— Сергей, это я. Давай о твоем ДТП позже, мне сейчас кое-что по работе от тебя нужно.
— Здравствуй, бывшая половина. Твой Обнорский (тут я поморщилась) все воспитание в тебе искоренил. Что требуется от бедного оперативника?
— Ну, не прибедняйся, сам же на «форде» приглашал на залив съездить.
У вас гражданин один работал, попался на неблаговидном деле. Мы описали его подвиги, а он освободился и обиделся на нас. Просто для справки, не расскажешь, каков он, этот двуликий Янус?
— Ну, мать… — Сергей расстроился.
У них корпоративная солидарность — они даже о своих «бывших» плохого не говорят.
— Будь человеком! Мне же с ним работать, а я представления не имею, кто он и с чем его едят.
— Ладно. Кто такой? Нилин? Знаю.
Был. Странная с ним история вышла, но по нему работал другой отдел, поэтому я только краем уха слышал. Извини, не люблю говорить о том, чего не знаю. А теперь давай о моем наезде, в смысле накате. Тьфу, ну ты поняла…
4
Если бы к главе о рубоповце-взяточнике в наших «Очерках коррумпированного Петербурга» прилагалась фотография, я бы обо всем догадалась раньше.
И, наверное, стала бы действовать по-другому. Но фотографии не было, имя и фамилия главного героя мне ни о чем не говорили, и в свое время я завизировала материал, удостоверившись, что все необходимые для возможного суда документы наличествуют в папке расследователей.
История была, к сожалению, банальной для правоохранительных органов 90-х годов — взятка, сопряженная с вымогательством. Сотрудник РУБОП Нилин вымогал у гражданки Савватеевой 500 долларов, которые и были им получены в служебном кабинете. Через несколько секунд после того, как конверт с деньгами оказался в столе Нилина, его посетили коллеги, в том числе и из службы собственной безопасности РУБОП. На суде Нилин свою вину отрицал, для всех же остальных она была очевидной. Потому я совершенно спокойно использовала свой любимый «Паркер» для росчерка в строке «Виза юриста» под материалом расследователей.
5
— М-да…
— Ничего…
— Ну, в общем…
Эта летучка началась так же, как и всякая летучка, совпадавшая по времени с выходом в свет нашей ежемесячной газеты «Явка с повинной». Наши мужики внимательно рассматривали газету. Даже не глядя на страницу, я могла сказать, что именно так привлекло внимание представителей сильного пола. Это полоса «Честная девушка и страшилище». В роли честной девушки выступала Света Завгородняя — секс-символ репортерского отдела.
Обычно ее снимали в очень привлекательных с точки зрения мужчин ракурсах, а потому свежий номер газеты с разворотом про честную девушку пользовался бешеным успехом.
Дамы, имевшие несчастье ходить на летучку, в такие минуты сидели потупив глаза. Мы очень ясно ощущали свою никчемность, даже если для этого не было ни малейшего повода…
6
— Лукошкина, останься на минуту. Повзло и Шаховский тоже, — шеф был не в духе.
— Андрей, у меня встреча в консультации с клиентом, давай я тебе потом перезвоню, — я действительно очень торопилась, однако, взглянув на Обнорского, поняла, что лучше остаться. — Хорошо, только давайте по-быстрому.
— Этот урод — Нилин — пошел на то, что нам угрожает. Значит, башня у него окончательно съехала. Так что мы закрываем эту тему. Я сказал тебе, чтобы ты с ним встретилась, поговорила. Так вот, теперь я запрещаю тебе с ним встречаться. Если он будет тебе названивать или, не дай Бог, у подъезда караулить, сразу звони. Куда, куда… Куда надо — мне, по «02», мужу своему бывшему, наконец!
— Андрей, он же понимает, что это не мы его засадили, — мне почему-то стало жалко этого неизвестного мне Нилина. — Не будет он на нас отыгрываться. Давай я попробую все-таки с ним побеседовать. — Ну что за паранойя такая! И кстати, почему надо охранять именно меня?
— Я сам назвал ему твою фамилию, когда в первый раз беседовал с ним по телефону, — произнес Обнорский, — сказал, что ты у нас юрист, ты в его проблемах и разберешься. А теперь он спятил.
— Аня, — в разговор вступил Шаховский, — у Нилина действительно проблемы с головой («Да у вас у всех та же самая проблема!» — в сердцах подумала я). Он совершенно неадекватен. Он выбрал себе тех, кого винит в том, что с ним случилось, и методично им мстит. Но действует очень грамотно, и взять его сейчас просто не на чем. Тебе действительно не нужно лезть на рожон.
— Хорошо, — план действий у меня возник моментально. — Я не буду заниматься Нилиным. Я вообще ничем заниматься не буду. Я беру неделю отпуска и уезжаю. В Испанию. Буду смотреть на бой быков и думать, как это похоже на наше Агентство. Все!
— Вит и договорились. — Обнорский неожиданно легко согласился на мой ультиматум. Остальные тоже выдохнули с облегчением. — А до твоего отъезда рядом с тобой будут ребята, Шах, например. Они тебя и в аэропорт отвезут, и встретят, когда возвращаться будешь.
— А спать?
— Что — спать?
— Спать со мной тоже кто-то будет до отъезда? А то вдруг ненормальный Нилин решит меня выкрасть из моей собственной постели!
— Ты, Лукошкина, не ерничай. Ты лучше подумай, куда сына пока отправить.
