Катя поставила грязную тарелку в раковину.

Прошлась по кухне, глянула в окно: «Пунто» стоял на месте. На улице совсем стемнело, зажглись фонари.

Катя вернулась в кабинет. Села в свое кресло, включила настольную лампу.

«А что, если Машка набралась наглости и попросила у О\'Гара денег?.. А тот сказал: нет, мол, тебе лично ничего не дам… А вам, всей команде, всем четверым – дам… Или, скажем, отпишу вам по завещанию – миллиончиков этак десять… Ну, или хотя бы миллион… А что: он мог бы. Почему нет?..

Денег у него куры не клюют. А ведь мы когда-то, вчетвером, командой, ему жизнь спасли. Правда, сперва чуть не угробили этой горкой – но потом-то спасли! Если б не мы – так бы он и разбился тогда в Колосове. Соскребали бы с летного поля… Так что вполне он может нас за это отблагодарить, раз такой богатый… И вот, представим себе, он нам что-то отписал в завещании… Но пока мы никто ничего об этом не знаем. А Мэри – знает. И она решила нас, всех троих, замочить… Чтобы ей самой больше досталось… Точнее – досталось бы все…»

Катя встала и прошлась по комнате.

«Вот это уже больше похоже на правду… Но неужели Маша могла предать нашу четверку, нашу дружбу – неужели способна убивать нас?.. И ради чего? Ради денег… Ах, да что мы там знаем о женской дружбе!.. – досадливо перебила сама себя Катя. – И о Маше тоже!.. Она всегда была темной лошадкой… Что-то было в ней такое – что-то черное, запретное, куда она нас даже в те, прежние, времена не допускала. И разве я могу, например, сказать, что знаю Машу? Что понимаю ее? Вот Валентину – понимаю. Всю, до донышка… И Настю – понимаю… Точнее – понимала… А Мэри – нет. Никогда я ее – да и никто из нас! – не знал… А она к тому же в последнее время сильно пила… Кто ж там поймет, что с мозгами у алкоголиков делается… Алкаши ведь и родную мать за бутылку убивают… А тут не о бутылке речь – о миллионах. Миллионах долларов…»

«Да что же это я все фантазирую? – спохватилась Катя. – Почему не узнать все точно? Позвонить господину О\'Гару – и напрямую спросить? А что?.. Домашний его телефон у меня есть… Вряд ли он куда-то из своего Огайо переехал. Американцы вообще-то люди мобильные – но, наверно, не тогда, когда им за шестьдесят… Вон он и в статье говорил: собираюсь, мол, жить в своем поместье на берегу озера Эри… Почему б не позвонить? Жена у него умерла…»

Катя глянула на часы. Было пять минут седьмого. Значит, там, в Огайо (она не помнила точно) – девять утра с копейками. Или даже начало одиннадцатого. Штатовцы в постелях не залеживаются. Наверняка Джейк уже встал.

Катя схватила визитку мистера О`Гара. Да, вот они, его домашние телефоны. Писаны его рукой.

«Что я теряю? – подумала она. – Всего-то пятнадцать рублей за минуту разговора… Павел в конечном итоге обходится мне дороже…»

«Восьмерка» была свободна, и Катя дозвонилась с первого же раза. А вот там, в Огайо, телефон не отвечал. Кате вдруг представилось: другой конец Земли, у нас вечер – у них утро, чужой лес, чужое озеро – все чужое! – огромный старый дом на берегу и там звонит-надрывается телефон… С седьмого гудка раздался писк факса.

Катя положила трубку. Ладно, в запасе есть еще один номер. Она отщелкала двенадцать цифр. Через пару секунд установилось соединение. И с первого же гудка трубку взяли.

