— Ты так и не закончила свой рассказ о часах с кукушкой, — говорю я. — Ты была маленьким ребенком и танцевала под песенку «Кукарача»?
Она пожимает плечами, но ничего не отвечает. Ее перебинтованное лицо и белая рубашка забрызганы кровью. В руке у бедра она держит свое оружие — похоже, скальпель, который она, наверное, украла в больнице.
Я познакомился с Ральфом Фрэнсисом Маккеной на химиотерапии в клинике «Онколоджи партнерс». У него был рак простаты, у меня прямой кишки. Ему давали год, мне полтора, причем без гарантий. Еще одно, что нас объединяло: оба вдовцы. Наши дети жили на другом конце страны и могли навещать нас лишь время от времени. Естественно, что мы подружились. Если это можно так назвать.
— Давай я закончу его за тебя, — говорю я. — Твой отец хотел дать тебе то прозвище. Но ты не могла его произнести. Поэтому ты говорила, что ты его маленькая кукушечка. Я правильно изложила?
Мы всегда старались проходить химиотерапию в один и тот же день, в одно время. После химиотерапии нам обоим ежемесячно делали вливания менее сильных препаратов.
Я знаю, что правильно. По крайней мере, именно так рассказала мне эту историю Гретхен Свэнсон, когда я, сидя в ее кухне, вдруг заметила фарфоровую фигурку в виде таракана. Единственная разница заключалась в том, что в ее рассказе фигурировала ее дочь, которую она незадолго до этого похоронила.
По словам Ральфа, у него была одинаковая со мной реакция, когда он впервые вошел в огромную палату, где под капельницами сидели в креслах с откинутыми спинками сразу тридцать восемь пациентов. Все они улыбались и шутили. Все как один – воплощение дружелюбия друг к другу. Люди в костюмах за тысячу баксов на равных общались с бедолагами в дешевых обносках. Черные были запанибрата с белыми. Медсестры здесь были шустрые и умелые. Ральф Фрэнсис Маккена, волокита со стажем, знал, как вызвать у них симпатию.
Иногда кто-то из пациентов плохо реагировал на химию. Одна женщина была известна своей рвотной реакцией. Ее так неудержимо тошнило, что медсестры при всем старании не успевали увести ее в туалет, и им оставалось только подсовывать ей под подбородок чистые лохани.
— Джоэль Свэнсон, — произносит Мэри. — Хорошая девушка. Очень доверчивая.
В наш третий заход Ральф спросил меня:
Я достаю из кармана брелок с красной кнопкой и нажимаю на нее, подавая сигнал тревоги.
– Как тебе нравится одиночный полет?
— Твои друзья там, снаружи, его не услышат, — усмехается Мэри. — Они сейчас сладко спят и проснутся нескоро.
– В каком смысле?
– Ну, одиночество? Жизнь без жены?
— А может, этот сигнал дойдет до тех, кого ты не усыпила снотворным, — говорю я. — Может, он дойдет до агента Букмена. Или до местной полиции.
– Совершенно не нравится. Моя жена умела радоваться жизни. Она любила жизнь. У меня сильная депрессия. Я должен был уйти первым. Она ценила жизнь.
Я с силой нажимаю на кнопку второй раз.
– Знаешь, я до сих пор беседую с женой. Брожу вокруг дома и разговариваю с ней, как будто мы вместе.
— Может, он и дошел бы, — говорит Мэри, — если бы в этой штучке имелись батарейки.
– Со мной бывает почти то же самое. Как-то ночью мне приснилось, что я разговариваю с ней по телефону. Проснулся – сижу на краю кровати с телефонной трубкой в руке.
Я снова смотрю на брелок и снова нажимаю на красную кнопку, но при этом уже замечаю, что маленький красный световой индикатор не загорается в знак того, что устройство сработало. У меня мелькает мысль, что это устройство тоже стало жертвой Мэри и что теперь оно мертво.
Одиночный полет. Мне понравилась эта фраза.
— Когда ты принимала душ… — поясняет она.
В палате можно было читать, пользоваться тамошними DVD-плеерами, общаться с друзьями или родственниками, если они придут тебя навестить. Или флиртовать, как делал Ральф.
Я начинаю лихорадочно размышлять над тем, что в такой ситуации можно предпринять. Мэри предусмотрела все. Она придумала эти свои «сеансы Грэма» на тот случай, если мы каким-то образом выйдем на ее след, и рассчитывала сделать «Грэма» козлом отпущения. И ту последнюю строчку «Обещаю тебе, что вскоре мы встретимся снова» она написала, прекрасно понимая, что ей удастся улизнуть, и нам не останется ничего другого, кроме как полагать, что это пророчество сбылось. Она также поступила очень умно, настояв на том, чтобы я поехала вместе с ней в Орегон: это позволяло ей быть в курсе всего того, что происходило в рамках нашего расследования.
Медсестры в нем души не чаяли. При его привлекательной внешности и самоуверенности – полицейский все-таки – этому не приходилось удивляться. Уверен, парочка одиноких, из тех, кому за сорок, была бы не прочь лечь с ним в постель, будь он на это способен. Однажды он с виноватой улыбкой пошутил: «Отняли у меня моего дружка, Том, отняли и не отдают…» Не сказать, чтобы некоторым сестрам постарше не нравился я сам. Например, Норе – она была похожа на мою жену, когда та была моложе. Бывало, я даже заикался о том, чтобы пригласить ее на свидание, но каждый раз от страха осекался. Последней женщиной, приглашенной мной на свидание, была и останется моя жена – это было сорок три года назад.
— Ты можешь меня убить, но тогда тебе уже точно не улизнуть. С тебя наконец-то сорвана маска.
— Неужели? — усмехается она.