7
Я до сих пор не могу понять, почему идея докопаться до истины в деле Нилина так захватила меня в тот момент.
Наверное, это был рецидив моей судейской практики. Как бы то ни было, наплевав на вполне серьезные предупреждения ребят, я решила заняться историей с рубоповцем. Сейчас мне кажется, что просто моя адвокатская жизнь показалась мне бесцветной по сравнению с бурной деятельностью расследователей, сидевших в засадах и мимоходом ловивших преступников. И очевидно, загубленное родителями на корню желание пойти после юрфака в следствие все-таки дало о себе знать.
Я стала «обставляться», подготавливая почву для проведения собственного расследования.
Убедившись, что из аэропорта джип Шаха вместе с ним и Родькой Кашириным двинулся в направлении города, я села в маршрутку и отправилась туда же.
У меня была всего неделя, чтобы выяснить, что к чему. Действовать нужно было быстро и незаметно, в том смысле, что Питер — город маленький, люди все время друг с другом встречаются. Представляю себе лицо Спозаранника, вдруг встречающего меня где-нибудь в городе, в то время как он точно знает, что я нежусь на пляжах Коста Брава. Я злорадно похихикала, потому что сомневающийся в собственном здравом уме и трезвой памяти Спозаранник — это явление уникальное, можно сказать, мимолетное. Теперь я даже забеспокоилась, как бы такая встреча не сказалась на психическом здоровье главного расследователя…
8
Вернувшись домой, я первым делом позвонила Нилину. Судя по голосу, он удивился моему звонку:
— Вы — Лукошкина из Агентства «Золотая пуля»? — Голос собеседника был лишен приветливости. — Ну что ж, лучше поздно, чем никогда. Нам нужно поговорить. Надеюсь, ваше начальство не против?
Я подумала, что не нахожусь с руководством Агентства в отношениях подчиненности. Я — адвокат, Агентство — клиент.
Мое настоящее руководство — в юрконсультации — ничего не знает о Нилине, а значит, и против быть не может. То есть я дам почти правдивые показания.
— Нет, мое руководство не против.
Я бы хотела, чтобы наша предметная беседа состоялась как можно скорее. Как насчет завтра? В удобном для вас месте, — я просто медоточила, стараясь расположить к себе этого уже обозленного на нас человека. — Хотя нет, — спохватилась я, — если не возражаете, давайте встретимся у вас дома.
— Договорились, записывайте адрес.
Жду.
9
Я не знала, что в тот момент, когда я разговаривала с Нилиным, секретарь Обнорского Ксюша прозвонилась в Пулково-2 и доложила шефу, что рейс на Барселону благополучно отбыл. В Агентстве завидовали моему недельному счастью. Шах и другие ребята, попеременно дежурившие рядом со мной вплоть до моего отъезда, занялись своими прямыми обязанностями.
Я оказалась предоставлена самой себе.
«Впрочем, — подумала я, — как бы внезапность моего отъезда не вызвала подозрения у наших расследователей. Вдруг кому-то из них придет в голову проверить, действительно ли я покинула пределы нашей Родины?» Поэтому остаток дня я не зажигала свет в квартире, передвигаясь по ней на ощупь и благодаря Бога за то, что успела к этому моменту закончить ремонт.
Иначе банки с краской и многочисленные балочки-реечки нанесли бы моему здоровью непоправимый вред.
10
Я стояла перед красно-кирпичной дверью и с отчаянием думала, что дважды наступить на одни и те же грабли могла только я. Эта дверь была мне знакома.
Очевидно, хозяин квартиры тоже. Я медлила, не решаясь нажать на кнопку звонка. Дверь внезапно открылась. Я закрыла глаза, молясь, чтобы все это оказалось сном. Но видение не исчезло.
— Вы… Ты…
Мужчина, по всей видимости, испытал не меньшее потрясение, чем я. На меня смотрели умные, но беспокойные глаза человека, мысли о котором посещали меня даже в самые счастливые времена замужества, не говоря уж о тех минутах, когда одиночество выгоняло меня на улицу, где среди людей я чувствовала себя по меньшей мере причастной к чужому счастью.
11
…Это случилось, когда я еще училась на первом курсе юрфака ЛГУ. Заканчивался второй семестр, в котором я успевала не только по учебным дисциплинам, но и в личной жизни — я вышла замуж. За окном был уже май, смотреть на который из окна аудитории на 22-й линии Васильевского острова становилось все труднее.
В перерыве между парами моя подруга Лера уговорила меня сачкануть с семинара по теории государства и права, пообещав, что я не пожалею. Для очистки совести я отпросилась у милейшего преподавателя теории Себастьяна Иоганновича и отдала себя во власть старшей подруги.
Как выяснилось, наш путь лежал на Лермонтовский проспект. Там нас уже ждали Леркин ухажер и хозяин квартиры — парень, только что вернувшийся из загранплавания. Нам, детям дефицита и пустых магазинных полок, было представлено все буржуинство заграничной продукции. Однако Юра совершенно не кичился этим великолепием и вел себя по-свойски.
Я же, как зачарованная оглядывая его евроквартиру, которой, однако, не хватало женской руки, даже жалела, что вышла замуж. И вовсе не квартира была тому поводом, просто Юра являл собой тот образ мужчины, о котором мечтаешь с детства…
Но вечеринка закончилась, и мы больше не встречались ни разу. Я даже не знала его фамилии.