Молодой свежий женский голос – его было слышно лучше, чем если бы звонила соседка по лестничной клетке – проговорил:

– Good morning, You\'ve called mister O\'Ghar\'s residence. I am his personal secretary, can I help you?[27]

Катя в первую секунду растерялась, а затем довольно бодро сказала:

– Good morning, I\'m calling from Moscow, Russia. My name is Katya Kalashnikova, I\'m the old mister O\'Ghar\'s friend. Could I talk to him?[28]

– I\'m so sorry, but he\'s out now, – искренне огорчился американский голос. – What should I tell him?[29]

Времени на раздумья у Кати не было, и она тут же залепила американке бодягу:

– Я знаю, – продолжила она на лучезарном английском, – что господин О\'Гар занимался экстремальными видами спорта – в том числе парашютным. И он какое-то время прыгал в России. Я представляю русский журнал «Адреналин», который посвящен экстремальной культуре. – Как-то Кате на глаза попадалось это издание: она отобрала его на семинаре у своего студентика с тремя сережками в ухе – потом вернула, конечно, но пролистать успела. – Я бы хотела взять у господина О\'Гара интервью о его впечатлениях.

– О, это будет большая честь для него! – с энтузиазмом воскликнула американская секретарша. – И вам повезло: господин О\'Гар сейчас как раз находится в поездке по Европе! Я непременно, сегодня же, доложу ему о вашем звонке! Вполне возможно, вы сможете встретиться с ним довольно скоро!.. Как я могу связаться с вами?

Катя не сомневалась: раз юная леди говорит, Гар в поездке по Европе и она свяжется с ним, а после перезвонит ей, – так оно и будет. Штатские секретарши, в отличие от наших, не лгут – без настоятельнейшей в том необходимости. Но Кате не очень-то хотелось, чтобы среди ночи их с профессором будил телефонный звонок с другого конца света. Объясняй потом Дьячкову, с каким таким мистером О\'Гаром она хочет встретиться. Посему она мармеладно сказала:

– А не могла бы я сама перезвонить вам? Дело в том, что в Москве уже скоро ночь… Могла бы я, допустим, – она посмотрела на часы и прикинула разницу во времени, – позвонить вам около одиннадцати-двенадцати ночи – по-огайскому времени, разумеется?

«Как раз юная побрякушка свяжется с Джейком, – подумала она. – А в Москве будет уже завтрашнее утро».

– Конечно, – оговорилась Екатерина Сергеевна, – я прошу заранее простить меня за столь поздний звонок…

– Естественно! Конечно! – энтузиазм американки перехлестывал через край. – Всегда к вашим услугам!.. Не сочтете ли вы за труд проспеленговать ваше имя?

Катя сказала по буквам свою фамилию – длиннющую, варварскую, на взгляд америкашек, но в общем-то на Западе известную – по автоматам: Kalashnikova.

«Если Джейк на интервью для русского журнала не клюнет, может, хоть мою фамилию вспомнит», – подумала она.

– Спасибо! Спасибо большое! – прокричала американка. – Всегда рада помочь вам!

На мажорной, любезнейшей ноте они распрощались. Тот, кто послушал бы их диалог и не знал бы при этом американского делового этикета, наверняка подумал: вот беседуют две ближайшие, закадычнейшие подруги, которые наконец-то встретились после многовековой разлуки.

Катя положила трубку. Значит, Джейк в Европе! Правда, это может означать, что он в Лиссабоне, Хельсинки или Париже. Оттуда, из Штатов, Европа воспринимается такой, будто бы Москва – пригород Варшавы, а Прага – предместье Вены.

«Поехать мне к господину О\'Гару – это вряд ли, – подумала Катя. – Но телефон-то Джейковой гостиницы я в следующий раз у сахарной секретарши выведаю. Уж завтра мы с ним лично поговорим.

И тогда, – улыбнулась Катя, – все станет ясно».

Павел. Следующее утро, девятое января

Телефоны ни Мэри, ни Фомича по-прежнему не отвечали.

Продрыхнув едва ли не двенадцать часов без просыпу, я чувствовал себя великолепно. Ночные сумерки за окном еще только-только разбавлялись светло-синим светом. На моей любимой Пушкинской улице было тихо-тихо, лишь дворник скреб лопатой нападавший за ночь снег. Бесконечные русские выходные продолжались.