Маленький DVD-плеер можно было положить перед собой на столик на колесиках, пока сидишь под капельницей. Однажды я принес диск с сериями второго сезона «Рокфорд файлз», там в главной роли снялся Джеймс Гарнер. На третьей минуте первой серии я услышал, что Ральф усмехается.
Мэри делает еще один шаг по направлению ко мне. Сейчас она похожа на хищника, подбирающегося к своей добыче. Ее колени слегка согнуты, и она готова моментально отреагировать на любые мои действия. Она находится в четырех больших шагах от меня — не более того.
– Что тебя рассмешило?
— Да, мне пришлось перестать ходить на футбольные матчи, что стало для меня тяжелым ударом. Ведь я обожаю смотреть футбол на стадионе, а не по телевизору. А вообще я просто исчезну. Неужели тебе непонятно? Этот убийца нашел меня и похитил, — говорит она притворно-невинным тоном. — Я все еще жертва.
– Ты. И как я раньше не угадал в тебе поклонника Гарнера?
Она права. Теперь мне все понятно. Она заберет у спящих агентов планшеты, а вместе с ними и видеозаписи с камер видеонаблюдения. А еще она, возможно, прольет в доме немного своей крови, чтобы было похоже на то, что она отчаянно сопротивлялась похищавшему ее убийце. Почему бы нет? Если она, чтобы одурачить нас, смогла избить саму себя бейсбольной битой, то надрезать себе палец и пролить на пол немного своей крови — это для нее пара пустяков. И тогда она будет всего лишь Мэри Лэйни, которую похитил наш неизвестный убийца.
– Чем тебе не угодил Гарнер?
– Он тряпка! Баба, а не мужик.
— И что потом? — спрашиваю я. — Ты начнешь новую жизнь? Позаимствуешь для нее те особенности людей и те случаи из жизни твоих жертв, которые они тебе рассказали, — а точнее, которые ты заставила их рассказать, когда их истязала? Ведь все твои рассказы якобы о самой себе взяты из жизни других людей, не так ли? И как твой папа жужжал тебе — «ж-ж-ж-ж-ж». И историю с белым плюшевым медвежонком, которого ты якобы забыла в супермаркете. И рассказ про песенку «Кукарача», который ты услышала от Джоэль Свэнсон. А у Марты? — вскрикиваю я, и из моего рта вылетают брызги слюны. — А у моей сестры? Что ты возьмешь из ее жизни?
– Джеймс Гарнер – баба?
Мэри делает еще один шаг по направлению ко мне.
– Ну да. Вечно скулит и жалуется. Прямо как женщина. Лично я предпочитаю Клинта Иствуда.
— Из ее жизни я возьму тебя, Эмми, — говорит она.
– Я должен был догадаться.
А затем она улыбается.
– Тебе не нравится Иствуд?
Мое положение безнадежно, но раз уж мне нечего терять, я предпринимаю отчаянную попытку спастись: я резко разворачиваюсь и бросаюсь к двери, ведущей на террасу, ударяюсь о нее всем телом, хватаюсь за ручку и…
– Может, и нравился бы, если бы умел играть.
И в тот же самый миг я чувствую горячий укол скальпеля, который вонзается в кожу между моими ребрами, входит в плоть и тут же выходит из нее. Затем Мэри хватает меня за волосы, и я, откинувшись назад, падаю на пол кухни. Я прижимаю ладонь к ране. Из нее струится горячая кровь, и боль отдается оглушающим эхом в моей голове.
– Зато он настоящий мужчина.
Мэри медленно приближается ко мне, беспомощно лежащей на полу. Она играет скальпелем, который держит в руке. Слева от нее — и, соответственно, справа от меня — раздается свист. Это вскипела вода в чайнике, поставленном на плиту.
– Да, настоящее… не скажу что.
— О-о, прекрасно! — говорит она. — Кипяток готов.
– От него никогда не услышишь жалкого скулежа.
– Это потому, что он не умеет. Для него это слишком сложно.
113
– Ишь, разболтался!
Мэри наблюдает за мной, держа в одной руке чайник с кипятком, а в другой — скальпель. На ее лице — уродливое выражение, представляющее собой что-то среднее между оскалом и ухмылкой.
– Поцелуй меня в задницу!
Я тихонько отползаю назад по полу кухни. Я в западне. Я не смогу одолеть ее. Она сильнее меня физически, и у нее есть скальпель и чайник с кипятком. Что есть у меня — так это только моя голова, внутри которой сейчас мелькают фотографии тела моей сестры, фотографии аутопсии, фотографии жертв, с которых снимали скальпы и которых резали ножом, обливали кипятком, подвергали невыносимым пыткам и сжигали. Собирая еще оставшиеся у меня силы, я зажимаю ладонью рану от скальпеля, и между моими пальцами сочится кровь.
Ральф так расхохотался, что сразу несколько медсестер оглянулись на нас с улыбками, а потом стали рассказывать про нас своим пациентам.
— Марти, — говорю я дрожащим голосом. — Ты… Марти.
— А-а, ты видела свидетельство о рождении? Мне было интересно, доберетесь ли вы до него. Да, мой папочка хотел, чтобы у него был сын. Но вместо сына родилась я. Однако это его не остановило, не так ли?
(Доза химии такая сильная, что она похудела на 15 фунтов – а ведь и так уже была худышкой. Врачей очень беспокоит ее рвота и диарея. Ее навещают оба сына со своими семьями. Младший, Тэд, с рыданием падает на руки отцу.)
Мэри наклоняет чайник, и струя очень горячей воды льется мне на бедро. Моя нога дергается, и я вскрикиваю от боли. От моей ноги поднимается пар.
