дома: ходили в кино, рестораны, бары, ночные клубы. Отправлялись гулять поздно вечером, а возвращались рано утром. Устраивали пешие прогулки: в горы, к морю, в лес. Мы были спортивными. Болтали по телефону. Купались. Читали взахлеб. Имели собственное мнение о политических и других событиях. Пили горячий кофе и поджаривали хлеб в тостере воскресным утром. Ходили в гости к друзьям, не предупреждая их заранее. У нас было множество приятелей, очень разных, бессемейных, забавных. Мы могли болтать, курить, пить с вечера до утра. Постоянно назначались встречи, нами или нашими друзьями.

* * *



В те времена мы почти не виделись с родителями и всячески пытались изолироваться от них. Результаты не заставили себя ждать: наши матери перестали ходить к нам в гости под выдуманными предлогами, они не звонили в воскресенье утром сказать, что по телевизору идет интересная передача о детях, не осмеливались делать замечания по поводу нашей жизни.



Это было незабываемое время огромной любви. Мы встретились воскресным апрельским днем на улице Розье в Париже. Он небрежно сидел на перилах лестницы перед художественной галереей. Мне понравились его светлые глаза, трехдневная щетина и вызывающий вид. Рубашка с закатанными до локтей рукавами, руки. Он заметил мою улыбку, и я подошла.

Я тоже ему понравилась, потому что выглядела женственной, хотя и была феминисткой. Уже в сумерках мы гуляли по Парижу, шли вдоль берега Сены, курили и разговаривали — обо всем, о жизни. Не имело значения, о чем говорить. Что действительно было ценно, так это время, в тот день остановившееся для нас. Время, которое позволило забыться, изумившись чуду нашей встречи, слиянию двух сердец, в одно мгновение ощутивших власть вечности и молчаливое взаимопонимание.

Пролог

Достаточно было движения его ресниц, улыбки, чтобы мое сердце подпрыгивало в груди. Одного только взгляда. Было очевидно, что между нами возникло нечто захватывающее и безумное, мы как будто летали в облаках. В этом человеке словно воплотились все мои желания, фантазии. Я была его служанкой, рабыней и благодарила за него бога. Я жила только для него.

Когда король еще не знал, что величайшая любовь его обернется погибелью, – не знал он и того, что погибель ему принесет крохотное, беспомощное человеческое дитя.

Это было уже после встречи в Италии — благословенном краю нашей любви. Я прижималась к нему под голубым небом; луна соединилась с солнцем, и солнце ласкало ее. В тот день случилось затмение.

Она была единственным огоньком жизни на безбрежном пространстве запустения, единственной спасшейся на сотню миль. Ей было четыре, а может, восемь – трудно сказать: слишком махонькая даже по человеческим меркам. Хрупкое существо с гладкими черными волосами, спадавшими на большие серые глаза.

Скорее всего, где-то под обугленными бревнами и каменными обломками были погребены изувеченные родные этой девочки. Или их искореженные тела остались лежать под ночным небом, и их растащили хищники – как те, что сейчас пристально следили за ребенком подобно ястребу, взирающему на кролика.

Вот оно, место людей в этом мире: они добыча и паразиты, а часто и то и другое.

Рядом с ней приземлились трое крылатых мужчин, улыбаясь своей удаче. Девочка тотчас попыталась вырваться из-под зажавших ее завалов. Она сразу поняла, кто они, – узнала заостренные зубы и крылья без перьев. Возможно, узнала даже униформу: пурпурные мундиры хиажского короля ночерожденных. Не в таких ли мундирах были те, что сожгли ее дом?

Венеция, маленький отель, вечер у воды, вместе… Снова луна, отраженная в уснувшем море. Взгляды, скользящие, словно гондолы… Потом Флоренция, мы на Порто Веккио, одни во всем мире… Тосканская деревушка, ферма возле дороги… Он увлеченно писал пейзажи всеми оттенками зеленого, и я видела мир его глазами. Деревья в ночи, словно шелковые, на небе сияли тысячи звезд… Потом Ливорно в тумане раннего утра, лодка, везущая нас на Сардинию, сельский бал, где мы танцевали, макалан[1] возле бассейна, клятвы, улыбки, молчаливое красноречие наших тел… Утра, проведенные вместе, кофе и радость просто говорить друг другу «привет» и «пока»… Потом Рим, Пьяцца ди Спанья, невысокая стена, на которой я растянулась: справа — твердая земля, слева — пустота… И тот момент в гостиничном номере. Когда остальные только просыпались, он впервые сказал: «Я люблю тебя». Мы оба были по-настоящему счастливы. В его объятиях я забывала обо всем.

Но бежать она не могла. Лохмотья безнадежно запутались в развалинах. Да и как такой мелюзге сдвинуть камни?

Я была самой влюбленной, наслаждалась рассветом, бронзово-золотой вуалью перед глазами, ощущала вкус дня, видела глубину небесной лазури в глубоком летнем сне. Когда я выходила из комнаты, он провожал меня взглядом.

– Ты только глянь, что за ягненочек!

Незнакомцы подошли ближе. Один протянул руку – девочка ощерилась и цапнула его мелкими острыми зубами за кончики пальцев.

Приняв ванну, я растирала свое тело ароматическим маслом и опрыскивала духами, красилась. Потом с бьющимся сердцем ждала. Разговор по телефону, звонок в дверь, звук его шагов, легкое смятение при виде того, как он приближается, волнующая дрожь первых прикосновений.

Солдат зашипел и дернулся, а его спутники расхохотались:

3

– Ягненочек? Да это гадюка!

– Или просто садовый ужик.

Я прочитала «Красавицу повелителя» и запомнила наизусть отрывки из этой книги: тот момент, когда Солаль приезжает соблазнять Ариану; купание Арианы; сцена, где они любят друг друга как безумные, или та, в которой он оставляет ее среди ночи, чтобы она снова захотела его. Виноградные гроздья, наряды, поцелуи. Речи соблазнителя, великий поход любви, вся любовная мифология. Потом отъезд в Ниццу, угасание, а затем полное крушение страсти. Конец любви.

Укушенный потер ладонь, смахнув красно-черные капли, и повернулся к ребенку.

На самом деле финал выглядит иначе: таишься, ничего не говоришь, цепляешь игрушечных голозадых херувимчиков в коротких розовых хитонах на рулон туалетной бумаги, делаешь вид, что все замечательно.

– Не важно, – буркнул он. – На вкус-то они все одинаковые. Не знаю, как вы, уроды, но я после такой долгой ночи проголодался.

Книги обманывают нас, и даже Альбер Коэн вводит в заблуждение, не осмеливаясь взглянуть в лицо реальности: любовь — это не первый взмах ресниц, не каникулы под небом Италии, не скука, подстерегающая обитателей виллы в Ницце. Любовь — это то, что приходит после.

Мы любили друг друга и были словно одни во всем мире. Потом появился ребенок. И именно тогда начались настоящие приключения. До того существовали лишь первые опыты и мечты.

В это мгновение их всех разом накрыла тень.

Мы были молоды, счастливы, влюблены и не думали заводить детей. В этом не ощущалось необходимости. Все произошло случайно. Появление ребенка не являлось результатом естественного развития наших отношений, оно не входило в составленный заранее план, никто не давил на нас со стороны.

Солдаты вытянулись во фрунт, почтительно склонили голову. Зябкий воздух дрогнул, и вокруг их лиц и крыльев, словно лезвие, поглаживающее горло, закружилась тьма.