В своей комнате я сделал ежеутреннюю зарядку, довел себя до седьмого пота, а затем с удовольствием смыл его под душем в нашей коммунальной ванной. В холодильнике обнаружились четыре яйца и невскрытый пакетик майонеза. В последний раз я нормально питался позавчера вечером: Любочка кормила меня судаком в соусе по-польски и оладушками с черешневым вареньем. Сегодня желудок прямо-таки орал: «Еды!.. Пищи!..» – и даже грубо: «Жратвы!..» Для того чтобы сварганить яичницу, у меня, увы, не нашлось масла: ни сливочного, ни подсолнечного, ни хотя бы даже маргарина. Тогда я сварил четыре яйца вкрутую. Очистил их, порубил на кусочки и залил майонезом. Съел подчистую, четырехдневным хлебом выскреб тарелку. Выпил добрую кружку кофе из любимой чашки с гравировкой «За отличную службу» – и сразу почувствовал, что готов к новым подвигам.

Я взял домашний телефон (сработанный еще, кажется, братьями Черепановыми) и набрал номер ЦАСа[30]. Паролем для ЦАСа меня регулярно снабжал по дружбе (и не без бутылки) опер Вася Цыганков из ОВД Южного округа. Через пять минут я уже знал домашний адрес Марии Маркеловой (просто Мэри) и Ивана Фомича Громыко (просто Фомича).

Гражданка Маркелова, как я уже догадывался по телефонному номеру, проживала ни много ни мало – в Крылатском, на Осеннем бульваре. Я хорошо представлял себе это место. Кругом полно милиции, бизнесменов, гэбэшников и депутатов. В пределах непосредственной видимости – дом, где прописаны господа Ельцин, Задорнов, Гайдар, Грачев, Бурбулис… Блатное местечко отхватила себе Мэри, ничего не скажешь. Как она там, интересно, прижилась – с ее-то алкогольными привычками?

Пьяницы – насколько я мог судить из личного опыта и наблюдений за живой природой – обычно рано встают. Их поутру мучит жажда. Поэтому я не стал мешкать. Надел свои любимые джинсы и свитер, накинул куртку-«пилот» и по гулкому старорежимному подъезду сбежал вниз, к машине. На улице стало уже совсем светло, но по-прежнему оставалось по-воскресному тихо. «Восьмерочка», ночевавшая во дворе, завелась с пол-оборота. Я любовно очистил ее от выпавшего за ночь снега, протер тряпочкой «глазки» (боковые зеркала и фары).

Выехал со двора на Дмитровку, через минуту свернул налево на Страстной бульвар. Машин на улицах опять почти не было. Что за красота рулить по столице в выходные, да еще рано утром! Я без задержек проскочил перекресток с Тверской и понесся по Твербулю вниз к Никитским воротам.

Если бы я видел, что на красном светофоре на Тверской, перпендикулярно моему движению, стоит оранжевый «Пунто» госпожи Калашниковой, я бы непременно остановился. Но я обычно не верчу головой во время движения. Только когда паркуюсь.

Оставаясь в полном неведении о своей клиентке, спустя пять минут я уже доехал до Новоарбатского проспекта, свернул направо и по бессветофорному, правительственному Кутузовскому взял курс на Крылатское.

Скоростной режим не нарушал – гаишники здесь на каждом километре. Ехал себе ровно восемьдесят «кэмэ» в час и слушал песенки по «Радио Максимум»: «Гарбидж», «Мумми-тролль», Земфира, «Оффспрингз» и все такое. Хотя по возрасту и особенно по роду занятий мне полагалось вроде бы крутить Кучина и Розенбаума.

Настроение, признаюсь, было безоблачным. Но оно мгновенно испортилось, как только я подрулил к дому, где проживала Мэри.

Три окна на третьем этаже сине-голубой семнадцатиэтажки зияли черным. Подпалины поднимались метра на три выше выгоревшей квартиры, отчего у меня сразу появилось дурное предчувствие.