Первой была медсестра Хизер Мур. Она всегда называла нас «мои беспокойные ребятишки», потому что мы не уставали подшучивать над ней из-за ее серьезного, наивного взгляда на мир. За два месяца мы узнали, что ее бывший муж обнулил их невеликий банковский счет и сбежал с секретаршей магазина автомобильных глушителей, в котором работал продавцом. Она всегда говорила: «Все мои подруги твердят, что я должна его ненавидеть, но, знаете, если честно, то я, наверное, не была хорошей женой. Вот моя мать всегда готовила большие семейные ужины. И была при этом очень хороша собой. А я отпашу здесь восемь часов, заберу Бобби из садика – и уже как выжатый лимон. Вечно мы питались замороженными блюдами. Вот я и набрала десяток лишних фунтов. Разве можно осуждать его за то, что он стал смотреть на сторону?»
— Не двигайся, — приказывает она.
Пару раз, выслушав ее откровения, Ральф делал телефонные звонки. Он поговорил с тремя людьми, знавшими ее мужа. Оказалось, что тот являлся неисправимым бабником, готовым изменить Хизер уже вскоре после их свадьбы, на работе бездельничал, а как супруг предавал жену наихудшим, наверное, способом – вечно отпускал на ее счет шуточки в разговорах с сослуживцами. А она еще обвиняла себя за то, что была для него недостаточно хороша!
Я снова пытаюсь отползти назад. Мэри с силой наступает на мою ступню и, поворачивая свою ногу, ломает мне лодыжку с ужасным хрустом. Я невольно протягиваю руку туда, где мне больно. Кипяток тут же обжигает мне руку, плечо, шею…
В один прекрасный день она поведала нам о развалине, в которой ютилась: унитаз как следует не смыть, мусор не вывозится, бетонные ступеньки с обеих сторон раскололись и опасно шатаются, задняя дверь не запирается… Кое-кого из ее соседей недавно ограбили.
— Я сказала тебе: не двигайся!
«Используй свою голову, Эмми. Должен же быть какой-то выход».
Хозяин дома, мошенник – по образованию, естественно, юрист, – звался Дэвидом Малдуном. Несмотря на свою фамилию из комикса, он был человеком серьезным. Ральф все про него выяснил. Нео-яппи, купивший в городе несколько домов, он уверенно карабкался вверх по социальной лестнице, превращаясь в крупного собственника трущобного жилья. Хизер жаловалась городским властям, и те сделали все, что могли, то есть ничего. Она много раз звонила в офис Малдуна, где обещали разобраться с ее обращениями, но так ничего и не предприняли. Что касается адвокатов, то даже те из них, кто только недавно обзавелся дипломом, хотели за свои услуги больше, чем она могла позволить себе истратить на тяжбу с Малдуном.
— Значит, ты… убиваешь людей… из-за того, что твой папочка сделал тебя… мальчиком?
Мы все время спрашивали ее, как там дела с Малдуном. Когда она ответила, что теперь у нее протекает крыша, а офис Малдуна уже четвертый день никого не присылает, Ральф сказал ей:
На этот раз кипяток обжигает мне грудь, впитываясь в рубашку. Я вскрикиваю так громко, что даже не узнаю своего голоса.
– Больше вам не придется из-за этого беспокоиться, Хизер.
— Так вот что ты думаешь, да? Ты думаешь, что смысл в том, чтобы убивать людей? Ты, великая Эмили Докери, блестящий аналитик ФБР, так и не смогла понять, что мне нужно?
– Как это?
Она садится на меня. Ее колени придавливают мои руки. Она наклоняется надо мной, одной рукой хватает меня за волосы и прижимает мою голову к полу. Затем, ухмыляясь, водит скальпелем над моим лицом.
Не одной Хизер было невдомек, что он несет. Я тоже поразился. Но он спросил меня:
«Используй свою голову, Эмми. Придумай что-нибудь».
– У тебя, как водится, обширные планы на вечер?
— Тебе нужно, чтобы обычные, нормальные люди… чувствовали…
– Если ты имеешь в виду ужин из микроволновки, телевизор, звонок кому-то из детей, которому недосуг долго со мной болтать, и отход ко сну, то да.
— Эти людишки живут своей спокойной, обеспеченной жизнью, чувствуя себя в безопасности, не ведая, что такое настоящая боль, — говорит она. — Но живут они так только до тех пор, пока не встретят меня.
– Будешь пялиться на Джеймса Гарнера?
– Ага. Или поставлю Клинта Иствуда и быстренько усну.
Она делает первый надрез на коже моей головы как раз по линии волос справа налево. Скальпель разрезает кожу и царапает кость. Я кричу с такой силой, на какую только способны сейчас мои легкие, и пытаюсь дергать ногами. У меня перед глазами то появляются, то исчезают маленькие яркие пятнышки — как будто где-то вдалеке загораются и гаснут фонарики. Я уже совсем не узнаю свой голос. Мне кажется, что это кричу не я, а пронзительно вопит где-то вдалеке какое-то животное…
– Рад, что у тебя нет особенных планов, потому что мы выходим на охоту.
«Используй свою голову, Эмми. Это твой единственный шанс».
– Я ложусь спать в девять часов.
– Не сегодня. Правда, нам может повезти, и тогда мы попадем в постельку раньше срока.
Скальпель останавливается возле моего уха. Я пытаюсь пошевелить головой, но Мэри держит меня очень крепко. Мои силы тают, руки немеют под тяжестью ее тела, а от моих ног нет никакого толка. Из раны между ребрами по-прежнему течет кровь.
– На кого охота?
— Неплохо, — говорит Мэри, явно довольная собой. — Обычно я использую «Тазер», приспособления, ограничивающие движения, раствор нашатырного спирта и полный комплект хирургических инструментов, но, знаешь ли, это все так себе, нечто посредственное. Иногда художники создают свои самые лучшие произведения в стесненных обстоятельствах. Ты станешь моим шедевром, Эмми.