Прошло около года. Мы ехали с мужем, опером РУБОП, на дачу. По дороге Сергею нужно было заехать к своему коллеге. Чтобы я не мерзла в машине, муж предложил составить ему компанию. Когда мы свернули на Лермонтовский проспект, я не придала этому значения. Когда машина въехала во двор, меня зазнобило. Когда лифт остановился на пятом этаже, а Сергей позвонил в дверь, я подумала, что все пропало. Юра открыл дверь.
— Юра, знакомься, это моя жена Аня.
— Здравствуйте, очень рад. — Хозяин квартиры ничем не выдал нашего с ним знакомства годовой давности.
Я стояла, как дура, не зная, радоваться ли мне тому, что факт вечеринки в моем замужнем положении остался тайной, или же разреветься оттого, что Юра оказался таким забывчивым. Нас пригласили войти и даже выпить чая с тортом.
Мне приходилось все время себя сдерживать, чтобы не пойти первой мыть руки в ванную (предполагалось, что я не подозреваю о ее месторасположении), не спросить у хозяина, цел ли полутораметровый орел из фосфора, которого я видела в прошлый свой визит. Но я все-таки прокололась. Нужно было достать тарелки для торта. Посторонний человек вряд ли нашел бы их сразу: они стояли в кухонном шкафу за стопкой чашек и бокалов. Но я ловким движением вытащила тарелку, еще одну… Потом с ужасом оглянулась на мужчин. Юра был сдержан, зато мой муж, расплывшись в улыбке от гордости, заявил:
— Вот, Юра, что значит быть женой опера!
12
И вот я снова стою на пороге этой квартиры…
— Ты… Ты… Проходи, — Юрий очнулся от неожиданности.
Господи, ну кто мог подумать, что матрос станет оперативником РУБОП, которого потом станут обвинять в вымогательстве, а я поставлю свою визу под текстом об этом процессе!
— Так твоя фамилия Лукошкина?
— Да, девичья.
— Аня, меня подставили. Ты должна мне поверить. Я тогда вел разработку одного чиновника из районной администрации. Мне посоветовали оставить его в покое. Но я продолжал работу. — Я как зачарованная смотрела на Юрия. Жесткий ежик с проседью на голове. Морщинки в уголках глаз и губ — но не от улыбчивости, а словно человек долго, напряженно всматривался во что-то и, упрямо сжав губы, шел к своей цели. — Сижу однажды в кабинете, звонит мой приятель. Говорит, сейчас ему потерпевшая по одному делу должна принести какие-то документы, а он стоит в «пробке» на Загородном. В общем, не мог бы я выписать ей пропуск, взять документы и оставить их пока у себя. Ну, я и выписал и конверт с документами взял. Положил в стол, тут врывается наш СОБР. В конверте — 500 долларов, номера переписаны. Вот тебе и состав.
Я потом только, после суда, узнал, что приятеля моего на наркоте поймали, на этом и зацепили, и вынудили меня подставить. Бог ему, конечно, судья. А вот моя судья не поскупилась, по полной программе срок вкатала…
— Подожди, — очнулась я. — А как же доказательственная база? Здесь же все белыми нитками шито!
— Ты знаешь, я так этим чиновником занимался, что ни о чем другом думать не мог. Потом, уже на зоне, думал — где у меня глаза вообще были? Уши? Да что там говорить…
Юра сидел передо мной, сцепив пальцы рук так, что костяшки побелели. Он поднял голову и, посмотрев мне в глаза, которые я поспешила опустить, констатировал:
— Не веришь…
— Я человек разумный, а потому сомневающийся. И что, ни кассация, ни надзор не помогли? — Во мне жестоко спорили бывший судья и нынешний адвокат, наперебой выдвигая аргументы.
— «Для отмены приговора в материалах дела не усмотрено оснований», — процитировал Юрий, усмехнувшись. — Но дело не в этом. Я совсем о другом хотел с тобой поговорить. Тут такая петрушка, твою мать…
Я слушала и холодела от ужаса. Встреча, начавшаяся как трепетное погружение во что-то светлое и многообещающее, вдруг разверзлась передо мной черной дырой отчаяния и безнадежности.
О беде судьи Ненашевой я уже слышала — пусть я уже не работаю судьей, но отношения с бывшими коллегами поддерживаю. У Ольги Владимировны пропала дочь. Возвращалась из школы, а до дома не дошла. Кто-то из одноклассников видел, как девятилетнюю Надю увозили на машине. Спустя месяц, когда Ненашева уже лежала в клинике неврозов, в почтовый ящик судьи была подброшена кассета. За Надю требовали выкуп — 50 тысяч долларов. Девочку снимали не в Петербурге — у нас еще снег лежал, а за ее спиной цвели деревья.
— Ненашева… Это она выносила приговор по твоему делу? Так это ты! — Мне отчаянно хотелось умереть. — Я не хочу больше ничего слушать. Я ухожу. И еще — я позвоню Сергею, в РУБОП. Ты не должен заблуждаться на мой счет.
Юра переменился в лице. Что-то неуловимо злобное и жестокое мелькнуло в серых глазах.
— Ты не уйдешь отсюда, пока не выслушаешь все до конца. Даже если тебе придется здесь сидеть неделю. Когда ваши вшивые журналюги писали о моем процессе, никто из них даже с адвокатом моим не встретился. Никто не попытался выяснить, что стоит за этим обвинением.