Что же случилось в тот день? Была ли тому причиной встреча с ребенком где-то на затерянных улочках Гаваны? Или это проявление абсурдности всей жизни? Откуда приходит одержимость, заставляющая людей обзаводиться детьми, как они отваживаются на подобное безрассудство? Ради чего? Понимают ли они, что делают, отдают ли себе в этом отчет?

Нет, по сути, никто ничего не понимает. Подобно мещанину во дворянстве, все занимаются метафизикой, сами о том не подозревая. Люди делают самое заурядное и вместе с тем самое необычное: воспроизводят человеческий род, заботясь о маленьком существе. Они возлагают на себя ответственность за него, тогда как не ответственны сами за себя. Банально до головокружения. Они ставят себя на место бога, не подозревая об этом.

Хиажский король не вымолвил ни слова. Ни к чему. В тот момент, как он явил свое присутствие, все умолкли.

После серьезных размышлений я перечислила в своей записной книжке главные причины, по которым заводят детей.

Причина № 1: родители любят друг друга.

Причина № 2: они объехали почти весь свет. (Эта причина приводит к тому, что называется «угрозой скуки».)

Причина № 3: женщине миновало тридцать лет, и по мере приближения к сорока она стала бояться состариться. Это финишная прямая; (Здесь действует страх смерти.)



Он не был физически самым сильным вампиром. Или самым свирепым воином. Или самым мудрым мыслителем. Но поговаривали, что его благословила богиня Ниаксия, а всякий, кто с ним встречался, мог поклясться, что так оно и было. Мощь сочилась из всех его пор, смерть отметила каждый его вздох.

Резюмируем: почему заводят детей? Из любви, от скуки или из-за страха смерти — три наиболее значимые причины. Сделать ребенка во власти каждого, однако очень немногие будущие родители знают правду: это означает конец жизни.

Солдаты молча наблюдали, как он шагнул к обломкам хижины.

4

– Ришан из этих мест повычистили, – отважился сказать один, выждав несколько томительных мгновений. – Остальные наши двинули на север, и…

До. Мне тридцать три года. У меня длинные ухоженные волосы, я накрашена, надушена, хорошо одета, уверена в себе, романтична, умна, сексуальна.

Король поднял руку, и снова наступила тишина.

После. Я выгляжу как женщина без возраста. Волосы поредели, глаза словно смотрят в пустоту. Ничего не вижу, потому что мои очки — любимая игрушка ребенка. Хожу босиком, ношу засаленные футболки и хочу только одного — спать. Я цинична, разочарована, глупа, часто зла. Домохозяйка, жена и мать.

Он присел рядом с девочкой, смотревшей на него зверьком.

У меня есть сестра Катя, которая на пять лет старше меня (мы с ней не очень ладим); отец, с которым я почти не вижусь с тех пор, как он ушел от матери; мать, которая изводит меня по телефону, когда я все же снимаю трубку, несмотря на то что вижу ее номер на определителе. Родители развелись, когда мне было четыре года, и с тех пор я и сестра жили только с матерью. С отцом мы виделись лишь дважды в месяц по выходным или на каникулах, а потом все реже и реже. Соблазнитель с пленяющим взглядом, он проводил почти все время на юге Франции в обществе своих любовниц, которые становились все моложе по мере того, как он старел.

«Маленькая совсем», – подумал он.

Ее жизнь, считаные годы, – ничто по сравнению с веками его существования. Но, глядя на него яркими, сверкающими, как луна, глазами, она излучала лютую ненависть.

У моего друга была художественная галерея в Марэ. В противоположность многим однокашникам из галереи Дофин, деньги его не слишком интересовали. Он жил согласно собственным принципам. Решив, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на нелюбимые дела, он открыл свою галерею на улице Франк-Буржуа. Потом мой друг расширил ее и в данный момент владеет более просторным салоном на той же улице, но ближе к Площади Вогезов. Именно там ему хотелось когда-нибудь иметь собственную галерею.

– Ее нашли здесь? – спросил король.

– Да, сир.

Благодаря своей учебе он разбирается во всех финансовых механизмах, но не хочет посвящать этому жизнь. Его галерея называется «Артима» — в честь картины, и еще потому, что «Ima» на иврите означает «мама». Его мама не ленилась каждый день приходить на улицу Франк-Буржуа и приносить ему фаршированного карпа и домашний яблочный штрудель.

– Это из-за нее у тебя на руке кровь?



– Да, сир, – стыдливо прозвучало среди волны плохо сдерживаемых смешков.

Солдаты решили, что он над ними подтрунивает. Нет. Они тут были ни при чем.

Мой друг был из типичной ашкеназской семьи. Его отец Жан-Клод Рейнаш происходил из еврейского рода, проживавшего в Эльзасе. Мать Эдит — польская еврейка по матери и немка по отцу. В гостиной у его родителей висели портреты убитых бабушки и дедушки. Мальчиком он не мог на них смотреть и каждый раз вздрагивал, наткнувшись взглядом на их изображение.

Король потянулся к девочке, и она щелкнула челюстями. Он позволил укусить себя – не стал отдергивать руку, даже когда ее зубы, пусть и совсем крошечные, глубоко вонзились в его костлявый указательный палец.

У них дома ели латки[2], селедку и фаршированного карпа. Его родители почти никогда не отмечали еврейские праздники, за исключением Йом-Киппур, когда все отправлялись в синагогу на улице Виктуар. По уик-эндам семья ездила на побережье, где имела небольшой дом в Трувилле. Они слушали записи клейзмеров[3] и читали книги о Бунде[4]. Члены семьи одевались сдержанно и элегантно и презирали сефардских евреев, у которых были дома в Довилле. Время от времени родители приглашали в гости своих ашкеназских друзей, с которыми пили сливовую настойку стакан за стаканом и рассказывали анекдоты на идиш. Порой они путешествовали — всегда в Восточную Европу: в Литву, Польшу, Венгрию, Чехословакию. Любимым городом была Прага, которую мать моего друга знала наизусть, потому что когда-то работала там гидом. Во всех этих странах его родители не посещали никаких мест, кроме еврейских кладбищ и старых синагог, к которым отец семейства питал настоящую страсть. Кроме того, именно благодаря этому он и познакомился со своей женой во время поездки в Литву — та устраивала экскурсии по еврейским кладбищам. Ее огромная эрудиция не могла не покорить.

Девочка смотрела ему прямо в глаза не мигая, а он с нарастающим любопытством изучал ее.



Это был не взгляд запуганного ребенка, который не понимает, что делает.

Вскоре после нашего знакомства мы стали жить вместе в большой студии в Марэ. Она состояла из одной-единственной просторной комнаты с балками, тянувшимися под потолком, с кожаными креслами и низким столиком. Вся обстановка была либо белая, либо из некрашеного дерева теплых оттенков. Я сидела в потертом кресле, приобретенном в расположенном поблизости магазинчике подержанных вещей, пила вино, слушала кубинскую музыку и мечтательно разглядывала полотно какого-то юного художника.

Это был взгляд существа, которое осознало, что противостоит самой смерти, и предпочло плюнуть ей в лицо.

Мне нравился этот квартал Парижа с его узкими сумрачными улочками. Мимо проезжали автомобили и проходили пешеходы. Здесь всегда было оживленно. Еврейская часть Марэ — это фалафель[5], книжные магазинчики, черные шляпы, пальто и длинные бороды поверх белых или черных рубашек — тот самый старинный Марэ, который польские евреи называли «штетль». За десятки лет его облик изменился. Наряду с евреями здесь появилось множество гомосексуалистов — словно бы всем отверженным было необходимо держаться вместе. На улице Архивов мужчины в футболках с полукруглым вырезом прижимались друг к другу в кафе, барах, клубах всю ночь до утра. Границей между двумя мирами была улица Вьей-дю-Тампль, с ее пассажем и открытыми террасами ресторанчиков. Что-то вроде ничьей земли. Два сообщества жили бок о бок, не пересекаясь. Забавно было видеть этих людей рядом, таких близких и таких разных: одних — торжественно шествующих в синагогу в пятницу, а других — субботним вечером идущих в бары, из-за переполненности которых публика высыпала на улицу.

