— Ничего. Будет звонить — соединяй сразу.

— Гранат? — спросила я.

Я прошел в кабинет, распустил узел галстука и закурил. Я определенно не знал, что нужно делать и нужно ли что-нибудь делать… Пришел Повзло и стал говорить о деньгах. Об оперативных расходах. О том, что репортеры уже стонут… и надо что-то делать.

— Очень хорошо, — сказала она, поднимая ожерелье. Свечи в комнате, казалось, освещали каждую его часть, придавая блеск

— Не шатает их? — перебил я.

— Оно прекрасно, — сказала я.

— В смысле?

Она протянула его мне.

— От голода их не шатает? Зубы от цинги не выпадают?

— Это для тебя.

— Андрей!

Я опешила.

— Коля!

— Для… меня? Я… я имею в виду, спасибо, но я не могу принять такой подарок.

— Андрей, видишь ли…

— Это не подарок, — сказала она, — это необходимость. Единственное, что может спасти твою жизнь. Возьми его и одень.

— Коля, я все вижу. Но денег нет…

Я отказалась прикоснуться к нему.

Хотя… есть одна тема.

— Оно магическое, не так ли?

— Какая? — оживился Повзло.

— Да, — сказала она, — И не смотри на меня так. Это ничем не отличается от любых чар, которые ты делала для себя.

— Сейчас объясню. Давай, подгоняй сюда Каширина и Зудинцева. И Зверева… если найдешь.

— За исключением того, что делаете вы…

Зверева не нашли. Где-то он был опять на свободной охоте. А Родя с Зудинцевым через минуту были в моем кабинете.

Я сглотнула, когда посмотрела в самую глубину кроваво-красной драгоценности.

— Прежде всего, дорогие коллеги, — сказал я, — позвольте вас поздравить, — я обвел всех взглядом, сделал паузу, интригуя. — Ерша освободили.

— Это должно стать намного мощнее всего того, что я умею делать.

— Как?

— В этом и есть весь смысл. Так что держи. — Она так всучила мне ожерелье, что оно чуть не ударило меня по лицу.

— Как освободили?

Взяв себя в руки, я протянула руку и взяла его. Ничего не произошло. Никакого дыма или искр. Никакой жгучей боли. Увидев её выжидательный взгляд, я повесила гранат на шею, позволяя лечь рядом с крестом.

Я черканул на листочке номер паспорта Ерша и подал Зудинцеву:

Она вздохнула. Её облегчение было почти осязаемым.

— Вот, Михалыч, номер паспорта гражданина Ершова. Поинтересуйся. Сможешь?

— Как я и надеялась.

Зудинцев матюгнулся, сложил листочек вдвое и убрал в карман. Потом я рассказал о звонке Троцкиста и о своем визите в музей.

— О чём вы? — спросила я. Даже если я не почувствовала ничего особенного, гранат был тяжёлым.

— Оно скрывает твои магические способности, — сказала она, — Любой, кто встретит тебя, не сможет сказать, что ты пользователь магии.

— Вот такой сюжетец, коллеги, — подвел итог. — Хочу услышать ваше мнение по этому сюжету.

— Я не пользователь магии, — напомнила я ей резко. — Я алхимик.

— Тьфу! — сказал Родя. — Где Троцкий — там всегда заморочки. Вот вражина. Даже после смерти людям жизнь отравляет.

Тень улыбки играла на её губах.

— Не скажи, — ответил Зудинцев. — Троцкий — соратник Ленина, и если бы в политическом противостоянии Сталин-Троцкий в двадцать седьмом году победил Троцкий, то…

— Конечно, ты пользуешься магией. Ты такой особенный человек, это слишком очевидно. Магия оставляет след в твоей крови, которая разливается по всему твоему телу.

Я «митинг» пресек. Сказал:

— Что? — Я была бы менее шокирована, если бы она сказала, что я больна смертельной болезнью. — Вы никогда не говорили мне этого прежде!

— Политические дискуссии в свободное от работы время. Предлагаю высказаться по существу.