Железная дверь подъезда оказалась закрыта на кодовый замок. Я напряг все свои дедуктивные способности и обнаружил выведенный карандашом на двери код: «608». Набрал его, и дверь услужливо распахнулась.

Однако оказалось не все так просто. Подступ к лифтам прикрывала еще одна дверь, стальная, с вмонтированным в стену домофоном. Кроме того, за стеклом, забранным толстой металлической решеткой, помещалась будка консьержки.

Я полез за пазуху и на ощупь выключил от греха подальше мобильник. (Я, конечно, не стал бы этого делать, когда бы знал, что через пять минут мне станет звонить Катя Калашникова.) Я деликатно постучал в стекло консьержки.

– Вы к кому? – прокричала мне из полутьмы привратницкой дежурная.

– Я в семидесятую квартиру! – выкрикнул я в ответ. – К Маркеловой!

– К Маркеловой?

За темным стеклом воцарилась недоуменная пауза. Она длилась так долго, что я еще раз постучал костяшками пальцев в стекло и спросил: «Алло?» Наконец старушечий голос произнес: «Войдите».

Щелкнула и запищала открываемая дверь.

Я бодро направился к лифту, однако консьержка меня остановила.

– Подойдите сюда! – сказала она властным тоном.

Я послушно переменил маршрут и оказался рядом с ее окошечком. Далеко не молодая женщина, сидевшая в будке, выглядела отнюдь не «старухой». Нет, то была пожилая гранд-дама. Царственная осанка, блистающий взор, волосы тщательно выкрашены в черное и уложены.

– Кем вы ей приходитесь? – начала допрос дама.

О, эти консьержки! Сколько преступлений помогли вы раскрыть моему коллеге комиссару Мегрэ, от скольких напастей вы избавили парижан! Совсем недавно, уже на моей памяти, в Москве практически изничтожился замечательный социальный институт – бабушки на приподъездных лавочках. Но свято место пусто не бывает. На смену востроглазым соседкам быстро явилось иное, порой даже более информированное сословие – консьержки.

Привратница! Какой это неистощимый источник информации!

Особенно – в умелых руках.

– Я довожусь Маркеловой двоюродным братом, – начал я импровизировать на ходу, слегка припадая на букву «о». – Я с Волги, с Нижнего Новгорода. Только приехал…

Дама тщательно оглядела меня сначала снизу вверх, а затем сверху вниз.

Надеюсь, в моей одежде не было ничего, что выдавало закоренелого московита.

– А где ваши вещи? – проницательно спросила она.

– В машине. Мы оттуда, с автозавода-то, две «Газели» пригнали, на продажу, – продолжал я врать напропалую. – Напарник-то мой на рынок поехал, а я вот дай, думаю, заеду, проведаю сестренку…

– «Газели»? Что это такое? – надменно спросила консьержка.

– Это автомобили такие. Грузовички…

Гранд-дама еще раз осмотрела меня, потом спросила:

– Вы действительно ее брат?

– Ну конечно! Двоюродный!..

Привратница глубоко вздохнула, помолчала, затем еще раз вздохнула. Потом все-таки решилась.

– Молодой человек, я должна сообщить вам прискорбную весть. Чрезвычайно прискорбную. – Она сделала паузу. – Ваша сестра скончалась.

– Господи! – воскликнул я. И еще раз: – Господи!

«Кажется, дама – из театральных, – мимоходом подумалось мне. – Или во всяком случае – из «благородных». Из тех, кто воспитывался на Диккенсе и «Джейн Эйр». А они любят театральные эффекты».

Я прикрыл глаза, слегка обмяк и прислонился к стеночке.

– Молодой человек, что с вами? – крикнула из своей будки охранница.

Я не отвечал.

– Молодой человек!

Тут из лифта вышел мужик с огромным ротвейлером, приветливо поздоровался с привратницей и едва не испортил мне всю мизансцену. Впрочем, тетушка не обратила на него ни малейшего внимания. Теперь все ее мысли занимал, похоже, я, несчастный.