– Маленькая змейка, – пробормотал король.

Между двумя частями Марэ не прекращалось движение. Когда одни засыпали, другие просыпались. Рано утром они сталкивались: одни шли спать, другие торопились в синагогу.

Солдаты за его спиной захохотали. Король не удостоил их вниманием: он не шутил.

Здесь у меня возникало ощущение бурной и насыщенной жизни. Среди ароматов тмина и корицы, доносившихся из восточных ресторанчиков и смешивающихся с другими, ашкеназкими запахами — пастрами и штруделя, двигались ручные тележки, раздавались крики, молодые люди встречались на свиданиях. По воскресеньям вся эта пестрая публика заполняла рестораны. И тогда, словно собравшаяся за одним столом большая семья, все болтали друг с другом, непринужденно обращаясь даже к незнакомым людям, и, как в любой семье, самозабвенно спорили.

5

– Ты совсем одна? – мягко спросил он.

Девочка не ответила. Не могла говорить со стиснутыми зубами.

В то утро я проснулась, словно с похмелья. Поднявшись, я ощутила тяжесть во всем теле. Меня тошнило. Я оставалась в таком состоянии какое-то время: зевающая, с ниточкой слюны в углу рта, между сном и пробуждением. Наконец отправилась на кухню, подбодрив себя намерением сварить хорошую порцию спасительного кофе. Но его тонкий аромат неожиданно показался горьким, тошнотворным запахом, который был настолько непохож на ожидаемый, что вызвал глубокое отвращение. Я резко поставила чашку на стол и выскочила из кухни, как пробка из бутылки, плотно закрыв за собой дверь, чтобы запах не просочился в гостиную.

– Если ты меня отпустишь, – сказал король, – я ничего тебе не сделаю.

Она не ослабила хватку, продолжая злобно таращиться. По подбородку у нее стекала черная кровь.

Зажав нос, я открыла окно и впустила немного свежего воздуха, убедившись, что стою на твердом полу, а не на палубе корабля. Разносчики блюд из турецкого гороха со своими ручными тележками, автомобили, хором сигналящие им в спину, мусоровозки, торопливые пешеходы со всклокоченными бородами — все это красноречиво свидетельствовало о моем пребывании на улице Розье.

– Хорошо, – улыбнулся король. – Ты и не должна мне доверять.

На противоположной стороне разговаривали и курили два повара-шриланкийца — это зрелище вызвало у меня возмущение. Я закрыла окно, слегка озадаченная своим состоянием, а затем целый день металась по квартире во власти самых противоречивых чувств, разрываясь между побуждением отправиться к врачу и страхом получить от него точный вердикт. Я смотрела в зеркало и произносила вслух: «Барбара Драй», пытаясь убедиться, что эти черные волосы, темные глаза, яркие губы и россыпь веснушек действительно мои, что в зеркале точно я, а не какая-то другая женщина лет тридцати, которая заняла мое место прошлой ночью.

Он высвободил палец и осторожно вытащил вырывающуюся девочку из-под груды обломков. Даже отчаянно сопротивляясь, она хранила полное молчание. И, только взяв ее на руки – богиня, какая же она легкая, можно поднять одной рукой, – он понял, как она покалечена. Рваная одежда пропиталась кровью. Этот сладкий запах проник королю в ноздри, когда он прижал девочку к себе. Та едва не теряла сознание, но держалась, напрягшись всем телом.

Вечером произошло нечто еще более странное: мне, обычно не евшей ничего, кроме овощей и макробиотических[6] продуктов, вдруг страшно захотелось мяса. Николя, в восторге от такой перемены, предложил отвести меня куда-нибудь поужинать. Скорее даже я его отвела. Придя в «Мивами» на улице Розье, я начала так жадно втягивать ноздрями запахи, что закружилась голова. На глазах моего изумленного друга мгновенно был уничтожен бифштекс, предварительно залитый горчицей. Наслаждение доставлял вкус ломтиков жареной картошки, пропитанных арахисовым маслом. Опьяняла смесь ароматов тмина, гвоздики, перца и куркумы — я могла бы составлять из них благовония. Этот ресторан был праздником для всех пяти чувств. Привлекали и человеческие запахи: пот официантов, духи, марку которых я угадывала. Некоторые из ароматов меня очаровывали, другие, напротив, вызывали отвращение.

– Успокойся, маленькая змейка. С тобой не случится ничего плохого.

Король погладил девочку по щеке, и ребенок снова попытался его укусить, но кончики его пальцев осветила искра магии. С шепотом ночи пришло лишенное снов забытье, слишком тяжелое, чтобы ему могло сопротивляться даже это злобное мелкое создание.

На следующий день было решено купить тест на беременность в большой аптеке на улице Архивов. Но едва лишь я вошла внутрь, меня охватила паника. За прилавком стояли мужчина и женщина — к кому подойти? Если обратиться к женщине, то это будет выглядеть как попытка найти сообщницу, чего я не хотела. Но говорить с мужчиной все же немного неудобно, странно. И потом, кажется, недавно я видела его в одном из местных баров. Не найдя решения и купив набор витаминов, я вышла, проклиная себя за то, что превращаю любой пустяк в неразрешимую проблему.

– Что нам с ней сделать? – спросил один из солдат.

Потом зашла в другую аптеку, расположенную чуть подальше, на улице Вьей-дю-Тампль, — небольшую, где была только одна продавщица, женщина лет сорока, так что проблема выбора отпала. Для верности результата я купила два теста. Чтобы отсрочить приговор, назначила вечером свидание, но не с Николя. Непонятно, почему мне страшно? Я не знала, чего именно хочу, и вообще ничего не знала.

Король твердыми шагами прошел мимо них.

Тест не оставлял никаких сомнений: я беременна. Я повторяла эту фразу, не слишком веря в нее, и смотрела на результат, потрясенная, застывшая, с дрожащими руками, впавшая в оцепенение на несколько минут. Мне захотелось полностью использовать последние мгновения одиночества. Я понимала, что очередная страница моей жизни будет вот-вот перевернута, даже еще не сознавая, что вся моя жизнь перевернется.

– Ничего. Я заберу ее.

Смятение.

Весь день я просидела за компьютером, неспособная работать над философской статьей, в которой должна была раскрываться тема сходства теорий Гуссерля и Мерло-Понти. Я была не в силах сосредоточиться ни на своей теме, ни на чем-либо другом — вся во власти нарастающего нервного напряжения, шокированная тем, что узнала, и оцепеневшая скорее от масштаба случившегося, чем от радости. Наедине с собой, одна перед лицом новой жизни… Было странное ощущение, что произошло нечто глобальное и непоправимое, о последствиях которого я сейчас не осмеливалась даже думать, хотя и смутно предчувствовала их.

Хотя король не мог их видеть, ему было понятно, что они обмениваются неловкими взглядами.

Быть беременной — да, это воистину невероятно, феноменально. Ощущение огромной пустоты, пропасти внутри вместо полноты. Нечто уже уносило меня вдаль от себя самой, от привычной жизни, какую я хотела и которой добивалась до сих пор.