– На Малдуна, на кого же еще!
«Сделай так, чтобы это прекратилось… Сделай так, чтобы это прекратилось… Придумай что-нибудь…»
– Ты точно знаешь, что у него рыльце в пушку?
— Само собой разумеется, я не могу заставить их почувствовать то, что чувствовала я, — говорит Мэри деловым тоном. — Я не могу вводить им стероиды каждый день в течение всего их детства, или принуждать их качаться, или заставлять их переживать каждый день в школе по поводу того, что голос может показаться кому-то уж слишком тонким. Я не могу заставить их переодеваться перед футбольными тренировками не в раздевалке, а в туалете, чтобы товарищи по команде не увидели их половые органы. Но я могу сделать вот это, Эмми.
– Нет. Но я всегда верю своему чутью.
Мэри тянет меня за волосы у начала надреза, пробуя, удобно ли будет отделять кожу от черепа. Боль, которую я при этом испытываю, такая невыносимая, что я ее терпеть не могу… не могу… не могу…
Я улыбнулся.
«Я иду, Марта, иду повидаться с тобой, я хочу повидаться с тобой… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне прийти к тебе…»
– Я сказал что-то смешное?
— Теперь тебе уже хочется умереть, не так ли, Эмми? Тебе хочется, чтобы я убила тебя и тем самым прекратила твои страдания. Нет уж, так не будет. Тебе придется жить с этим. Тебе придется жить, терпя боль, жить, как какой-нибудь изувеченной уродине, пока я не решу, что пора заканчивать. Будь благодарна за то, что это продлится лишь несколько часов твоей жизни, а не тридцать семь лет.
От того, как он все это произносил, животики можно было надорвать.
«Используй свою голову. Придумай что-нибудь… Ну хоть что-нибудь… У меня кое-что есть… Одно преимущество…»
– В учебную программу полицейской академии входят самые дурацкие фильмы про полицейских? Твое «чутье»?
— Ты смотри у меня не умри! — говорит Мэри. — Еще слишком рано. Я еще не закончила.
– Большинство мерзавцев его пошиба обманывают жен.
Она снова прижимает мою голову к полу, но на этот раз правой рукой, а в левой она держит скальпель, готовясь сделать надрез вдоль линии волос на правой стороне, чтобы затем отделить скальп и превратить меня в уродину — такую, как она сама.
Я подумал и сказал:
На этот раз я не сопротивляюсь. Мое тело расслабляется. Я сдерживаю дыхание.
На этот раз я все-таки попытаюсь использовать свою голову.
– Наверное, ты прав.
– Малыш, я всегда прав. – И он расплылся в улыбке.
114
Оказалось, что Малдун спит с секретаршей адвокатской конторы этажом ниже. Ее даже нельзя было назвать привлекательной. Просто с наступлением темноты ему хотелось приключений.
— Нет, нет, нет! — кричит Мэри. — Очнись! Очнись!
Мы ждали, прислонившись к его новому черному «Кадиллаку».
Она отпускает мои волосы и наклоняется вперед. Я чувствую на своем лице ее дыхание.
– Это что еще за два клоуна?
— Ты еще не должна умирать! — требует она. — Ты не должна соскакивать с этого…
– Мы – те, о ком ты точно не слыхал. – Я был рад, что Ральф не стал поручать переговоры с мерзавцем мне.
Собрав все жизненные силы, которые у меня еще остались, я делаю резкое движение головой вверх, и мой лоб сильно ударяет по шине, наложенной на сломанный нос Мэри.
– Не понял… – Малдун покачнулся.
Мэри взвывает от боли, словно раненый монстр из какой-то страшной сказки, и, выронив скальпель, хватается руками за нос, откидывается назад и сваливается с меня. Я быстро делаю глубокий вдох и сажусь. Кровь течет из надрезов на голове, попадая мне в глаза, кровь течет из раны на моем туловище… Мне кажется, что комната шатается.
– Ты обижаешь нашу знакомую.
Скальпель, измазанный моей кровью, лежит на полу. Я пытаюсь схватить его, но поначалу промахиваюсь, потому что в глазах двоится. Со второй попытки мне все же удается его схватить. Мэри тем временем корчится от боли — нос у нее сломан уже второй раз за неделю, но теперь это произошло не по ее воле.
– Прочь с дороги! Я еду домой.
Я пытаюсь подняться на ноги, но не могу: моя правая лодыжка сломана, к тому же я очень ослабла. У меня перед глазами снова то появляются, то исчезают маленькие яркие пятнышки, похожие на проблесковые маячки. Каждый раз, когда они появляются, Мэри все ближе и ближе ко мне. Шины на ее носу уже нет, и ее лицо представляет собой красно-фиолетовое месиво, из отверстия в котором раздается то жуткое рычание, то омерзительный вой…
– Что-то от твоей одежды пахнет дешевой шлюхой. Жены только делают вид, что не чуют этого запаха…
«Я иду, Марта».
Он вынул из кармана телефон и показал его нам.
Яркие пятнышки продолжают мигать, в ушах у меня звенит, и я вижу мысленным взором, как мы с Мартой идем на свидание: она — с капитаном футбольной команды, а я — со своим приятелем-второкурсником на три дюйма ниже меня ростом, с которым я познакомилась в математическом кружке. Затем перед моим мысленным взором мелькают события того дня, когда я опознала Марту в морге, потом — как мы с ней в десятилетнем возрасте украли одну из маминых сигарет, и, наконец, как Букс опускается на одно колено и протягивает мне кольцо с бриллиантом, когда-то принадлежавшее его бабушке…
– Не знаю, кто вы такие, кретины, но полиция без труда разберется.