— Для удобства, — произнес Родя, — я бы разбил тему на две части: рукописи Троцкого и убийство комитетчика. Есть ли между ними связь, мы пока не знаем.

— Это не важно, — сказала она, пожав плечами. — Ты до сих пор нужна мне. Тебе не снять это. Вообще когда-нибудь.

— Мы, — сказал Зудинцев, — даже не знаем, а есть ли эти рукописи.

Я положила руки на бедра.

— По крайней мере один листок есть.

— Мэм, я не понимаю.

Зудинцев покачал головой:

— Я расскажу все в свое время…

— Извините. Извините, мужики, но пока что это листок бумаги… Вот будет заключение экспертизы — будет и разговор.

Я с Зудинцевым спорить не стал — он профессионал. Причем классный профессионал. Я только сказал:

— Нет, — сказала я. В этот момент я могла бы сказать про Стэнтон или про любого другого алхимика, что они использовали меня и давали лишь ту информацию, которую хотели дать. — Вы расскажете об этом сейчас. Если вы втянули меня во что-то опасное, то вам необходимо, либо вытащить меня, либо рассказать мне сейчас же.

— Кондакова считает, что к нам попал подлинник… А она — очень опытный музейный работник, у нее интуиция.

Миссис Тервилигер смотрела на меня несколько минут. Серый полосатый кот тёрся у моих ног, чем и губил серьёзность момента.

— Интуиция в нашем деле — штука полезная, — согласился Михалыч. — Я в нее верю и тоже предполагаю, что горячо, что рукопись подлинная. Давайте прикинем, что можно сделать… что-то в этом есть. Для начала посмотрим, чем же мы располагаем.

— Ты права, — сказала она, наконец. Я должна тебе всё объяснить. — Присядь.

Мы «посмотрели» и увидели, что почти ничем не располагаем: есть некий аноним, который называет себя Олегом. Но имя, скорее всего, вымышленное… Этот Олег (псевдоним оперативной разработки Троцкист) утверждает, что владеет дневником и письмами Льва Троцкого. И даже предоставил страничку (вероятно, подлинную) для изучения. Троцкистом движут корыстные мотивы. Но сам он по каким-то обстоятельствам («У м-меня ос-с-собые обоб-обстоятельства») реализовать рукопись не хочет или не может. Чего-то опасается…

Я села на один из табуретов у стола, она села напротив меня. Она сцепила руки в замок и, казалось, с трудом собиралась с мыслями. Я заставила себя оставаться спокойной и терпеливой. В противном случае паника подействовала бы на меня, как в пустыне — полностью поглотив.

— Я думаю, этот Троцкист пиздит как Троцкий! — вставил Родя.

— Ты помнишь, ту женщину, которую ты видела на картинке? — спросила она, наконец.

Не заметив его реплики, я продолжил:

— Ваша сестра.

Троцкист не глуп, говорит правильным литературным языком, употребляет слова «конъюнктурщик», «дивиденды», знает, что такое «Сотбис»… Осторожен.

Госпожа Тервилигер кивнула.

Возраст — по голосу — взрослого, но не пожилого мужчины. Заикается.

— Вероника. Она на десять лет старше меня, но выглядит вдвое моложе, как вы можете сказать. Сейчас несложно сделать иллюзию. Если бы я хотела выглядеть молодо и красиво, то я могла сконцентрировать внимание других на себе. Но Вероника? Ей на самом деле удалось сделать тело моложе и энергичней. Это коварная разновидность магии. Ты не можешь бросить вызов возрасту, не делая при этом никаких жертв.

— Заикание, — спросил Зудинцев, — натуральное?

Она нахмурилась, и сердце у меня застучало. Создание молодости напомнило мне о табу алхимиков. Это было почти так же плохо, как и бессмертие стригоев, может быть даже хуже, ведь это сделал человек. Такого рода магии не место в этом мире. Её следующие слова подтвердили мои догадки.

— Похоже, да. Любопытно, трудно ли имитировать заикание? — спросил я. Ответ явился сам собой — дверь кабинета распахнулась и всунулась лохматая голова Соболина:

— Можно, Шеф?

— Или, в её случае, не принося в жертву других.