Это нечто не зависело от меня. Однако оно будет принадлежать только мне всего лишь еще несколько часов, возможно, несколько минут. Секрет для меня одной, истинная тайна, огромная, прекрасная, всепоглощающая, странная. Мысль о предстоящем разговоре была одновременно захватывающей и болезненной, так как я хотела, с одной стороны, во всеуслышание объявить о своем известии, а с другой — еще на какое-то время скрыть, сохранить ее только для себя.

Напряженный, неслыханный момент абсолютного удивления. У меня была новость, старая как мир и в то же время всегда новая, древняя и футуристическая. Что бы ни случилось потом, жизнь непоправимо изменилась — она как будто разворачивалась заново, с безумной скоростью. Вдруг произошло нечто непостижимое, нереальное, смысл чего от меня ускользал.

Потом позвонил Николя, я отменила свое другое свидание, мы встретились в «Упавшей звезде» на Вьей-дю-Тампль и заказали два мохито. Потом я поднялась, чтобы пойти в туалет. Там, в полумраке, чуть рассеянном маленькими светильниками под потолком (как бы звездами на ночном небе), перед огромным зеркалом, в котором отражался интерьер с космическими мотивами, я сделала второй тест.

– Куда? – наконец спросил солдат.

– Домой.

Никакого сомнения — он тоже был положительным. Я смотрела в зеркало, изучала свое отражение, спрашивая себя, заметно ли это, не выгляжу ли я растолстевшей и постаревшей и насколько мне все безразлично. Такая же, как всегда: в полусумрачной глубине зеркала, разделенного на две части, два моих отражения выглядели по-прежнему юными, и это была все же я, несмотря на смятение и нерешительность… Но теперь есть еще что-то непривычное, неузнаваемое, волнующая новость, неподвластная описанию, не поддающаяся контролю, погружение в самое тривиальное и самое необычное состояние…

Ребенок спал, крепко зажав в кулачок шелк королевской рубашки, – сопротивлялся хотя бы так, даже во сне.

Я слегка подкрасила губы, сжала в руке тест и вышла. Потом, устыдившись, спрятала его в сумочку, в последний раз невольно взглянув на плюс, означавший положительный результат.

Домой. Он заберет ее домой.

— Ты потеряла ключи? — через какое-то время спросил Николя.

— Нет, а что?

Вот так все и случилось. Король вампиров-хиажей – покоритель Дома Ночи, благословленный богиней Ниаксией, могущественная фигура в королевстве, и не в нем одном, – увидел в этом ребенке частицу себя самого. И когда он смотрел на девочку, что-то теплое, что-то горькое и сладкое одновременно шевелилось в его груди, под этим крепко сжатым кулачком. Нечто более опасное, чем голод.

— Тогда еще что-нибудь?

Сотни лет спустя историки и богословы будут возвращаться к этому мгновению. К этому шагу, который однажды обрушит империю.

— Да нет же!

«Какое странное решение! – будут шептать они. – Зачем он это сделал?»

— А почему ты постоянно заглядываешь в сумочку?

И действительно, зачем? В конце концов, вампиры лучше всех знают, как важно защищать сердце.

— Потому что… она мне нравится.

А любовь, как нетрудно понять, острее любого осинового кола.

— Внутри?

— Да, особенно внутри! Совсем как ты.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Часть первая. Сумерки

— Ну да. А что?

— Ты не беременна, Барбара?

— Ничего себе! Как ты догадался?

Глава первая

— Это было несложно: ты назначаешь мне свидание в семь вечера в «Упавшей звезде», чего раньше никогда не делала, уходишь в туалет, возвращаешься через полчаса, держа руку в сумочке, и потом постоянно в нее заглядываешь, делая вид, что увлечена разговором. Причина ясна как день. Хочешь, я отведу тебя поужинать в «Королевство фалафелей»? Или к «Философам»? Или бокал вина в «Белль Ортанс»?

Мы смотрели друг на друга так, словно впервые встретились. У меня кружилась голова. Я была захвачена, взбудоражена этой новой авантюрой, как в те времена, когда мы катались вместе на мотоцикле: ветер бил в лицо, слева было море, а впереди — горизонт… Я была очарована его взглядом, улыбкой, запахом кожи, походкой, всей его личностью.

Все начиналось как тренировка. Просто игра, упражнение. То, что я хотела доказать самой себе. Не помню, когда это переросло в особое развлечение – мой постыдный, тайный бунт.

Девять месяцев огромного, безумного счастья, веселья, глубоких раздумий, ласк, взглядов, мечтаний, прислушивания к себе, ощупывания, ощущений движения внутри. Девять месяцев, сосредоточенных вокруг живота. Тревожное ожидание. Беспокойные девять месяцев медленного приближения к освобождению, рождению.

Кто-нибудь мог бы сказать, что мне, человеку, глупо охотиться ночью, когда по сравнению с жертвами у меня довольно невыгодное положение. Но нападали они именно во тьме, поэтому выбирать не приходилось.

6

Я прижалась к стене, крепко стиснув кинжал. Ночь была теплая, такая, как бывает, когда еще долго после заката солнечный жар цепляется за влажный парной воздух. Густым гнилым облаком висел запах – прогорклые отходы в мусоре переулков, но еще и протухшее мясо и засохшая кровь. В человеческих кварталах Дома Ночи вампиры не утруждались убирать за собой.

Каждое утро меня тошнило. Я поднималась с ужасающей головной болью, которая, словно по волшебству, исчезала после еды. Тошнота, рвота, горечь во рту, ощущение удушья при самом незначительном напряжении мышц, насморк, как при сенной лихорадке… Мне хотелось плакать и смеяться без причины, я страдала бессонницей, жаждала мяса, а также всевозможных приправ. Заливала горчицей любую еду: лососину, дораду, овощи и чуть ли не фрукты. Все мои чувства были невероятно обострены. Пройти по улице Розье — означало совершить захватывающее путешествие сквозь смесь запахов жаренного на гриле мяса, пряностей и цветов. Я втягивала ноздрями воздух, чтобы уловить рассеянные в нем ароматы: соленые крекеры и луковый суп с тертым сыром в «Сурке», мясо с пряностями, жаренное на гриле в «Мивами», фалафели в «Королевстве фалафелей», жареная рыба «У Марианны», цыплята и салаты в магазине «Ан-дрэ», хлебцы «У Корзака и Финкельштейна», где продавщицы все время говорили по-польски…

Считалось, что здесь, в пределах королевства, безопасно жить людям – гражданам пусть и низшим, но во всех отношениях более уязвимым, чем ночерожденные. И этот второй факт часто сводил первый на нет.

Мужчина был из хиажей. Крылья он сложил на спине. Видимо, магию использовал редко, раз не убрал их, чтобы облегчить охоту. А может, просто наслаждался эффектом, производимым на жертву. Некоторые любили покрасоваться. Обожали запугивать.

Все изменилось вокруг меня. Я открывала мир через запахи. Они были хорошими и плохими, а порой такими сильными, что раздражали. Отныне были одни только запахи. Мужчины пахли сигаретами, лосьоном после бритья, одеколоном, потом; испарения их тел отдавали солью, перцем и тмином. Женщины источали ароматы крема, пудры, помады, дезодоранта, мыла. Мыло было ванильным, кокосовым, цветочным; цветочное — жасминовым, розовым, иланг-иланговым. Каждый аромат был целой симфонией. Запахи сладкие, бархатистые, тяжелые; одни — неопределенные, ускользающие, другие — стойкие, человеческие и животные, природные и искусственные, близкие и далекие. Некоторые — странные, проскальзывающие, словно тень из прошлой жизни, символичные и магические, проникающие в самую глубину души. Ароматы — как душевные порывы, точно так же они могут быть притягательными или отталкивающими. Есть также целые семьи запахов, возможные, хотя и не очень органичные сочетания, например вина и шоколада, апельсина и рыбы…

Я наблюдала с крыши, как хиаж преследует цель: мальчика лет десяти, хотя от явного недоедания он был маловат для своего возраста. Мальчишка упорно пинал мяч по пыльной земле огороженного двора за глинобитным домиком, не догадываясь, что на него надвигается смерть.