Со ссылкой на вас все центральные газеты меня пропечатали. Вы у меня в долгу. Вы должны мне помочь.
Я подумала, что целую неделю никто не будет меня искать — ведь официально я сейчас в Испании. История с девочкой-заложницей так повлияла на мои умственные способности, что я представила, как Юрий приковывает меня наручниками в батарее, прижигает мою белую кожу сигаретами, отрубает мне пальцы, и никто, никто не может мне помочь…
— Аня, тебе лучше? — сейчас даже голос Обнорского показался бы мне пением райских птиц. Но на меня смотрели глаза Нилина. — Я не хотел тебя пугать. Извини. Но об остальном я — серьезно. Я готов вернуть девочку обратно, но мне нужна помощь. В том числе и юридическая.
Снова на зону я не пойду. Я бы мог справиться сам, но когда ты позвонила, я подумал, что Бог снова повернулся ко мне лицом.
13
Плетясь домой, я думала, что, наверное, Юра был плохим опером. Или пребывание в колонии необратимо сказалось на его оперативной смекалке. Или же ненависть к судье, добровольно или под чьим-то давлением принявшей несправедливое решение, затмила не только чувство самосохранения, но и способность здраво рассуждать. Как рассказал мне Юра, через несколько дней после того, как он вернулся в Питер после отбытия наказания (безупречное поведение в колонии и очередная амнистия сделали срок короче), его остановил мужчина лет тридцати пяти.
— Вы Юрий Нилин?
— В чем дело?
— Меня зовут Игорь Комаров. Я — бывший муж Ольги Ненашевой. Это ведь у нее вы проходили подсудимым? Вам, если не ошибаюсь, лет шесть дали?
— Все что дали, все мое.
— Юрий, не подумайте ничего плохого, но у меня к вам предложение. Мы с женой несколько лет в разводе. Она и ее родители не хотят, чтобы я встречался с дочкой. Она судья, у нее большие связи, мне трудно с ней бороться. А дочь уже чужого дядю отцом зовет. Мне бы только неделю с дочерью побыть, без бабушки с дедушкой, без мамаши этой. Где-нибудь на югах, где она бы о новом отце забыла, а меня бы заново узнала. Помогите. Я знаю, что на чужой обиде играть нельзя, но, может быть, вам тоже легче станет?
Юра подумал, что все правильно. Что он с удовольствием поможет этому мужику, чтобы судья почувствовала, что такое боль, растерянность, отчаяние. Чтобы она неделями не спала, не в состоянии найти выход из тупика. Чтобы на этой жизни ей захотелось поставить крест.
— Что я должен сделать?
…Надю — дочку судьи Ненашевой — еще не довезли до места ее нового жительства, а везли ее куда-то на Кавказ, когда Нилину открыли правду. Игорь Комаров оказался не отцом девочки, а посредником в ее похищении. Заказчиком выступали родственники чеченца, которому, как когда-то Нилину, Ненашева вынесла обвинительный приговор.
14
— Юра, — осторожно спросила я, — зачем ты звонил в Агентство и угрожал Обнорскому?
— Я? — оторопел Нилин. — Да я о вашем Агентстве слышать ничего не хотел. Это сейчас, когда ты сама меня нашла, я подумал, что за вами должок. А так если и мыслил что-то, то в далекой перспективе.
— Подожди, мне шеф категорически запретил с тобой встречаться после того, как стали раздаваться звонки с угрозами в наш адрес. Ты же настаивал на встрече со мной, чтобы мы написали опровержение той статьи?
— Вот чудак человек, я же тебе объясняю — вы для меня были даже не на втором, а на десятом плане. Подожди-ка, а когда начались звонки?
— Месяца полтора назад. Так это не ты звонил?!
Когда-то мой преподаватель по криминалистике сказал, что из меня получился бы отличный следователь, если бы у меня было чуть меньше фантазии. Но в данном случае, думаю, именно фантазия дала толчок тем размышлениям, которые и привели нас к правильному выводу.
— Так, значит, кто-то знает, что ты участвовал в похищении девочки. Еще этот некто знает, что когда-то именно наши ребята писали про твой процесс, — и, значит, ты должен быть на них в обиде. И этот некто предполагает, что мы — то есть Агентство — готовы вступить с тобой в переговоры. Но ты — вернее, некто за тебя — переходит к угрозам, а значит, получить объяснение лично от тебя становится затруднительным. Все это должно привести к тому, что мы начнем искать информацию на стороне. Тогда снова возникнет этот некто, который и сдаст тебя со всеми потрохами. Тебя обвинят в похищении девочки, и ты пойдешь по этапу. А мы это дело в красках распишем. В общем, роль нам досталась незавидная…
15
Честно говоря, я не могу грешить на Нилина — это моя злополучная фантазия вывела меня на заклятого врага Юрия, того самого районного чиновника, с которого и начались его злоключения. Еще раз осмыслив сказанное, я пришла к выводу, что без участия Ивана Петровича Васильева (так звали чиновника) здесь не обошлось. Что именно он держит руку на пульсе этой истории с тех пор, как Юрий вышел из колонии. И что именно с его подачи были сделаны звонки в Агентство.
Мне и в голову не пришло, что у этого спектакля — режиссер другой, и к тому же мне знакомый.
— Он не учел одного — что ты «соберешься в Испанию», — выслушав мое «юридическое» заключение, сказал мне Нилин.