— Нельзя. Совещание у меня. Зайди через двадцать минут… Впрочем, постой.

Жертвы. Само слово отравляло воздух. Она встала и подошла к полке, достала оттуда вырезку из газет. Не говоря ни слова, она протянула её мне. Это была свежая статья, трёхдневной давности, в которой говорилось о девятнадцатилетней студентке Калифорнийского университета, найдена без сознания в её комнате в общежитии. Никто не знал, чем это было вызвано, и девушка была госпитализирована, причём не было указано, когда она очнётся и очнётся ли вообще.

Скажи-ка, Володя… вот ты, как профессиональный драматический артист… — Соболин проник в дверь целиком и стал каким-то очень значительным. — Как профессиональный драматический артист, скажи нам: трудно ли имитировать заикание?

— Что это? — спросила я, не уверенная, что хочу знать ответ.

Соболин тряхнул копной волос, изменился в лице и ответил:

Я осмотрела статью более внимательно, особенно фотографию, приложенную к ней. Сначала я удивилась, почему на фотографии изображена спящая старуха. Но затем, читая мелкий шрифт, я узнала, что жертва имела также некоторые непонятные симптомы: проседь в волосах и сухую потрескавшуюся кожу. Врачи в настоящее время исследовали редкие заболевания. Я сжалась, не в силах поверить в то, что я увидела. Она была отвратительной, и я не могла долго на неё смотреть.

— Ва-ва-ваще н-н-ннево-во-возмомо-жно.

Все стало ясно… Володя еще что-то хотел нам показать в рамках демонстрации актерского мастерства, но я его выставил.

И тут я поняла. Вероника не приносила жертвы на каменном алтаре при помощи ножа. Она проводила своего рода магический ритуал над девушками, перемещая их в это отвратительное состояние. Мой желудок свело, и я схватилась за стол, чтобы не упасть.

Он ушел расстроенный.

— Эта девочка стала одной из жертв Вероники, — подтвердила госпожа Тервилигер. — Вот как она получает свою молодость и красоту, забирая её у других. Когда я прочитала это, я подумала, даже понадеялась, что это другой пользователь магии. Не то чтобы я хотела этого. Но ты, использовав заклинание, подтвердила, что она находилась в этом районе. А это значит, что моя обязанность, заняться ею.

— Заикание, — сказал Зудинцев, — не факт.

Родя возразил:

Я осмелилась посмотреть на статью снова и меня опять затошнило. Девушка девятнадцати лет. Что было бы, если из вас высосали жизнь в таком юном возрасте? Возможно для кого-то благословение. И насколько развращённым вы должны быть, чтобы сделать это с кем-то?

— Ты хрен с пальцем не сравнивай.

Я не знала, как именно госпожа Тервилигер собиралась \"разобраться\" со своей сестрой, и не была уверена, что хотела это знать. И ещё, если Вероника действительно использовала такую магию на невинных, то да, кто-то вроде госпожи Тервилигер должен был её остановить. Магическая атака такого масштаба была самым ужасным, что я только могла себе представить. Она усилила все мои укоренившиеся опасения по поводу магии. Как я могла оправдывать её использование, когда она была способна на такие ужасные вещи? Старые табу алхимиков вернулись ко мне: из того что делает морой особо опасным является то, что он творит чудеса. Никто не должен иметь права изменять этот мир при помощи магии. Это неправильно и может выйти из-под контроля.

Вовка — актер.

Я вернулась в настоящее.

— Погорелого театра, — сказал Зудинцев. — Но если хочешь, Родион, то можешь провести проверку логопедов. Их в Питере не так уж и много — человек двести… или триста.

— Но причём здесь я, мэм? Я уже поняла, где она. Почему я в опасности?

— Или пятьсот, — сказал я. — Отставить логопедов.

— Сидни, — сказала миссис Тервилигер, как-то странно взглянув на меняю- Есть несколько молодых женщин там с такими способностями, как и у тебя. Наряду с молодостью и красотой, она намерена забирать магию отовсюду и использовать ее для себя, а это гораздо мощней. Ты, дорогая моя, будешь, в конечном счете, заключающим удачным ходом для нее.