В меня как будто вселилась некая чужая сущность, которая изменила мое тело и теперь управляла им — неизвестное существо, у которого были свои вкусы и свои желания. Нечто, превосходящее мою природу, оно командовало мною изнутри. Я была одержима им, как религиозные фанатики богом, завладевающим их телом и душой. У Николя все было не так — он продолжал жить своей привычной жизнью, каждое утро просыпался и уходил на работу как ни в чем не бывало. На мой визит к рентгенологу по случаю первой эхографии он опоздал, однако, выходя из кабинета, смотрел на меня со слезами на глазах, и вид у него был потрясенный. Только сейчас, увидев крошечное тельце, двигавшееся на экране, он понял: что-то должно вскоре произойти в нашей жизни.

Как это… глупо – торчать вечером на улице одному. Но я лучше других знала, что значит расти в постоянной опасности и как это сказывается на человеке. Может, эта семья последние десять лет каждый день без исключения с наступлением темноты загоняла детей в дом. Достаточно один раз дать слабину, достаточно, чтобы один раз мать отвлеклась и забыла позвать сына с улицы, достаточно, чтобы один непослушный ребенок не захотел идти домой ужинать. Всего один-единственный вечер.

Так это часто и происходило.

Для меня самым суровым испытанием являлся полный отказ от алкоголя. Под неодобрительным взглядом моего спутника было невозможно проглотить хоть каплю, чтобы не навлечь на себя немедленного осуждения, вплоть до крайнего уничижения.

Но сегодня не произойдет.

Когда вампир пошел вперед, с места сорвалась и я.

Больше не было громкого смеха из-за пустяков, порывов вдохновения, вызываемых опьянением, того восхитительного состояния невесомости, которое наступает после третьего бокала шампанского, когда кажется, что паришь над землей осененная благодатью. Я пыталась заменить алкоголь чем-нибудь еще — безалкогольным пивом «Кэнэда Драй», морковным соком, — но нет, ничего похожего не ощущалось.

Я спрыгнула с крыши на булыжную мостовую. Бесшумно. Но слух вампиров безупречен. Мужчина обернулся и вместо приветствия окинул меня ледяным взглядом, приподнял губу, на мгновение обнажив острые клыки, белоснежные, как слоновая кость.

Надо мной нависал категорический императив, столь же неумолимый, как лезвие гильотины. Я была ответственна не только за свою, но и за другую жизнь.

Узнал ли он меня? Иногда узнавали. Но этому я такой возможности не дала.

7

Все уже вошло в привычку. В систему, которую я за сотни ночей, таких как эта, отточила до совершенства.

Целыми днями я рассматривала перед зеркалом свое тело, которое изменялось и разбухало на глазах. Чувствовала себя неуклюжей и бесформенной в этом новом состоянии, спала на ходу — из-за гормонов сна, выделяющихся при беременности.

Сначала крылья. Два резких удара, по одному на каждое – хватит, чтобы не улетел. С вампирами-хиажами легко. Перепончатая кожа тонкая, как бумага. Иногда я ловила вампиров-ришан, с ними было посложнее – оперенные крылья проткнуть труднее, но я отработала технику. Это очень важный этап, и он идет вначале. Надо держать их здесь, на земле, рядом с собой. Однажды я по оплошности пропустила этот первый этап – и едва осталась в живых, иначе бы не выучила урок.

На занятиях по подготовке к родам, проходивших в клинике, я оказывалась среди десятка с лишним беременных женщин, осваивавших «щенячье дыхание», и спрашивала себя: продолжаем мы оставаться людьми или же превратились в стадо? Было настолько унизительно собираться всем вместе и перед началом занятий видеть в других, как в зеркале, насколько я сама растеряна и испугана. На улице у меня подкашивались ноги. Походить на всех этих беременных, принимать форму для выплавки новой зародившейся жизни, быть вынужденной тщательно готовиться к родам, чтобы все прошло нормально, делать все как нужно, потому что нельзя шутить с такими вещами, — все это вызывало у меня головокружение.

Сильнее, чем они, я быть не могла – приходилось быть точнее. Ошибки недопустимы.

Мужчины уже иначе смотрели на меня — их невыразительные взгляды скользили по мне без всякого желания, любопытства или хотя бы сочувствия. Порой даже на их лицах читалось легкое отвращение. За несколько недель мое тело деформировалось, мышцы словно растаяли, а бич наших дней целлюлит, действуя почти незаметно, завоевал огромную территорию. Тело как будто вышло из берегов. Мой вид изменился: я больше не походила на Кэмерон Диас в «Женских забавах 1», скорее, на беременную Одри Марни с обложки журнала «Она»: по сравнению с громадой живота все остальное казалось крошечным.

Вампир болезненно вскрикнул и яростно зарычал. Мое сердцебиение превратилось в барабанную дробь, кровь прилила к коже. Интересно, почуял ли он? Всю жизнь я пыталась скрывать это, но сейчас только обрадовалась. Они от такого глупели. У этого обалдуя даже оружия не было, а туда же: бросился на меня, забыв обо всем на свете.

Я превратилась в одинокую беременную женщину, живущую по режиму. Мой расчет был следующим: ребенок забирает питательные ресурсы у матери, и женщина запасает жир, чтобы он не чувствовал голода. Это делается ради выживания вида. Итак, если не есть много, ребенок заберет все жировые запасы, словно живущий внутри паразит, и тогда я похудею.

Как же я обожала – честное слово, просто обожала, – когда меня недооценивали!

Девять месяцев смотреть на свое тело, которое с каждым днем все меньше соответствует общепринятым канонам привлекательности… К счастью, была Деми Мур.

Один кинжал в бок, под ребра. Второй – к горлу. Убить не убью. Но запугать – запугаю. Я прижала его к стене, надавив на лезвие, чтобы не дергался. Клинок был смазан дайвинтом – сильным парализующим ядом быстрого, но короткого действия. Всего на несколько минут, а мне больше и не надо.

Женщины всего мира никогда не смогут в полной мере отблагодарить американскую актрису за то, что она сделала для них. В освобождении женщин она зашла так же далеко, как Симона де Бовуар, — освободила их от стыда беременности. Живот стал в моде. После ее снимков в журнале Vanity Fair ничто уже не будет как прежде. Беременная Деми Мур позировала обнаженной, со своим восьмимесячным животом и подзаголовком: More Demy Moore[7]. Хотелось верить в это освобождение. Как прекрасно быть беременной! Благодаря магии пиара это состояние стало привлекательным и даже прибавляло женщине кокетства.

К несчастью, через несколько лет Деми Мур развелась с Брюсом Уиллисом и сошлась с юным актером двадцати двух лет. Вот она сорокалетняя в купальнике в «Женских забавах 2» — совершенное тело, безупречное, как никогда. Less Demy Moore[8]. Понадобилось снова похудеть до такой степени, чтобы можно было спрятаться за мачтой, как в рекламе йогуртов «Силуэт».

Противнику удалось оставить лишь пару царапин на моей щеке острыми как бритва ногтями, пока его движения не начали слабеть. И когда он быстро заморгал, как будто пытался проснуться, я ударила.



Разумеется, мне трудно было работать в таком состоянии. Происходящее занимало все мои мысли. Шли дни, и двигаться становилось все сложнее — я задыхалась, поднимаясь по лестнице, обрушивалась на диван всей тяжестью.