– Молодой человек! – в третий раз выкрикнула гранд-дама и, так как я не отвечал, выскочила из своей привратницкой, взяла меня под руку и препроводила к себе в закут. Я скорбно прикрывал глаза ладонью.

«Когда бы она была внимательней, – мелькнула у меня мысль, – она, поди, заметила, что пахнет от меня не бензином пополам с машинным маслом – как от подлинных шоферов, – а туалетной водой «Джангл» от «Кензо» и дезодорантом той же марки». Но даме было не до парфюмерной идентификации – всю ее поглотила забота о моем спасении.

Она усадила меня на свой привратницкий диван.

– Простите, – пробормотал я. И снова: – Простите…

Привратница накапала в стакан какой-то гадости, залила водой, протянула мне. Требовательно сказала: «Пейте!» Я выпил. Это была валерьянка.

Дама включила электрический чайник. Я незаметно осмотрелся. Здесь, в привратницкой, положительно было уютно. Без звука мелькали картинки на черно-белом переносном телевизоре. Горела настольная лампа. Обложкой вверх лежала раскрытая книга. Я присмотрелся: то были воспоминания Вертинского.

– Как это случилось? – слабым голосом проговорил я, по-прежнему слегка «окая». – Я только на этой неделе получил от Машеньки письмо… Она была здорова…

Кажется, я маленько переигрывал, потому что на ресницах консьержки вскипала слеза. Ну, ничего, в данных обстоятельствах лучше чуть-чуть пересолить, чем недосолить.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, молодой человек, – приговаривала дама. – Здесь, для всех нас, ее смерть стала таким потрясением… Да мы и перепугались ужасно… Я живу тут, в этом же подъезде… И вдруг, представьте себе, вчера, среди ночи: запах гари, шум, бьются стекла…

– Она – сгорела?! – полным ужаса и скорби голосом произнес я.

Слеза выкатилась из ее глаза.

– Да, – прошептала она. – Да. – И схватила меня за руку: – Будьте мужественны!



Спустя полчаса я совершеннейшим образом «успокоился». Высокородная старуха напоила меня жидким чаем, и мы затеяли долгий, скорбный разговор о Мэри. Я рассказывал об аэродромном прошлом Машеньки, используя ту информацию, которой меня успела снабдить Екатерина, а также о ее детстве, беззастенчиво придумывая или же приписывая Мэри подвиги других девчонок-заводил, пацанок из своего младенчества.

– Она была так одинока, так одинока, – качала головой гранд-дама. – Родители ее – ну, вы, конечно, знаете – давно отошли в мир иной.

Я, конечно, ни о чем таком не ведал, но грустно покивал.

– Мужа или хотя бы даже постоянного спутника жизни у Марии не было… И еще это несчастное увлечение, эта страсть…

– Какая? – невинно полюбопытствовал я.

– Ах!.. – потрясенно воскликнула дама. – Вы должны были знать! Вы должны были вырвать ее из этой трясины!.. Неужели вы ничего не знали?!

Я покачал головой.

– Ах, хоть и говорят: «De mortuis aut bene, aut nihil», что по-латыни означает: «О мертвых – или хорошо или ничего», но вам – вам, брату! – я могу сказать… Открыть глаза…

– На что?

Она понизила голос:

– Вы знаете, все мы считали, что Мария несколько злоупотребляет алкоголем, – последнее слово она произнесла по-старорежимному (или по-медицински), с ударением на первом слоге. – Несчастная девушка… Боюсь, эта страсть ее и погубила… Вы действительно ничего не знали?

Гранд-дама строго посмотрела на меня.

Я скорбно покачал головой.

– Нет, я не хочу сказать, – продолжила консьержка, – что Машенькино поведение нарушало определенные нормы общежития или же слишком докучало нам, жильцам, – однако мне самой не раз доводилось видеть ее, как это говорится, подшофе… Отсюда, возможно, проистекала и некоторая, как бы это выразиться?.. М-м, некоторая неразборчивость ее связей – вы понимаете меня?.. Несколько чаще, чем полагалось бы (в моем, конечно, представлении), мне приходилось замечать несчастную Марию с разными женщинами… Не вполне презентабельными… С мужчинами… Вы понимаете меня?.. Ах, да что это я говорю! – вдруг спохватилась она. – Вам, вероятно, больно это слышать!.. Какая же я!.. Верно же говорили древние мудрецы!