Все и без меня понимали, что на этом пути нам ничего не светит: логопедов можно проверять год… и выяснить в конце концов, что никто из них никогда не сталкивался с нашим Троцкистом. Или сталкивался, но не помнит… Или помнит, но под другим именем. Или наш Троцкист вообще не заика, а коллега нашего Соболина по ремеслу… из самодеятельности механического завода червячных передач имени Чубайса (бывш. «Красный пролетарий»).

— Она как стригой, — пробормотала я, не в силах сдержать дрожь. Хотя эти неживые вампиры могли убить кого угодно, они предпочитали мороев, потому что в их крови была магия. Когда они пили кровь мороев, то они становились более мощными, меня пробила дрожью. — Практически вампир среди людей.

Мы потолковали еще минут тридцать, наметили некоторые шаги и распределили обязанности. Родиону предстояло попытаться установить телефон, с которого звонил Троцкист. На Зудинцева легла обязанность поднять дело об убийстве Олега Гребешкова. А я собрался пойти в ФСБ.



***



Сразу после того, как мои «сыскари» покинули кабинет, позвонил Троцкист.

Я засек время.

— З-з-здравствуйте, Андрей, вы и-изучили ообразец?

— Здравствуйте, Олег… я показал ваш образец специалистам.

— М-мы так не д-договаривались.

— А что вас смущает?

— Н-не хочу оогласки д-до поры.

— А никакой огласки нет. Это во-первых. Во-вторых, мы должны быть уверены, что вы предоставили подлинники.

— Если вы убедитесь, что п-подлинники — вы г-готовы купить?

— Возможно. А вы не хотите зайти ко мне, пообщаться лично?

Он помолчал несколько секунд, потом сказал:

— Н-нет.

— Да что вы боитесь, Олег? К нам приходят разные люди. Согласно журналистской этике, мы гарантируем сохранение вашего инкогнито… Приходите, потолкуем с глазу на глаз.

— Нет, не п-приду. Н-ни к ч-чему это.

— Хорошо, давайте встретимся на нейтральной территории.

— В-встретимся, когда вы б-будете г-готовы к с-сделке. Я еще п-позвоню.

И он положил трубку. Я сходил к Каширину и сообщил, что был еще один звонок — в 13:04.

— Теперь мы его точно зацепим, — ответил Родя.



***



А я направился в ФСБ. Я позвонил начальнику пресс-службы ФСБ и договорился о встрече.

— Приходи, — сказал начальник. — А чего тебе, Андрей Викторович, из-под нас, грешных, надобно?

— Да вот думаю у вас пару секретов государственных перекупить… Продашь?

— Запросто. Торгуем налево-направо.

Приходи. Выписываю пропуск.

И я поехал на Литейный. Попарился в пробках на Фонтанке и добрался всего за полчаса. Пешком бы дошел быстрее…

— Ну, — весело сказал подполковник Острецов, — какие секреты тебя, Андрей Викторович, интересуют? Недорого продам.

— Год назад погиб ваш сотрудник — Олег Гребешков, — сказал я.

Острецов сразу переменился в лице.

— Да, было такое дело… До сих пор не раскрыто.

— Расскажи, Алексей Иваныч.

— А что, собственно, рассказывать, Андрей? Семнадцатого апреля прошлого года майор Гребешков не вышел на службу. Позвонили — не отвечает. Худого сначала никто не подумал, но после рабочего дня один из сослуживцев заскочил к Олегу домой. Дверь оказалась не закрыта… тело лежало в комнате. Стреляли в упор, дробью… из двух стволов. Соседи накануне выстрел слышали. В начале десятого, вечером. Но значения не придали. Нормально, да? Грохот от выстрела из двустволки на весь дом, а «значения не придали»… Следов никаких, видимых мотивов — тоже.

В общем, «глухарь» классический… А ты почему спросил?

— Убийство сотрудника ФСБ не рядовое явление, — уклончиво ответил я. — Он в архиве работал?

— Да, в архиве.