Я чувствую острую боль в ребрах, вижу жуткую физиономию Мэри, слышу, как она рычит на меня…
– А твоя жена без труда узнает, чем ты занимаешься в этом доме у нас за спиной.
А затем на мгновение все замирает. Мы с Мэри встречаемся взглядами. Она издает пронзительный крик и бросается на меня. Однако и я тоже бросаюсь на нее, оттолкнувшись от пола неповрежденной ногой. Я с силой ударяю Мэри макушкой в лицо. Она вскрикивает и падает назад, а я валюсь на нее, перед этим толкнув ее левой рукой в грудь, а после падения прижимаю ее всей массой своего тела к полу.
Сначала я не понял, что происходит, потом увидел, что адвокат согнулся пополам, и услышал, как он злобно бранится, ловя ртом воздух. Он упал на колени, и Ральф так врезал ему по башке, что он завалился на бок.
Мэри отчаянно пытается одной рукой схватить меня за лицо, а второй — дотянуться до скальпеля в моей руке.
– Ее зовут Хизер Мур. Она твой жилец. Ей о нашей встрече ничего не известно, так что не пытайся что-то из нее вытрясти. У тебя есть два дня, чтобы все привести в порядок в ее квартире. Два дня – или я звоню твоей жене. А если станешь к нам подбираться, то я не только позвоню твоей жене, но и раскопаю все про твоих прежних баб. Я – детектив по мокрым делам в отставке, уж я в таких делах разбираюсь. Усек?
Мое сознание начинает затуманиваться, силы иссякают… Ну вот и все. Это уже мой самый последний шанс.
Малдун все еще не мог говорить. Катаясь по пыльному бетону, он только стонал.
Моя правая рука наносит удар сверху вниз, и скальпель вонзается в плоть. Затем я наношу еще один удар, и еще один, и еще: бац, бац, бац! Кровь брызжет мне в лицо… Мэри что-то исступленно кричит, но вскоре замолкает.
А затем все вокруг становится темным и теплым.
115
(Ему хочется подольше побыть с ней, прежде чем она скончается, но этому не суждено сбыться. Болезнь завладевает ею полностью, и она отключается, глядя в себя, во тьму своей смерти. Правда, иногда она улыбается и даже шутит, если набирается на считаные минуты сил. За час до ее смерти он сидит рядом с ее койкой в хосписе и держит ее руку. Он не отпускает ее, пока врач не убеждает его сделать это.)
Когда я замечаю Марту, она вся сияет. Она выглядит моложе, свежее, счастливее. Она такая, какой я ее больше всего люблю.
Поначалу никто ничего не говорит. Мы, двигаясь навстречу друг другу плавно и легко — словно в невесомости, — обнимаемся и плачем. Затем мы смеемся, потому что мы снова друг у друга есть. И на этот раз, как я и обещала ей, все будет иначе.
Так это начиналось. Однажды Хизер задала нам вопрос, но мы ответили, что понятия не имеем, о чем она толкует. Она, похоже, нам не поверила, потому что через две недели медсестра по имени Салли Коутс – мы ее толком не знали – села на табурет рядом с капельницей и поведала нам о своем муже и о торговце подержанными автомобилями, впарившем им откровенную рухлядь. Рыдван стоил им несколько тысяч, которых они на самом деле не могли себе позволить истратить, но без машины им было нельзя, потому что ее мужу необходимо было ездить в ветеранский госпиталь, где он учился ходить после того, как лишился в Афганистане правой ноги. Когда смотришь такие сюжеты по телевизору, возникает желание убивать.
Я рассказываю ей все. Рассказываю, какой я была глупой и странной, как я восхищалась ею на протяжении всех тех лет, как мне хотелось быть больше похожей на нее, и, к моему удивлению — к моему величайшему удивлению, — она рассказывает мне то же самое. Мы смеемся над тем, какой забавной иногда бывает жизнь. Мы обе восхищались друг другом и завидовали друг другу, даже не подозревая об этом.
Ральф, сама невинность, сказал:
Мы смеемся, вспоминая те выходные дни, которые проводили с нашим напыщенным дядей Филом, а также то время, когда у Марты впервые начались месячные, и она плакала, но и я плакала тоже — плакала, испытывая чувство, похожее на ревность, — ведь у нее это началось раньше! Мы вспоминаем и то время, когда ей было восемь лет и она наступила на гвоздь в роще позади нашего дома, а Энди Ирвин и Ду Мейсон стали драться за право отнести ее на руках домой, пока я в конце концов не взвалила ее себе на плечи и не отнесла домой сама.
– Черт возьми, Салли, мы бы с радостью тебе помогли, но непонятно, что тут можно сделать… С какой стати он станет нас слушать?
У меня возникает ощущение, что наш разговор никогда не закончится, что у него нет ни начала, ни конца. Ощущение времени у меня напрочь пропало. Потому что теперь это навсегда.
– Поверить не могу! – воскликнула Салли при нашей следующей встрече. – На следующий день после того, как я рассказала вам о риелторе, Бобу позвонили и сказали: пригоняй автомобиль! Они все исправят, и у него больше не будет проблем. Причем бесплатно!
И по поводу того, что на все есть своя причина. Мы решаем, что в данном случае это справедливо. Мы приходим к выводу, что если бы Марта не погибла, то этого убийцу никогда бы не нашли и никогда бы не остановили. Ее смерть спасла жизни многим людям. И она снова свела нас вместе.
Это, конечно, не идеальный вариант, но он нас устроит.
– Держу пари, здесь не обошлось без ваших молитв, Салли?