Впервые со времени нашей встречи Юра подошел ко мне близко-близко, взял мою руку и осторожно припал к ней губами. Я, вздохнув, положила другую руку ему на голову и стала ерошить волосы. Я поклялась, что никогда не пущу Юру в Агентство, где ходит эта дива Завгородняя, на которую западают все мужики, вне зависимости от возраста и уровня «IQ». И еще — что сделаю все возможное, чтобы эта наша встреча никогда не закончилась.
Тогда я не знала, что потом каждую ночь буду засыпать с мольбою, чтобы утро принесло мне полнейшее забвение об этой встрече.
16
Я проснулась от приступа удушья.
Мне снилось, что маленький обруч стального наручника пытаются застегнуть на моей шее злобные рубоповцы, почему-то мило улыбающиеся мне и ободряюще подмигивающие. Пробуждение не принесло облегчения: что-то тяжелое давило мне на грудь и шею. Я находилась в кольце рук Юрия.
Такое начало дня показалось мне зловещим, но я старательно гнала от себя дискомфортное ощущение. Проснувшийся Нилин помог мне в этом — бережным движением убрав упавшую челку с моего лба, он сначала по-детски звонко чмокнул меня в щеку, а затем со все возрастающей страстью стал целовать лицо, шею, грудь…
К плану действий мы перешли много позже. До конца моего отпуска оставалось пять дней.
За это время я со всеми возможными мерами конспирации и маскировки наведалась к представителю турфирмы в гостинице «Октябрьская». Этому человеку, о котором мне сказал Юра, я вручила фотографию Нилина и 800 долларов. Остальные деньги — 700 долларов я должна была передать агенту после того, как он отдаст мне новенький паспорт с фотографией Юрия, но на имя другого человека. С этими документами любимый собирался ехать в Чечню, чтобы за собственные деньги выкупить Надю Ненашеву. С настоящими документами Юрий ехать не хотел — он уверял меня, что с его судимостью поездка в зону конфликта могла обернуться неприятными осложнениями. О чем думала, совершая эти манипуляции с законом, бывшая судья и нынешний адвокат Лукошкина, для нее самой остается вопросом по сей день…
17
Через два дня мое и без того относительное спокойствие нарушил звонок Обнорского на сотовый телефон. Господи, он же уверен, что я в Испании!
— Ну, Анна Яковлевна, колись, как ты дошла до жизни такой, — Андрей, похоже, находился в хорошем расположении духа.
— Ч-что ты имеешь в виду? — от такого вступления (кстати, обычного для Обнорского, но в моем состоянии осознать это было очень сложно) меня бросило в жар, тут же сменившийся нервным ознобом.
— Да, мадам Лукошкина, совсем ты расслабилась, шуток не сечешь, — озадаченный моей реакцией, произнес Классик. — Как дела, говорю, как Испания?
— Испания как Испания. Что случилось?
— Случилось страшное («Что еще!» — простонала я мысленно). Я соскучился.
— Дурак ты, Обнорский!
— А нервишки-то шалят, шалят. Правильно сделала, что поехала отдыхать. Или чем ты там занимаешься?
— Андрей, милый, что тебе надо, а? — Я готова была называть Обнорского самыми ласковыми словами, лишь бы наш разговор, выбивший меня из колеи, поскорей закончился.
Заминка в ответе означала, что Обнорский, привыкший к нашим словесным перепалкам и приготовившийся выдержать еще одну, раздумывал, что означает мое непривычно ласковое к нему обращение.
— Ну ты, Лукошкина, ты уж совсем так, зачем же, — поток бессвязностей, изрекаемых Классиком, делал плохую рекламу восточному факультету. — Я же просто спросил, хотел поинтересоваться, а ты так сразу…
Я решила усугубить удар:
— Дорогой мой, единственный, мне сейчас некогда, я сама тебе перезвоню! — честно говоря, мне было жаль Обнорского. Так и вижу, как он проигрывает партию в шиш-беш Повзло, возвращаясь мысленно к этому бестолковому разговору.
— Я думал, ты захочешь услышать…
Мы тут пошерстили насчет нашего рубоповца…
— Мы же закрыли эту тему? — желание отключить телефон у меня резко пропало.
— Ну, — Обнорский подыскивал объяснения такой подлости, — мы передумали. И выяснили массу интересного. Часть материала пойдет в «Явку с повинной» в этом месяце, ребята уже все подготовили, нужна только твоя виза. Но там будет таа-акое продолжение, что наши доблестные правоохранительные органы утрутся. Это круто! Мы получили все свидетельства того, что гражданин Нилин, он же бывший сотрудник РУБОП, ранее судимый за вымогательство, участвовал в похищении малолетней дочери судьи Ненашевой. Материал практически готов, к завтрашнему дню будет закончен точно.
Земля стала уходить из-под моих ног…
18
Дальше события развивались стремительно. Я, забыв обо всех предосторожностях, прыгнула в свою «восьмерку» и помчалась к Нилину. По дороге мне показалось, будто со мной поравнялась машина Шаха, и я так рванула с места, что чуть не сбила зеркало припаркованной у края проезжей части иномарки. «Я успею, успею, — эта мысль сдерживала истерику, — все равно без моей визы материал не выйдет».
Юра, казалось, ждал моего приезда. Он выслушал мой сбивчивый рассказ, угрюмо опустив голову. А когда поднял глаза, меня будто обдало волной ненависти.
— Мы уезжаем. За город. Пока ни о чем не спрашивай. Поедем на моей машине («Откуда?» — удивилась я).