— Скажи, Алексей Иваныч, а смерть Олега Гребешкова не могла быть связана со службой? Рассматривали вы эту версию?

— Разумеется. В нашем деле версию о связи убийства с профессиональной деятельностью рассматривают обязательно.

— И?

— У нас нет никаких оснований связать смерть Олега со служебными делами.

Тем более, как ты сам понимаешь, архив — это архив. Если бы он был опером или следаком… Тогда, разумеется, можно было бы предположить мотив мести. Хотя и это предположение почти из области фантастики. А архивист? Ну ты же сам понимаешь…

— А что он был за человек?

— Нормальный мужик. Историк по образованию. К нам пришел после универа. В девяностом году. Ты сам прикинь — девяностый год! Нас же тогда травили по-черному: палачи! Душители!

Бериевские недобитки… А человек пришел к нам. На оклад копеечный и перспективы туманные.

— А что же привело его к вам? Я бы понял, если бы он пришел на оперативную работу, за, так сказать, «романтикой чекистских будней»… Но в архив!

— Олег — историк. Очень увлеченный был человек… Рассчитывал в нашем архиве найти материалы по Троцкому.

— Нашел?

— Не — знаю. Но крайне маловероятно.

— А в вашем архиве, кстати, есть документы Троцкого — письма, дневники?

— Ты что — смеешься? Такие вещи в Москве.

— Точно?

— Точнее некуда, Андрей Викторович.

К нам не раз поступали запросы от музеев, из научных организаций… Дали бы с радостью, но ни одной бумажки с подписью Льва Давидовича у нас нет.

— Странно, — сказал я. — Может быть, уничтожены?

— Нет, Андрей, у нас ничего не уничтожается… На наших папках стоит гриф «Хранить вечно»… В Москве, в августе девяносто первого, жгли агентурные дела.

Но это другая песня. Это было, когда толпа на штурм главного здания КГБ СССР пошла.

— Да, я в курсе…

— Ну а теперь колись, инвестигейтор: хочешь заняться убийством Гребешкова?

— Да, — ответил я, — хочу… попробовать.

Острецов посмотрел с прищуром:

— Я, — сказал он, — тебя, Андрей Викторович, уважаю. И, разумеется, приветствую твое желание, но…

— Что «но»?

— Видишь ли, Андрей… Мы ведь провели собственное расследование. Нам, как ты понимаешь, небезразлично, когда убивают наших сотрудников. Поверь, что сделано все возможное. ГЛУХАРЬ!

…От Острецова я ушел в полном недоумении. Дело Гребешкова заинтриговало меня окончательно. Убийство сотрудника ФСБ — факт из ряда вон и, разумеется, «чекисты» рыли землю. А работать они умеют. Сколько бы комитет ни крыли, а профессионализм не отнимешь… и если чекисты не смогли поднять дело… то что же это значит?



***



— Глухарь это значит, — сказал Зудинцев.

— А может, и нет, — сказал Родион.

— Что ты имеешь в виду?

— Я так думаю: нашли они убийцу. Но решили: суд наш гуманный даст ему лет восемь-десять… А они сами приговор вынесли. И привели в исполнение.

— Э-э, брат Родя, — сказал Зудинцев, — куда тебя понесло… Это уже из романов господина Бушкова: тайные ликвидации и прочее… Бред!

— А я думаю, — ответил Родя, — что так все и было. И ежели мы хорошо изучим круг знакомых Гребешкова, то наверняка найдется человек, который после убийства этого архивиста «покончил жизнь самоубийством» или погиб в результате «несчастного случая». Или просто исчез. Нашли комитетчики мокрушника. Нашли — и грохнули!

— Глупости, — сказал Зудинцев.

А я не сказал ничего.



***



На следующий день я собрался поехать в университет. Убийство Олега Гребешкова меня зацепило. Если бы его забили пьяные гопники или если бы его квартира была ограблена — все было бы понятно… Но из его квартиры, как выяснил Зудинцев в Калининском РУВД, ничего не пропало. Ничего! Там, правда, и не было ничего ценного, но в домашней библиотеке убитого находилось несколько редких книг да еще видеокамера… Камеру-то грабитель мог бы прихватить. Но не сделал этого.