Теперь, по крайней мере, мы снова обрели друг друга и мы свободны от своих земных оков, своих странностей и наших мелочных разногласий. Теперь моя сестра снова рядом со мной.
– Конечно! Нам надо кормить двух малышей. На эту рухлядь уходили все деньги.
Навсегда.
– Видите, какова сила молитвы, Салли!
116
– А вы тут совершенно ни при чем?
В комнате тихо, слышно лишь тяжелое дыхание бывшего спецагента Харрисона Букмена. Дверь открывается со звуком, похожим на еле слышный свист, и в комнату проникает запах духов Софи.
– Спросите его.
— Я понимаю, что момент совсем не подходящий, Букс, — говорит Софи, — но мы получили подтверждение от того старого футбольного тренера из Аллентауна. «Марти» Лэйни играл в футбольной команде той школы в качестве тейлбека.
[63] Играл очень хорошо. Затем он внезапно ушел… то есть она ушла… из школы после двух лет учебы и окончила среднюю школу уже в городке Риджуэй.
Я помотал головой.
— Возможно, именно тогда Марти — то есть Мэри — достигла половой зрелости, — предполагает Букс. — Все стероиды в мире не смогли бы изменить ее природу.
– При чем тут мы, Салли? Что могут сделать два старика?
— Совершенно верно. В Риджуэе она спортом не занималась. Судя по сведениям, которые нам удалось раздобыть, в новой школе Марти стал нелюдимым. Просто приходил на занятия, а после них уходил домой. Не участвовал в общественной деятельности. Ни с кем не дружил. Так ему было легче скрывать свой настоящий пол. Затем Марти ездил в Питтсбург на занятия в колледже, но жил при этом дома. В колледже он изучал криминалистику. Окончив колледж, он… то есть она приобщилась к семейному бизнесу. Папа имел над ней власть всю свою жизнь.
После ее ухода Ральф наклонился в своем кожаном кресле и сказал:
Букс тяжело вздыхает.
– Единственное, что хорошо в смерти, – что мы теперь можем в ус не дуть. Что они нам сделают? – Засим последовала Его фирменная усмешка. – Мы и так уже, считай, на том свете.
— Ее отец — просто жуткий тип. Мне, например, моя мать как-то раз сказала, что она вообще-то хотела девочку, а родился мальчик, то есть я. Но она из-за этого отнюдь не пыталась заставлять меня всю мою жизнь притворяться женщиной. У нас уже есть достоверная информация об этом кретине?
Я придумал себе форму: бейсболка, темные авиаторские очки, луисвилльская бита. Ральф назвал меня «группой поддержки». Мол, его и так боятся, а когда видят типа в очках с битой, то вообще готовы на все. Правда, он не говорил о нашем возрасте.
— Да, есть. Доктор Дональд Лэйни во время учебы в средней школе был футбольной звездой, но, учась на первом курсе колледжа в Питтсбурге, повредил себе колено и уже больше никогда не играл в футбол. Он стал судебно-медицинским экспертом в Аллентауне. Мать Мэри умерла при родах — это, пожалуй, единственное, что из всего рассказанного нам Мэри является правдой. Когда семья Лэйни переехала в Риджуэй, доктор Лэйни открыл похоронное бюро. Мэри работала там со своим отцом. Можете угадать, что в конце концов стало происходить в этом похоронном бюро?
— Я не хочу этого знать, — говорит Букс.
От медсестер не было отбоя: за следующие три месяца к нам приходили еще четырежды. Одна пыталась забрать коллекцию семейных фотографий у бывшего сожителя, с которым порвала после того, как он ее поколотил; отвергнутый спер фотографии и не желал их ей отдавать в наказание. Другая пожаловалась, что дружок ее дочери боится приходить к ней в гости из-за двух братьев, местной шпаны. Еще одна резалась в покер с пятью придурками из магазина подержанной электротехники, а те взяли за правило всякий раз жульнически обыгрывать ее на 50–60 баксов. Четыре месяца она играла с ними раз в две недели, пока не поняла, что что-то здесь не так.
— Его закрыли после того, как в государственные регулятивные органы поступило множество жалоб относительно того, что тела обезображивались и уродовались.
Все это было ерундой, развлечением. Но дальше возникла маленькая худенькая Кэлли. Сначала мы заметили кровоподтеки у нее на руках, потом то, как она заматывалась в платок, синяки на горле. Наконец, она явилась в больницу с двумя сломанными пальцами, две недели хромала и не могла скрыть фонарь под глазом. Другие медсестры шептались у нее за спиной, а одна сказала нам, что старшая медсестра расспрашивала Кэлли, что с ней происходит. Кэлли в ответ улыбнулась и ответила, что «у меня вся семья неуклюжая».
— А-а… — произносит Букс. — Видимо, это наша Мэри тренировалась на мертвецах делать то, что стала делать с живыми людьми после смерти папочки.
В эти дни примерно тогда мы с Ральфом убедились, что вряд ли протянем дольше отведенного нам времени. У меня на правом бедре вдруг выступило нечто явно онкологическое, а у Ральфа опять забарахлило сердце – эти проблемы у него то появлялись, то исчезали последние два десятка лет.
— Ну да. Теперь она, возможно, встретится со своим отцом в аду.
Воцаряется молчание. Затем Софи говорит уже более тихим голосом:
Мы почти не обсуждали свои проблемы. На такой стадии уже мало что можно сказать. Только и остается, что надеяться протянуть еще немного, а если порой удается помочь людям, то продолжаешь этим заниматься, насколько хватит сил.
— Букс, так вы остаетесь здесь?
Однажды вечером мы проследили за Кэлли, когда она возвращалась из больницы, и выяснили, что она живет в обветшалом сельском доме, торчащем на пустом месте одиноко, как маяк. Следующим вечером мы опять за ней увязались и дождались у ее машины, пока она выйдет из торгового центра.