«Дави сильно, чтобы пробить грудину».

Я не отказалась от езды на мотоцикле: Николя по-прежнему возил меня на заднем сиденье, но вел очень осторожно. Однако на пятый месяц, внимательно оглядев меня, он сказал с немного смущенным видом, смахивая пыль с кожаного сиденья: «С сегодняшнего дня, пожалуй, хватит, дорогая. Теперь ты будешь ездить в машине».

Я так и сделала – достаточно сильно, чтобы разрубить кость и открыть проход к сердцу.

Пришлось взять такси. Расположившись на заднем сиденье пропахшего табаком салона, я захотела открыть окно, но шофер запретил, на что услышал такой ответ: «Хорошо, в случае чего пеняйте на себя». Он резко затормозил и велел выметаться.

Вампиры физически во всем превосходили меня: более мускулистые тела, движения быстрее, острее зубы.

Но сердце у них такое же мягкое.

И вот я стояла на обочине шоссе, и мне предстояло отправиться на назначенную встречу пешком. Я говорила себе, что это переломный момент! Зачем отправляться куда-то пешком на ночь глядя, в одиночестве? Что делать в этом городе, в стране, где платишь за то, что тебя оскорбляют? Какой смысл рожать ребенка в этом жалком мире?

В то мгновение, когда клинок протыкал им грудь, я всегда слышала голос отца.

К счастью, были еще и ночи: с тех пор как я забеременела, я не думала ни о чем, кроме любви. Произошло то же самое, что со вкусами и запахами: все ощущения обострились, стали более сильными, прекрасными. Чувственная, легко возбуждавшая — ся, я была неотразима или, по крайней мере, так думала. Ведь мужчины вообще не рассматривают беременных женщин с этой точки зрения. Но если бы они это делали, если бы знали, что происходит в теле беременной женщины — настоящий гормональный взрыв, результатом которого становится хлещущая через край женственность, — уверена, они смотрели бы на нас другими глазами. На девятом месяце, во власти невероятно обострившихся чувств, после утихшего буйства гормонов, я по-настоящему расцвела. Было хорошо, как никогда, и я ощущала себя на пике чувственности, как если бы стала наконец собой и все барьеры, ограничения и запреты исчезли. Конечно, я потолстела, но внутри чувствовала себя абсолютным совершенством.

«Змейка, не отворачивайся», – шептал Винсент мне в ухо.

Я не отворачивалась. Ни тогда, ни теперь. Знала, что именно увижу там, в темноте. Знала, что увижу прекрасное лицо юноши, которого я когда-то любила, и как он выглядел, когда мой нож проник ему в грудь.

Николя смотрел на меня с волнением, осторожностью и восхищением. В то время как я изнемогала от желания, вожделения его и всей мужской половины человечества, он меня ценил, гордился моим состоянием, но иначе, чем я. Для него я была теперь мать и беременная женщина, но не любовница. По мере того как живот округлялся, в глазах Николя появлялось все больше нежности. Между нами понемногу, почти незаметно установилась дистанция.

Вампиры – дети богини смерти, и потому забавно, что смерти они боятся так же, как люди. Каждый раз я наблюдала за ними, и каждый раз на их лицах проступал страх, едва они осознавали, что все кончено.

Как и я, он ждал. Впрочем, я все время только этим и занималась. Сидела дома сложа руки, продолжала учебу по Интернету, ела, спала, грезила, свернувшись калачиком и положив руку на живот. Пыталась представить себе ребенка, нашу будущую жизнь в семейном гнездышке втроем. Видела розового ангелочка в кроватке и нас с Николя, склонившихся над ним… Думала о том, как мы снова станем спать вместе, в одной постели, вновь обретем утраченное единство наших тел, сплетенных в объятиях жизни. Я ждала жизни и еще не знала, что она превратится в хаос.

Хотя бы в этом мы были схожи. Все мы в общем итоге жалкие трусы.

8

Вампирская кровь темнее человеческой. Почти черная, как будто густела слой за слоем от крови людей и животных, которую они поглощали веками.

Мы решили, что уже пора. Да, настало время отправляться в «Совель Наталь».

Когда я отпустила вампира и он упал, я вся была перепачкана.

«Совель Наталь» — это целая вселенная, настоящий храм младенца. Гипермаркет для херувимчиков, место, где по сходной цене отыщется все что нужно. Мы искали детскую кроватку. Именно здесь начинаешь понимать, что новорожденные — это целая индустрия и что на их очаровательных пухлых ручках держится целый мир.

Я отшагнула от тела назад. И только тогда увидела, что на меня неподвижно смотрит вся семья. Я действовала тихо, но не настолько, чтобы меня не заметили почти на пороге. Мальчика крепко сжимали мамины руки. Рядом стоял мужчина и второй ребенок, девочка помладше. Все четверо худые, в простой потертой одежде, замызганной от долгих дней работы. Они застыли в дверях, не сводя с меня глаз.

В этом ирреальном мире были тысячи погремушек, конвертиков, пеленок, бутылочек, чашечек, молокоотсосов, лифчиков для кормящих матерей, термометров, стерилизаторов, приборов для нагревания бутылочек, а также колясок, кроваток и ванночек всевозможных видов. Нас торжественно встретила продавщица — молодая женщина серьезного вида в небольших очках прямоугольной формы.

Я замерла, как олень, которого выследил в лесу стрелок.

После часа разъяснений по поводу товаров различных марок мы наконец купили кроватку с перегородкой из прутьев, коляску и конвертик, а также переносную колыбельку, по совету продавщицы. «Видите ли, — сказала она, не отходя от нас ни на шаг, — вы можете, конечно, использовать и кенгурушку, но в ней не рекомендуется оставлять ребенка дольше чем на три часа. Это очень плохо отражается на позвоночнике, и позже могут возникнуть серьезные проблемы, например сколиоз или что-нибудь похуже».

Странно: не вампир, а полуголодные люди превратили меня из охотника в дичь.

Может, это потому, что рядом с вампирами я знала, что я такое. Но когда я смотрела на этих людей, их очертания становились размытыми, нечеткими – будто мое искаженное отражение.

Что касается прогулочных колясок, была модель «Плико» от «Пег Перего», оптимальная по соотношению цена-качество, но в наличии имелись только коляски цвета беж и хаки. Можно было выбрать модель «Элит», но по компактности она, увы, уступала коляске «Лула». «Актив» от «ВВС» очень удобно складывалась, но не имела откидного верха. Отдельно продается откидной верх фирмы «Креати» или «Виндо», который крепится к основе «Актив» или «Урбан», но тогда нельзя перегружать всю конструкцию, иначе легкие рессоры не выдержат. А модель «Каррера» не слишком хорошо складывалась…

А может, отражением была я.

Они выглядели подобно мне. И все же между нами не было ничего общего. Казалось, если я открою рот и попробую заговорить, мы даже не поймем издаваемые друг другом звуки. Для меня эти люди походили на зверей.

Я колебалась. «Совель Наталь» был настоящим адом для боязливых идиоток вроде меня, которые каждую минуту меняют решения. К тому же вокруг были толпы беременных женщин. Такое ощущение, что все собираются разродиться с минуты на минуту. Они с воодушевлением набивали свои тележки детскими комбинезончиками, слюнявчиками, термометрами для ванны и прочими аксессуарами, «необходимыми для новорожденных».

Неприятно было, что часть меня испытывала к ним отвращение, как и к моим человеческим недостаткам. Но другой части – наверное, той, что помнила, как я жила в таком же домике, – мучительно хотелось решиться подойти поближе.