Из материалов дела следовало, что Олег Гребешков был человек неконфликтный, непьющий, врагов не имел. После развода с женой в девяносто первом году жил один… Те, кто знал Гребешкова, говорили: книжный червь. Питался одной архивной пылью.

Так кто же, черт побери, вогнал две порции дроби в тихого сотрудника ФСБ?…? Бывшая женушка? Любовница? Троцкист?? Муж любовницы?

Ерунда, все эти версии следственная служба ФСБ отработала. Если бы хоть что-то там было, они бы это раскрутили.

Но они перелопатили все ближнее и дальнее окружение Гребешкова и ничего не нашли. НИ-ЧЕ-ГО.

Впрочем, в ФСБ, скорее всего, не знают о существовании Троцкиста… Я понятия не имею, связан ли как-нибудь Троцкист с Гребешковым, но что-то мне тут не нравится. Пожалуй, я зря скрыл от Острецова историю со звонками Троцкиста.

Сегодня же позвоню и поставлю Алексея Ивановича в известность.

Я почти доехал до университета, когда запищал телефон.

— Алло, — сказал я в трубу и сразу услышал возбужденный голос Каширина:

— Шеф! Шеф, я был прав.

— Что такое, Родион?

— Я говорил, что среди знакомых Гребешкова обязательно найдется самоубийца?

— Ну говорил… Что дальше?

— Прошлым летом покончил с собой хороший знакомый Гребешкова.

— Это точно? — спросил я.

— Точнее некуда, Шеф. Вот тебе и ФСБ! Вот тебе и романы Бушкова.

— Это еще ничего не значит, Родя, — возразил я.

— Ага! Конечно. Комарницкий был преуспевающий бизнесмен, жил двумя этажами выше Гребешкова, а в июле прошлого года застрелился из охотничьего ружья…

Это ничего не значит, Шеф?

— … твою мать! — сказал я. — Ты где сейчас?

— Сейчас я собираюсь нанести визит вдове Комарницкого.

— Дождись меня, — сказал я. — Диктуй адрес, еду к тебе Я погнал машину на Гражданку. Я материл пробки, Родю, самоубийцу Комарницкого и ФСБ… Если они вычислили убийцу и вынесли ему приговор… Нет, нет, ерунда. Не может этого быть! Или может?

Я нашел дом на проспекте Науки, в котором жил Олег Гребешков и бизнес — мен-самоубийца Комарницкий. Возле подъезда сидел на скамейке Родя и ел мороженое.

— Ну что, — сказал Родя, — прав я был?

— Не знаю, товарищ Родя-… Может, они даже знакомы не были, — ответил я, опускаясь рядом с ним на скамейку.

— Хренушки! Еще и как знакомы — в шахматы каждую неделю играли.

— Откуда информация?

— Пошел по соседям. Может, думаю себе, зацеплю чего… И уже во второй квартире — бах! — мне одна бабуля и выкатывает: да что же это, говорит, за беда такая в нашем подъезде-то? В апреле Олега убили негодяи, в июне Савелий Григорьич помер, царствие ему небесное, а в июле Комарницкий застрелился.

Я сразу: что да как? Ну Савелий Григоръич нас не интересует — дедуле было восемьдесят семь годков и помер он естественной смертью. А вот Стае Комарницкий был преуспевающий бизнесмен тридцати двух лет. Жил двумя этажами выше Гребешкова, занимал аж две квартиры.

С Гребешковым был в хороших отношениях, по воскресеньям в шахматы они играли… А в июле прошлого года Комарницкий ни с того ни с сего вдруг забабахал себе в грудь из двух стволов. Нормальное кино, Шеф?

— Очень даже… Ты с вдовой договорился о встрече?

— Ждет.

Мы поднялись на седьмой этаж. Из-за стальной двери квартиры Комарницких раздался собачий лай. Родя поежился, сказал:

— Ох, не люблю я этих «друзей человека».