— Ну конечно. Со мной все в порядке, Соф. Я вам скоро позвоню. А еще хочу сказать, что вы замечательно поработали над этим делом, — если я этого еще не говорил.
— Вообще-то говорили. Но мы оба знаем, у кого в этом деле больше всего заслуг.
– Мои любимые пациенты, – сказала она с улыбкой. – Что, не нагляделись на меня на химиотерапии? – Ее кошачьи зеленые глаза смотрели на нас с подозрением. Мы заметили, что она опять прихрамывает.
В комнате снова становится тихо, если не считать удаляющихся шагов Софи и похожего на тихий свист звука, вызванного движением воздуха при открывании и закрывании двери.
– Точно. Том хочет предложить вам руку и сердце.
— Да, мы это, конечно же, знаем, — шепчет Букс, как бы выдавливая из себя слова.
– Ну, – ответила она с прежней улыбкой, – сначала мне придется обсудить это с мужем, верно?
Снова тишина.
– Об этом мы и хотели с вами поговорить, Кэлли, – сказал я. – О вашем муже.
— О-о, Эмми, — говорит он. — О-о, Эмми. О-о, Эмми, пожалуйста…
«Я не готова, Марта. Еще не готова. Я люблю тебя, девочка моя, и я ужасно по тебе скучаю, но у меня еще есть здесь кое-какие дела».
Улыбка исчезла, она тоже. Вернее, попробовала исчезнуть, но я загородил собой дверцу ее машины. Ральф взял ее за руку и отвел фута на четыре.
— Эмми? — Я чувствую дыхание Букса на своем лице. Его ладонь прикасается к моей руке. — О господи… Эмми! — снова говорит он, и его голос дрожит. — Ты проснулась…
Что он ей сказал, я не слышал, но до моего слуха донесся ее голос:
Я заставляю себя открыть глаза. Мои веки поначалу быстро моргают, а затем поднимаются, и я вижу Букса словно сквозь туман.
– Моя личная жизнь – не ваше собачье дело! Я все расскажу мужу!
— Эмили Джин, я очень сильно тебя люблю. Я люблю тебя всем своим сердцем. Ты знаешь это, да?
— Я… знаю, — шепчу я.
– Он поколотит нас так же, как колотит вас?
У меня нет сил даже сжать в ответ его руку.
– Кто вам сказал, что он меня бьет?
Он ласково проводит пальцами по моему лицу.
— Мы с тобой как-то нехорошо расстались… Я боялся, что уже никогда не скажу тебе этих слов. — Он прижимает губы к моему лбу. — Знаешь, а я ведь сдуру наговорил тебе тогда всякого… Сдуру…
– Помните, что я был полицейским? Я видел десятки таких случаев, как ваш. Это четкая система.
— Я… знаю.
Я пытаюсь улыбнуться, но сомневаюсь, что у меня это получается.
– Значит, вы были неважным полицейским, потому что муж меня ни разу пальцем не тронул.
— Ты потеряла много крови, но ты выдержала. А еще ты добилась своего, Эмми. Ты поймала ее. Ты помнишь, что произошло?
— Помню…
– Три судебных запрета за пять лет, шесть звонков в службу 911, два посещения рентгенолога в связи с сотрясением мозга. Дважды вы проводили по три ночи подряд в женском приюте.
Мои веки вздрагивают и смыкаются. Мне не очень-то хочется вспоминать ту ночь. И я не очень-то спешу посмотреть на себя в зеркало. Но раны заживут. Они всегда заживают.
Город кипел жизнью: машины, доносящиеся откуда-то звуки рэпа, крики, смех, визг шин. А мы стали свидетелями маленькой смерти: она боролась не только с нами, но и с самой собой. Пакет с покупками выскользнул у нее из рук, она привалилась к машине. Из груди у нее вырвались сдавленные рыдания – это походило на первые признаки истерического припадка.
— Я могу находиться рядом с тобой, пока ты будешь выздоравливать, — говорит он. — Я имею в виду просто в качестве друга. Без назойливости. Могу просто помогать тебе так, чтобы это было приемлемо для тебя. Твоя мама тоже здесь. Она сейчас на первом этаже. Обедает. Она была здесь с того самого момента, как мы нашли тебя в том загородном доме.
Я ворочаюсь и чувствую при этом острую боль в левом боку. Затем я осторожно прикасаюсь к бинтам на лбу — там, где Мэри Лэйни оставила отметины мне на память.
– Я пыталась уйти. Пять или шесть раз. Однажды взяла детей и удрала в Сент-Джо. Это в Миссури. Две недели мы прожили в мотеле. На это ушли все мои деньги. Дети не возражали, они боятся его так же, как я. Но он нас отыскал. Так и не рассказал мне, каким образом. Знаете, что он сделал? Дождался, пока мы выйдем из кинотеатра, – дети утянули меня в кино. Он засел в нашем номере. Открываю дверь – а там он. Глядит на Люка – сейчас ему восемь, а тогда было всего четыре – и говорит: «Забирай сестру, Люк. Посидите в моей машине». А сын ему отвечает: «Не смей ее бить, папа». Представляете: четырехлетка, а такое говорит! В четыре года! А он мне: «Иди сюда, шлюха». Подождал, чтобы я вошла, и ударил так сильно, что сломал мне нос. И очки разбил. Увез детей с собой. Знал, что в этом случае я не смогу не вернуться.
Букс поглаживает мою руку.
— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он. — А мне следует вызвать врача. Ты и сама это знаешь.
Мы убедили ее пойти с нами в «ресторанный дворик» молла и выпить кофе. В воздухе буквально висел растопленный жир, хоть ложкой черпай. Говорят, в Техасе не жалеют масла для фритюра? Видели бы они, что творится в этом молле!