В машине работало радио «Северная Пальмира». Ведущий взволнованным, но хорошо поставленным голосом, со ссылкой на информацию нашего Агентства, сообщал о покушении на главу районной администрации Ивана Васильева. К днищу скромной «пятерки», на которой почему-то ездил Васильев, неизвестные преступники прикрепили взрывное устройство. По счастливой случайности СВУ открепилось от днища на повороте, и сидевшие в машине Васильевы — отец и дочь-школьница — получили только легкие осколочные ранения. Взрывотехники пожимали плечами и говорили, что это редкий случай везения.
Я посмотрела на Нилина — как он отреагирует на несчастье, случившееся с его врагом? Но Юра, не отрывая взгляд от дороги, вел машину. Странное умиротворение в чертах его лица я приняла как должное — мы брали передышку, мы уезжали из города. Я попыталась заснуть, и мне это удалось. Когда подъезжали к дому в забытом Богом месте, уже стемнело, поэтому я даже не представляла, где мы находимся. Света не зажигали. Я, несмотря на то что подремала в машине, сразу заснула, но часто просыпалась и только по тлеющей красной точкой в темноте сигарете понимала, что Юра не спит, а о чем-то напряженно думает. А сердце мне даже не подсказало, что этой ночью я видела Нилина в последний раз…
19
Кошмар прошлых ночей вернулся — меня снова мучил приступ удушья.
В этот раз он был настолько реальным, что я почувствовала настоящую дурноту.
Потом поняла, что это не сон. Каким образом на моем лице оказалась подушка?! Но руки, потянувшиеся сбросить «душегубку», встретили неожиданное сопротивление — отекшие кисти были скованы снившимися уже не одну ночь наручниками.
— Юра… Юра! — сипло крикнула я.
Тишина, царившая в доме, выстроила события этих дней в цельную картину будто разом собрался кубик Рубика.
Ненашева… Васильев… Звонки в Агентство. Юра, готовый к отъезду задолго до того, как я сообщила про разговор с Обнорским. Просто сюжет для очередного бестселлера нашего Классика. Мне вспомнился приступ, происшедший со мной в квартире Юры после того, как он рассказал мне про похищение Нади Ненашевой. Не хватает только сигарет, потушенных о мою кожу. Зато явственно присутствует запах газа. Тошнотворный, в радужных разводах, которыми заполнена вся комната.
— Воздух! Воздух! — зачем Обнорский так орет, что за дурацкая привычка, как в казарме!
При чем тут воздух, опять он со своими военно-морскими историями. Но воздуха действительно стало побольше. Я даже смогла расправить ставшие невесомыми руки и, взмахнув ими, подняться над этим страшным домом с заколоченными окнами, над криво улыбающимся Витей Шаховским, над почерневшим лицом Обнорского…
Только одного человека не увидела я среди хоровода знакомых лиц, хотя его присутствие я ощущала физически, и это рвало меня на части.
В общем-то, Нилин все рассчитал правильно. Его звонок в Агентство, несколько поспешный, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Правда, бомба, хотя и условная, должна была рвануть в другом месте. В доме с заколоченными окнами, заполняемом газом, который вдыхала я за неимением лучшего, нужно было только щелкнуть выключателем.
Случайная искра — и здравствуй, новый свет! Может, Нилин рассчитывал, что спасать меня прибежит вся орава (я, покатываясь со смеху, рассказывала ему о спасательной операции с Валькой Горностаевой, в которой приняли участие даже невозмутимый Спозаранник и сам Обнорский), и тогда нам мало не покажется.
Юрий не учел внезапно проснувшейся деликатности Обнорского (который решил не посвящать в суть проблемы не только народ из числа расследователей, но и отдельного индивидуума Спозаранника, смертельно обидевшегося потом на такое недоверие) и патологической осторожности Шаховского.
Запах газа, нейтрализуемый лесным воздухом, Шаховский почувствовал только у самого дома. Переглянувшись с Обнорским, Шах рванул дверь и предупреждающе остановил руку Андрея, ищущую на стене выключатель. Закрыв лица рукавами рубашек, ребята в темноте принялись ощупывать все, что попадалось под руку, в поисках недвижимого тела, то есть меня. (Я до сих пор заливаюсь краской, мысленно представив себе процесс моего обнаружения.) Первым нащупавший меня Обнорский, у которого от прикосновения ко мне и пережитых волнений, очевидно, сдали нервы, тогда-то истошным голосом и завопил «На воздух!» (хотя мне явственно слышалось только «воздух»).
20
Несмотря на то что на руках из зловещего дома меня вынес Классик, своим спасением я частично обязана и Шаховскому. Помните, мы с ним случайно столкнулись на светофоре? Шаховский, увидевший меня не в Испании, а Петербурге, решил, что у него открылся алкогольный делирий — «белая горячка», говоря простым языком. Однако Шах — мужик упертый, он так просто в свою болезнь не поверит. А поэтому решил проверить, это навсегда или пройдет? Мне никогда не научиться тем ухищрениям, с помощью которых Шах узнал о разговоре Обнорского со мной, а также о том, что мой мобильник в тот момент не был подключен к роумингу. Связав два эти факта, Виктор пришел к определенным выводам и наведался в квартиру Нилина через несколько часов после того, как мы с Юрой уехали. Зловредная соседка-алкоголичка, которой Нилин не дал на опохмелку, испитым голосом сообщила:
— Уехал. С какой-то блядью. Догонишь, вмажь, с меня стопарик.