Дверь распахнулась, в просторном холле нас встретили хозяйка и две кавказские овчарки. Милые такие собачки, мне по пояс ростом. Родя незаметно переместился мне за спину.

Алла Комарницкая оказалась шикарной брюнеткой лет двадцати пяти. В ушках у нее поблескивали брюлики…

— А вы тот самый Серегин? — спросила она.

— Ага, — сказал Родя, — он тот самый.

— А документики можно ваши увидеть?

Мы с Родей вытащили «корочки». Комарницкая изучила их тщательно. Вообще, в этой дамочке чувствовалась уверенность и властность.

— Ну-с, господа, — сказала она, — проходите… кофейком вас угостить?

Мы прошли в кухню, которая явно была вдвое больше, чем обычные кухни в таких домах. Две милые собачки прошли вслед за нами, встали на пороге и принялись изучать нас «добрыми» глазами.

— Что же вы хотите, господа журналисты, у меня узнать? — спросила Алла, наливая кофе. — Вам со сливками?

— Нет, спасибо… Алла, скажите, пожалуйста, ваш муж был дружен с Олегом Гребешковым?

— Дружен? Нет, скорее они были приятели. В шахматы играли по воскресеньям. Мой дурак почти всегда проигрывал.

Здорово это она о безвременно покинувшем супруге: дурак… Чувствуется, что вдова скорбит. А кстати, вдова ли она?

Вон колечко-то обручальное на правой руке носит.

— Мы, — сказал я, — слышали о той трагедии, которая произошла с вашим мужем… Понимаю, что вам нелегко об этом говорить, но… какова причина самоубийства Стаса?

— А вы спросите у него, — ответила Алла Комарницкая.

Ответ меня, признаюсь, сразил… Да еще взгляд Аллы, который мало отличался от взгляда кавказцев.

— Он не оставил записки? — спросил Родя.

— Нет.

— У него были финансовые проблемы?

— Нет.

— А со здоровьем?

— Зачем вам это? — спросила она, доставая сигарету из пачки. Родион поднес ей зажигалку.

— Странно, что здоровый молодой мужчина вдруг уходит из жизни.

— Дурак, — сказала она и выпустила струйку дыма.

— Он выстрелил себе в грудь?

— Да. Зрелище было, доложу я вам… б-р-р! Гадость.

— Это было… здесь?

— Нет, на даче… Уехал посреди рабочего дня на дачу, никому ничего не сказал. Исчез! Нашли только через два дня.

— Он стрелял из двустволки?

— Да. Из двух стволов.

— Пулями?

— Нет. Дробью.

Мы с Родей переглянулись.

— А у него что — не было других патронов под рукой? — спросил я.

— Да там ящик этих патронов! Три ружья и ящик патронов.

— Странно… скажите, Алла…

— Послушайте, — сказала она, — хватит. Хватит об этом. Меня уже допрашивали и в прокуратуре, и в ФСБ.

— ФСБ проявляла интерес к самоубийству Стаса?

— Да они всех тут достали! После того, как убили Олега, они тут круги нарезали, как кокер-спаниели. Десять человек, и все задают одни и те же дурацкие вопросы…

А как увидели ружье на стене — вообще вцепились в Стаса!

— Ружье Стаса вызвало их интерес?

— А как же! Им же нужно убийцу найти… Если какого работягу грохнут — всем все по фигу. А тут ихнего замочили — ну они и забегали! Они это сраное ружье и облизали, и обнюхали.

— Стаса подозревали в убийстве Олега?

Алла раздавила сигарету в пепельнице.

— Если бы не железное алиби, то… черт его знает…

— Алиби?

— Да, мы в день убийства Гребешкова были в Финляндии. Но они все равно изъяли наши загранпаспорта, вернули только через три дня.

…Все стало ясно. Мы допили кофе и откланялись. Напоследок я спросил:

— Кстати, Алла, нескромный вопрос…? Вы вышли замуж?

— Да, — ответила она с вызовом. — Если вы хотите сказать, что я еще и башмаков не истоптала…

— Ну что вы, Алла?! Мы не имеем никакого морального права…

Зарычали собаки. Комарницкая ухмыльнулась.