— Я… знаю.
— Ты совсем ослабла, Эм. Ну все, давай спи. Когда проснешься, я буду здесь, рядом с тобой.
– Но вы каждый раз возвращаетесь.
Он отодвигается от меня. С большим трудом я открываю глаза.
– Я люблю его, Ральф. Не могу объяснить. Это как болезнь.
— Букс, — выдавливаю я из себя.
— Что?
– Не «как болезнь», Кэлли. Это болезнь и есть.
— Придвинься… поближе.
— Хорошо.
– Может быть, если бы я знала, что могу удрать так, что он меня не найдет… Судебные запреты его только смешили. А мне порой приходит в голову – в последнее время все чаще, – что было бы, возможно, лучше, если бы он взял и убился за рулем своей проклятой колымаги. Ну, знаете, бывают же аварии с единственным погибшим… Никому другому я не желала бы смерти с ним за компанию. Разве это не ужасно?
Он наклоняется ко мне.
– Ужасно, если вы его любите.
Во рту у меня пересохло, и губы мои сухие и потрескавшиеся. У меня едва хватает сил на то, чтобы говорить.
– Это я только так говорю, Том. Я всегда так говорю. Но женщина в приюте свела меня с консультантом, и консультант объяснила мне то, что назвала «динамикой» моего отношения к нему. У нас в медицинском училище было два семестра психологии, и я всегда считала, что разбираюсь в таких вопросах. Но консультант заставила меня поразмышлять на темы, никогда раньше не приходившие мне в голову. В общем, пускай я это повторяю, но сама не уверена, что это так и есть… – И она стыдливо закончила: – Простите, что устроила сцену на стоянке. Я собрала целую толпу!
— Ближе, — еле слышно прошу я.
Букс смотрит на меня изумленным взглядом.
– А я содрал со всех деньги за просмотр.
— Хорошо, милая. — Он наклоняется еще ниже, и его ухо почти касается моих губ. — Я здесь, Эм.
Она откинулась на изогнутую спинку красного пластмассового кресла и улыбнулась.
Я уже вот-вот погружусь в столь нужный мне сон. Мои силы быстро иссякают. Я приподнимаю голову так, чтобы мои слова — очень тихий шепот — были услышаны.
— Я знаю, — говорю я ему.
– Вы – мои настоящие друзья. Я весь день места себе не находила. Даже к детям не хотелось возвращаться. Знаю, это эгоизм – думать так… Но я больше не могу выносить побои и пинки. Знаю, он взбесится, что я задержалась. Мигом домой, если нет хорошего оправдания, а не то пожалеешь! Разве это жизнь?
Благодарности
– Ну, нет, – согласился я, – это не жизнь.
Выражаю особую благодарность всем, кто помог мне написать этот роман. Пат Лэинг, когда-то работавший федеральным прокурором в Чикаго и обладающий огромным опытом, давал мне советы и пояснения по поводу судебного преследования лиц, совершивших поджог. Дэн Коллинз — бывший федеральный прокурор, ныне работающий в обществе с ограниченной ответственностью «Дринкер Биддл энд Рит» в Чикаго — консультировал меня по большим и маленьким вопросам, в том числе относительно получения ордеров на обыск и составления психологических портретов серийных убийц. А несравненной Салли Мак-Дэниел-Смит я выражаю особую благодарность за то, что она уделила большое внимание нюансам судебной медицины и поджогов — иначе говоря, объяснила мне, как убить кого-нибудь и подстроить все так, чтобы это было похоже на несчастный случай.
– Пора его хватать!
Кэлли говорила, что на выходные повезет детей в парк развлечений, поэтому мы и выбрали этот вечер.
Нили не услышал наших шагов. Мы перебегали из тени под луну и снова в тень, пока он пытался выбраться из своего пикапа. «Пытался», потому что был настолько пьян, что чуть не выпал на землю; убился бы и без посторонней помощи, если бы вовремя не схватился за дверцу. Свесившись с края сиденья, он долго блевал себе под ноги. Его трижды вывернуло наизнанку – от этого меня самого чуть не стошнило. Потом он, конечно, спьяну ступил в своих ковбойских сапогах прямо в блевотину. Вытирая рот тыльной стороной ладони, он побрел было к дому, таща за собой след рвоты, но передумал и вернулся к машине. Распахнув дверцу, он что-то забрал из кабины. В лунном свете я разглядел, что это пинта виски. После здоровенного глотка из горлышка он сделал шесть шагов – я считал, – опять проблевался и двинулся через лужу своей рвоты примерно в направлении лестницы, ведущей в квартиру. Все это полностью нас устраивало. Никто не усомнился бы в том, что Нили надрался, сверзился с лестницы и умер.
Мы не стали медлить. Я занял позицию позади него в бейсболке, в очках и с битой в руках, а Ральф вырос перед ним со своим «Глоком».
Нили так залил глаза, что не видел Ральфа, пока в него не врезался. В него и в «Глок». Но и тогда он только и выдавил: «Чего? Спать охота…»
– Добрый вечер, мистер Нили. Зря вы так нализались. Надо быть осторожным, когда колотишь женщину вдвое меньше вас. Никогда ведь не знаешь, когда получишь сдачи.
– Это что, пушка?
– Похоже, да?
Он покачнулся на своих ковбойских каблуках, и я удержал его кончиком биты, ткнув в спину. Я был очень осторожен. Его падение с лестницы должно было выглядеть как несчастный случай. Мы не могли оставить на нем синяков, применить силу – только легкий толчок. Если он не умрет сам, придется слегка подсобить.
– Ты чего?
– Тебе бы соснуть, Нили.