Только инициатива Нилина с его звонком в Агентство не дала Шаховскому возможности завершить эту блестяще начавшуюся операцию самостоятельно. Обычно, напав на след, Витя идет за жертвой с маниакальной настойчивостью. Даже сейчас меня иногда берут сомнения — шел ли Шах, в первую очередь, спасать меня или же надеялся поймать Юрия (игнорируя настойчивость заявлений Обнорского о том, что ловля преступников — не наш профиль). Задержи Шах Нилина, Агентство, вероятно, могло быть в очередной раз представлено начальником нашего ГУВД Павлиновым к медали.
В связи со сложными отношениями подчиненности меня Агентству такие излюбленные начальственные меры со стороны руководства, как выговор и депремирование, обошли меня стороной. Зато народ непостижимым образом узнал о моих расследовательских упражнениях, несмотря на объявленный режим строжайшей секретности. И это стало козырной картой наших расследователей, дающих теперь мне понять — правда, очень тактично, что и у меня с доказательственной базой бывают проблемы. Только мой нежный враг Спозаранник не считает своим джентльменским долгом разводить по этому поводу церемонии и с каким-то сладострастным упоением перечисляет мне все допущенные мною прегрешения…
Нилин, наверное, все же добрался для Чечни. Он объявлен в федеральный розыск, который пока никаких результатов не дал. Я до сих пор нахожусь в неведении, что в этой истории было причиной, что следствием, что правдой, а что ложью:
«подстава» со стороны Васильева, несправедливый приговор, похищение девочки, о судьбе которой по-прежнему ничего не известно… По-моему, это тот редкий случай, когда неопределенность становится большим благом, чем ясность…
21
Дав последние показания в РУБОП, я плелась от особняка на Чайковского, где располагалось это опостылевшее мне ведомство, к своей машине, брошенной на проспекте Чернышевского.
Работавший здесь хлебозавод обдал меня теплым запахом сдобы. Все случившееся со мной — то, о чем старалась забыть я, но заставляли вспоминать в РУБОП, — стало медленно отступать перед этим запахом, таким родным и домашним, что на глаза навернулись слезы.
Запиликал пейджер. «Аня, идешь ли ты сегодня на паперть?» Девушка-оператор, принявшая сообщение, наверное, осуждающе поджала губы. Совсем обнаглели нищие, встречи на паперти назначают по пейджеру! А это Обнорский, от внезапно возникшего чувства ко мне (не его ли любимая фраза: от ненависти до любви — именно в такой интерпретации — один шаг) впавший в состояние легкой идиотии и соблюдая договоренность о конспирации в наших отношениях, приглашал меня провести с ним вечер… Или что-то еще? Придется сыну Петруше в очередной раз ужинать с бабушкой…
ДЕЛО О МАРСИАНСКОЙ ТИГРИЦЕ
Рассказывает Андрей Обнорский
\"Обнорский Андрей Викторович (творческий псевдоним — Серегин), 37 лет, закончил восточный факультет ЛГУ, владеет арабским, ивритом, английским и немецким языками. Капитан запаса. С 1991 года работал в различных СМИ Санкт-Петербурга. Имеет многочисленные контакты в среде сотрудников правоохранительных органов и в преступной среде.
В сентябре 1994 года осужден по статье 218 часть 1 (незаконное хранение оружия), направлен для исполнения наказания в Нижний Тагил. По протесту прокуратуры освобожден из-под стражи на основании пункта 1 статьи 5 УПК РСФСР (отсутствие события преступления).
В 1998 году Обнорский возглавил Агентство журналистских расследаваний, более известное под названием Агентство «Золотая пуля».
Обнорский обладает лидерскими качествами, коммуникабелен, бывает вспыльчив и раздражителен.
Склонен к проявлениям авантюризма и необоснованного риска.
Холост (дважды разведен, детей нет)\".
Из агентурных данных
Зима никак не хотела заканчиваться. Всю вторую половину марта Питер прижимало морозом. Днем температура поднималась иногда до нуля, но ночью прихватывало крепко. Хотелось тепла, но его все не было. Когда я объявил нашему высококвалифицированному юристу Лукошкиной, что мы летим на Урал проводить занятия с местными журналюгами, она всплеснула руками и заявила:
— Господи! Здесь замерзаем, а ты еще на Урал удумал. Там же, наверное, самая настоящая зима… бр-р.
— Не бойся, Аня, я тебя согрею, — ответил я.
— Размечтался, — юридически корректно ответила Лукошкина.
В пятницу, тридцатого марта, мы вылетели в Екатеринбург. Летели вчетвером:
Повзло, Соболин, Аня и я. Участие Соболина в семинаре не планировалось, но дня за три Володя сам ко мне подошел, помялся и говорит:
— Возьми, шеф, меня на Урал.
— С чего бы это вдруг? — спросил я.
Володя опять помялся немного, откинул рукой волосы своей «артистической» прически и ответил:
— Встряхнуться надо. Совсем я что-то закис, старуха загрызла и это… творческий кризис у меня.
— Творческий?
— Творческий, — подтвердил Соболин. — Глубокий.
Творческий, да еще и глубокий — это, конечно, аргумент. Я решил проявить мужскую солидарность и дать Володе возможность встряхнуться. И взял. Знал бы, во что это выльется — ни за что!