Через три часа, измученные и взвинченные до такой степени, что едва не поссорились, мы вышли, унося с собой кроватку с перегородкой из прутьев, конвертик, плетеную колыбель в виде корзины, детский стульчик, переносную колыбель, закрытую коляску, прогулочную коляску «Плико», съемный тент для нее на случай дождя, кенгурушку и переноску на ремне через плечо, которая не вредит спинке ребенка, но используется только первые восемь месяцев. И все это — для крошечного существа весом в три килограмма…

Никуда я, конечно, не пойду.

9

Нет, я не была вампиром. Это предельно ясно подтверждалось ежедневно, каждую секунду. Но и одной из них я тоже не была.

По коже ударил внезапный холодок. Я дотронулась до щеки, и пальцы стали влажными. Дождь.

В тот год я тщетно пыталась сконцентрироваться на своей диссертации. С тех пор как я стала жить исключительно своим физическим состоянием, совершенно пропал вкус к философии. Я напрасно боролась с этим, говоря себе, что проблема состоит в том, что мужчины осуществляют постоянный контроль над телом женщины и в особенности над ее способностью к деторождению (отсюда постоянная путаница в трудах западных философов, отождествляющих женщину и ее тело). Я подчинялась своей собственной телесности. Читая книги автора «Второго пола»[9], я не освободилась от своих оков. Женщиной не рождаются, ею становятся. Женщины должны работать и самоутверждаться наравне с мужчинами. Больше нет причин сидеть дома, занимаясь воспитанием детей.

Капли нарушили гробовое молчание. Женщина шагнула вперед, словно собираясь что-то сказать, но я уже юркнула в тень.

Потом я прочитала Элизабет Бадинтер: матерью тоже становятся. Все сформировано обществом, даже материнство. В XVII веке женщины отсылали своих новорожденных в деревню на попечение кормилиц до тех пор, пока они не подрастали. Отнюдь не со времен Руссо матери начали интересоваться грудными детьми и их вскармливанием, а гораздо позже. Младенец — изобретение современности, порожденное памперсами и специальным детским мылом. Это понятие стало заключать в себе экономическую и психологическую силу. Но женщина может полностью самореализоваться и без ребенка: материнский инстинкт — современный миф.



Я испытывала страх. Во мне не было чувства материнства. Я и представить себе не могла, что забеременею. Никогда об этом не думала, никогда не интересовалась младенцами; что касается более взрослых детей, их я тоже не особенно любила. Все, что имело отношение к миру детства, казалось мне глупым и скучным. Даже в детстве я стремилась лишь к одному — побыстрее вырасти. И что теперь делать?

Мне захотелось идти окольным путем. Обычно я забиралась на стену замка, чтобы выйти напрямую к моей комнате в западных башнях. Но вместо этого я перелезла через восточную стену, спрыгнула в сад и направилась туда, где жили слуги. Внутрь я проскользнула через окно, выходящее на разросшийся куст с фиолетовыми цветами; в лунном свете они отливали серебром. Как только ноги коснулись пола, я выругалась, чуть не опрокинувшись навзничь: под ботинками заскользило по гладкому дереву что-то вроде кучи мокрой ткани.

Я пыталась сосредоточиться на мыслях о чем-нибудь другом, но с тех пор, как ребенок начал толкаться в животе, это было невозможно. Становилось все тяжелее двигаться, и тянуло поглубже устроиться в кресле, положить ноги на стол и заставить себя погрузиться в чтение книги «Я жду ребенка». Этот шедевр Лоранс Пэрнуд подарила мне мама, поскольку он был впервые издан еще во времена ее молодости.

Смех прозвучал как воронье карканье и сразу перешел в беспорядочный кашель.

Итак, вместо того чтобы писать диссертацию, я занималась сравнительным изучением двух изданий Лоранс Пэрнуд — 1970 и 2000 годов. В обоих содержались одни и те же полезные советы для будущих мамаш, одинаковые подбадривания. «Это так прекрасно — иметь ребенка! Теперь ваша жизнь изменится! Супружеские отношения могут слегка омрачиться, но все к лучшему», — утверждалось в главе «Ждите ребенка одна». Вы получите право на декретный отпуск: почитайте главу о правах беременной женщины: вас будет тошнить, но это ничего: у вас будут ужасные боли, но существует перидуральная анестезия, а для тех, кто ее не хочет, — глава о естественных родах. Это так прекрасно — иметь ребенка! Ваш малыш скоро появится на свет, и вы будете любить его до безумия, ибо это самое чудесное событие из всех, что случались с вами в жизни!

Здесь же были и подробные ответы на вопросы, не дающие покоя всем беременным женщинам. Когда нужно ложиться в клинику? Что брать с собой? Сколько комбинезончиков, слюнявчиков, чепчиков, распашонок? Стоит ли моему мужу присутствовать при родах? Не опасно ли делать перидуральную анестезию? И так далее. Настоящий путеводитель для беременной женщины, которая хочет выжить в условиях города. Однако я заметила, что Лоранс Пэрнуд 1967 года была гораздо либеральнее, чем она же 2000-го. В первую очередь, по отношению к сигаретам: в 1967 году беременным можно было курить, это не представляло из себя этической проблемы: в 2000-м курение беременной женщины уже считалось преступлением против человечества.

– Шелк, – проскрипел старушечий голос. – Лучшая ловушка для маленьких грабителей.

Много недель подряд я мучилась бессонницей, в то время как Николя спал рядом со мной сном праведника. Я спрашивала себя, как избавиться от тревоги. Во время бессонных ночей не прекращала думать о ребенке, которому предстояло появиться на свет, задавать себе вопросы, ужасаться предстоящим в жизни событиям. Николя, кажется, принимал все происходящее абсолютной беззаботно.

– Илана, это не дом, а ужас какой-то.

Во время своего последнего визита к гинекологу я увидела юную пару, выходившую из клиники с переносной колыбелькой, в которой спал крошечный младенец. Они выглядели совершенно счастливыми со своим драгоценным грузом. Стройные, красивые, элегантно одетые, они направлялись к своему «рено эспас». Вот у кого был по-настоящему умиротворенный вид. Итак, они возвращались домой довольные, в своем красивом надежном автомобиле, с беззубо улыбающимся спящим херувимчиком.

– Да ладно!

Ночью я сидела за компьютером, щелкая мышью по форумам юных мамаш. Их было столько, что я не знала, на каком остановиться. На одном сайте мамаш-домохозяек была целая фотогалерея, где можно полюбоваться фотографиями детей, сделанными самими родительницами. Там красовались детишки в вечерних платьях, в купальниках и солнечных очках от «Шанель», в ночных рубашках, пляжных костюмах — короче говоря, дети-манекены, овеществленные собственными мамашами, пытающимися заработать на них немного денег или, может быть, заставить своих чад нести бремя некой избранности. Некоторые малыши уже походили на взрослых; другие, с безволосыми, непомерно огромными головами и выпирающими животиками, беззубо улыбались, словно маленькие старички. Нельзя было не признать очевидного: младенцы некрасивы.

Она вышла из-за угла и с прищуром посмотрела на меня, глубоко и шумно затянувшись сигарой и выпустив дым через нос. Одета в платье из ниспадающего шифона переливчатого цвета. Черные с проседью волосы собраны на макушке в пышный узел. В ушах длинные золотые серьги, а морщинистые веки подкрашены серо-голубыми тенями и щедро подведены сурьмой.

Ее апартаменты были столь же пестрыми и хаотичными, как она сама: по всем поверхностям разбросаны одежда, украшения, яркая косметика.