Короче, мы прилетели в Екатеринбург, а там нас уже встречал местный организатор семинара Евгений Танненбаум. Он приехал на шикарном микроавтобусе «мазда», и мы покатили в районный городок N-ск. Ехать до N-ска предстояло около восьмидесяти километров, а потом еще двадцать до базы отдыха райкома ВЛКСМ. ВЛКСМ, конечно, давно уже нет, но база осталась. Кстати, ее и прихватизировали бывшие комсомольские вожаки. Теперь там оттягиваются новые русские: бандюганы и коммерсанты… то есть те же самые «комсомольцы». Это нам Танненбаум по дороге рассказал.
Евгений Кириллович («для друзей — просто Женя») был главным редактором «Вестника N-ска». Он производил впечатление жизнерадостного оптимиста, был лыс, как бильярдный шар, и говорил без умолку… В комфортабельном автобусе, по хорошей дороге, с музыкой и несмолкающим Женей Танненбаумом до N-ска доехали быстро. Смеркалось, синел снег, испятнанный заячьими следами, молчаливые стояли деревья. Красиво — безумно.
Весной девяносто шестого я уже проезжал по этому шоссе, но тогда красоты не замечал.
Мы миновали N-ск — маленький, уютно лежащий в сугробах городок, дальше поехали по укатанной грунтовке. Сумерки загустели, снег в свете фар искрился, вдоль дороги стояли мощные ели… Трепал языком Женя. Мне хотелось дать ему «в башню», так, чтобы его «заклинило». Но не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями.
— Моя фамилия, — сказал Танненбаум, — в переводе с немецкого означает ель.
— Ельцин, значит? спросил Соболин.
— О! Борис Николаевич! Великий реформатор! Великий. Я перед ним преклоняюсь, — ответил Женя и продекламировал:
— О Tannenbaum! О Tannenbaum! Wie grun sind deine Blatter.
Сам же и перевел:
— О ель! Как зелены твои листья… то есть, конечно, иголки. Прекрасное, могучее дерево. Я, знаете ли, испытываю с ним некое родство. Чувствую его дремучую языческую лохматость.
— У вас не только родство, — сказала, разглядывая лысую танненбаумановскую голову, Аня, — у вас и внешнее сходство несомненное.
— Могучее дерево, могучее, — согласился Женя. — Устремленное ввысь.
Я подмигнул Лукошкиной и показал ей большой палец.
— Да, — продолжал Женя, — устремленное ввысь, как… э-э…
— Фаллос, — сказал я.
Жизнерадостно заржали Повзло и Соболин. «Фи!» — скривилась Лукошкина.
— Как фа?… — изумленно спросил Танненбаум. — Странно… я хотел сказать: как ракета.
— И я тоже. Фаллос. Так штатники называют свою новую ракету-носитель. На Венеру полетит. Фаллос — он всегда на Венеру.
— А-а, — уважительно произнес Женя, — я не знал… Фаллос.
***
Бывшая комсомольская база отдыха находилась на большой поляне посреди соснового леса. Посредине стояло двухэтажное строение в форме буквы \"Т\", поодаль были разбросаны отдельные домики, стилизованные под швейцарские шале. Светились окна, на стоянке сбились в стаю несколько автомобилей разной национальности и цены: от моей любимой отечественной «Нивы» до навороченной «тойоты-лэндкрузер».
— Уже собирается народ, — сказал, кивнув на машины, Танненбаум. — Коллеги-журналисты… акулы, так сказать, пера.
Мы тут, конечно, не столица… провинция.
Но есть очень острые перья. Очень острые.
Как… э-э…
Я уже собрался подсказать Танненбауму, на что похожи острые журналистские перья, но Лукошкина сделала мне страшную морду.
— …как шпаги, — закончил свою мысль Женя. Он — определенно — любил глубокие, небанальные метафоры. Острые, как… фаллос.
***
Нас с почетом разместили в шале. Однако наши коттеджи только снаружи были загранично-буржуазными. А вот внутри они отражали ностальгию нынешних хозяев по своей комсомольской молодости.
В прихожей меня встретил плакат: «Привет участникам комсомольско-молодежного слета!» В гостиной количество ностальгической атрибутики было вообще безмерным — на стенах висели шелковые и бархатные вымпелы: «Ударник X пятилетки», «Победитель соцсоревнования», «Лучшая комсомольско-молодежная бригада». На телевизоре «Панасоник» стоял небольшой бюст поэта Маяковского, а на журнальном столике лежали номера журнала «Молодой коммунист». На прикроватной тумбе в спальне — томик речей Леонида Ильича Брежнева. Даже с трогательной закладкой… Да, с юморком бывшие комсомольцы оказались.
Но в целом номер был весьма комфортабельный, в холодильнике даже напитки нашлись. В ассортименте от «Столичной» до «Мартеля».
Я только успел осмотреться, разложить вещи и выкурить сигарету, как пришел Танненбаум и объявил, что пора на ужин.
И что все местные коллеги горят от нетерпения, ожидая встречи со мной… Вот ведь дурак этот Женя, а слова сказал хорошие. Правильные сказал слова. Ну, насчет встречи со мной.
Я подмигнул бронзовому Маяковскому и, накинув на плечи куртку, пошел за Танненбаумом. На улице было чертовски хорошо… И подумалось, что лучше бы не ходить ни на какой ужин, а пойти к Лукошкиной в ее шале, выпить чуть-чуть «Мартеля» и…