Потом я открыла форум для мамаш, живущих в парижском регионе, которые нуждались в советах специфического характера. Но, слишком встревоженная всеми этими проблемами присмотра за детьми и поиска мест для прогулок, я почти сразу перешла на форум «Клуб китов», где честно обсуждались вопросы, присылаемые участницами по электронной почте. Удалось выяснить многие вещи, о которых давно хотелось узнать.

Я вошла через окно гостиной и закрыла его за собой от дождя. Комната была небольшой, но намного приятнее, чем глинобитные развалюхи в человеческих трущобах.

Мое внимание привлекло и то, что ключевые для данного периода жизни женщины персонажи на этих форумах носили кодовые имена, всегда одни и те же: SF[10] — акушерка, gygy — гинеколог, ВМ[11] — свекровь, зомби[12] — муж.

Илана окинула меня взором с ног до головы и потерла шею.

– От такой утопшей крысы я замечаний не приму.

10

Я оглядела себя и побледнела. Только сейчас, в теплом свете фонаря, поняла, что у меня за вид.

Я в родовом отделении. Итак, предначертанное вот-вот свершится, но Николя здесь нет. Акушерка — молодая женщина с бледно-голубыми глазами; у нее бесконечно усталый вид. Она помогает улечься на стол. Комната желтая, я тоже. Меня охватывает паника при мысли, что придется рожать без моего друга. Акушерка настраивает монитор, на котором отражается частота схваток. Я снимаю с руки подключенный к нему браслет, поднимаюсь со стола, спускаюсь по лестнице родового отделения в своей белой сорочке, открытой на спине. Смотрю по сторонам: прямо-таки двор чудес! Десяток женщин в разгар родовых схваток, ждущих, пока освободится очередной стол. Поспешно возвращаюсь в родовое отделение.

Я мечусь во все стороны, в то время как акушерка смотрит на меня с видом превосходства, словно бог весть на какую неженку. Наконец приходит анестезиолог. У нее тоже пренебрежительный вид. Она просит не двигаться, но я не могу выполнить эту просьбу, потому что панически боюсь уколов. Вцепляюсь в руку акушерки, которая говорит, что лучше бы я ее не трогала. В глазах женщины проскальзывает отвращение. Потом анестезиолог протягивает мне что-то вроде маленького насоса. Я спрашиваю, что это такое. Она выглядит оскорбленной моим невежеством и отказывается отвечать на дальнейшие расспросы.

– Эх, Орайя, даже и не догадаешься, что ты хорошенькая, – продолжила она. – Ты решила сделать все возможное, чтобы выглядеть как можно более отталкивающе. Кстати! У меня для тебя кое-что есть. Ну-ка…

Она порылась узловатой подагрической рукой в бесформенной куче и, скомкав, кинула мне ткань.

Насос служит для добавления анестетика после введения первоначальной тестовой дозы. Но поскольку я этого не знаю, то ничего не делаю — если не считать того, что кричу во всю силу глотку. Боль невероятная, невыносимая, жесточайшая, раздирающая, пронизывающая, опустошающая. Боль деторождения, боль начинания. Преходящая и вечная, мучительная и благородная, изначальная. Я превратилась в ничто. Я — только спазмы и конвульсии. Пропало всякое представление о времени и происходящем. Я потеряла голову и уже не думаю о том, чтобы рожать. Значит, с женщинами всегда так? Выносив ребенка в течение девяти месяцев, они должны страдать еще больше, чтобы произвести его на свет? Я думаю о Еве в раю и спрашиваю себя, зачем же она совершила этот проступок, съев запретный плод. Ей бы стоило подумать о всех нас! И за что такое наказание? Разве это справедливо — так мучиться?

– Лови!

Я поймала и развернула. Полоса шелка завораживала: длиной почти с мой рост, темно-фиолетовая, с золотой вышивкой по кромке.

Сейчас я понимала важность этого основополагающего мифа. Редакторы Библии подумали о нас, женщинах. Этим мужчинам стоило бы присутствовать при наших мучениях. Они представили все дело так, чтобы оправдать, объяснить, придать какой-то смысл этой боли. Ради этого написана не более и не менее как Книга Бытия — чтобы побудить женщин размножаться, несмотря ни на что. Заботливость элогиста[13] была воистину трогательной. Ты будешь рожать в муках, ибо вкусила запретный плод. Теперь тебе уготована участь смертной, тогда как ты принимала себя за бессмертное, бесплотное, духовное божество. Ты поверила змею-обольстителю, но отныне знаешь, кем являешься — просто женщиной.

– Увидела и подумала о тебе, – сказала Илана и, прислонившись к косяку, выпустила облако сигарного дыма.

Я не спрашивала, где она такое раздобыла. С возрастом ее пальцы не стали менее проворными – или менее вороватыми.

Меня не оставляла абсурдная мысль: постоянно говорят о страданиях Иисуса, но никогда — о страданиях Марии. В одну из своих бессонных ночей я наткнулась на документальное описание родов в одной африканской стране: женщина ни разу не закричала, с ее губ вообще не сорвалось ни единого звука. И ребенок тоже — его пришлось оживлять с помощью искусственного дыхания «рот в рот». Может быть, с Марией было точно так же. Но как женщины в те времена обходились без перидуральной анестезии?

А как было с моей матерью? Почему она мне ничего не говорила? Почему никто ничего не объяснил?

– Оставь себе. Я такое не ношу. Ты же знаешь.

У беременных возникает много вопросов: стоит ли делать анестезию при родах? вскармливать грудью или из бутылочки? нужно ли предварительно узнавать пол ребенка? делать ли пункцию амниотической полости? Возникают грандиозные дебаты, сводящиеся, по сути, лишь к одному вопросу: беременность — это проклятье или нет? Не кончается ли на этом жизнь женщины? Некоторые из нас, подобно мужчинам, бросаются в работу, не понимая, что так еще хуже. В итоге получается, что женщины после своего «освобождения» взвалили на себя еще и заботы мужчин, в придачу к своим собственным: им пришлось и работать, и рожать. Мы, женщины, оказались опозоренными, проклятыми и природой, и цивилизацией.

Изо дня в день я ходила только в простой черной одежде, неприметной и оставлявшей полную свободу движений. Я никогда не носила ничего яркого (это могло бы привлечь внимание), ничего широкого (это дало бы возможность схватить меня за ткань) и ничего тесного (это помешало бы драться или спасаться бегством). По большей части я предпочитала кожаные вещи, даже в удушливую летнюю жару. Они защищали и не мешали.

Да, я, наверное, обожала все красивое не меньше остальных. Но меня окружали хищники. Тщеславию приходилось держаться на вторых ролях, уступая место необходимости выживать.

Позже все это сгладилось в моей памяти, как по волшебству. Умом я понимала, что было очень больно, но физически обо всем забыла. Как будто во время родов я существовала за пределами своего тела, а потом кто-то просто обо всем мне рассказал. Думаю, именно поэтому женщины обычно не упоминают о пережитом или говорят об этом со смущением. По той же причине они отваживаются снова заводить детей, хотя в момент родов многим это кажется недопустимым. Все стирается из памяти! Должно быть, в мозгу существует какая-то программа, уничтожающая воспоминания о родовых муках. Каждый раз, когда я пыталась вспомнить те ощущения, память сопротивлялась. Хуже того: через какое-то время я стала думать об этих страданиях как о чем-то приятном — трудном, но приятном. Я даже испытывала некую ностальгию, вспоминая о родовых схватках как о чем-то захватывающем.

– Вижу, крыска, что и тебе понравилось, – заметила Илана, – но боишься такое носить. Вот и зря. Молодость надо расходовать в молодости. Красоту – тоже. Цвет тебе к лицу. Да хоть голой танцуй с этим в спальне, мне наплевать.