И она еще раз повторила, по-латыни, между прочим, присказку «о мертвых ничего, кроме хорошего».

Мне, признаюсь, отнюдь не больно было слышать о modus vivendi[31] (я тоже довольно знаю по-латыни!) г-жи Маркеловой. Напротив, я бы охотно поддержал разговор о том, кто бывал в последнее время на квартире у Мэри. А пуще всего меня интересовало, кто конкретно находился там сегодняшней ночью. Кто вчера пришел к ней в гости, напоил хозяйку – а после устроил поджог. (А в том, что в квартире Маркеловой произошел поджог, я – ввиду всех предыдущих смертей и покушений – почему-то ничуть не сомневался.)

Однако консьержка опять свернула на путь благостных воспоминаний о покойнице.

– Она была очень милой… – продолжила гранд-дама. – Такой милой… И такой… – консьержка споткнулась, – ну, не очень счастливой, что ли…

– Я предполагал это!.. – театральным полушепотом проговорил я. – Я догадывался… Но, вы знаете, она мне ничего не писала… А побывать в Москве у меня оказий не было… Вы же знаете, как дорого теперь стоит дорога…

Мы по-прежнему сидели рядком на старом диване в привратницкой – прекрасная позиция для задушевных разговоров.

– Она была хорошей девушкой… – прошептала привратница.

Казалось, вот-вот, и она заплачет. Этого допускать было нельзя. Рыдающий свидетель – не свидетель. Приходится останавливать его слезоточенье – вместо того чтобы выдаивать из него информацию.

Чтобы остановить вскипающие в ее глазах слезы, я, стараясь быть деловитым, спросил у консьержки:

– А как это все случилось? Пожар и прочее? Когда?

– Вчера вечером, – вздохнула привратница. – Часов около десяти. Мы вызвали пожарников. Пожарная команда приехала, как ни странно, довольно-таки быстро. Они в считанные минуты справились с огнем. Но было уже поздно…

– Как жаль, что вы не дежурили здесь тогда… – вздохнул я. – Вы бы не допустили этого…

– Ах, мой милый, добрый мальчик!.. – умилилась привратница. – Конечно, конечно, я проследила бы за тем, что происходит!.. Я бы не дала свершиться трагедии!.. Но ведь тогда дежурила тетя Вера! – слова «тетя Вера» привратница произнесла с нескрываемым отвращением, словно говорила об Анатолии Чубайсе или Мадлен Олбрайт. Губы ее презрительно скривились.

– А тетя Вера, – продолжила тетушка, – очень халатно, антр ну, относится к своим обязанностям. Только и видишь у нее здесь, – она указала на стекло привратницкой, – таблички: «Ушла на обед». Или: «Ушла на ужин». Такое впечатление, что она только и делает, что обедает да ужинает!.. А на посту, – слово «пост» дежурная проговорила возвышенно, – на посту в это время – никого нет! Заходи, кто хочет!

– А где живет эта тетя Вера? – быстро и словно невзначай спросил я.

– О, она не из нашего подъезда! – с гордым пренебрежением произнесла привратница, и это прозвучало так, как если бы несчастная тетя Вера проживала на Хованской свалке.

– А как ее, теть Веры, фамилия? – задал я еще один вопрос, несколько нехарактерный для брата, тем более для двоюродного.

– Фамилия? – изумилась консьержка, будто бы злосчастная тетя Вера не достойна была даже такой малости, как фамилия. – Гм, фамилия… Какая-то у нее, кстати сказать, пожарная фамилия… Погорельская… Нет, что-то явно проще… Погорелова… Да нет – Горелова. Просто – Горелова…

Фамилию товарки дежурная выговорила с плохо скрытым высокомерием.

– А зачем вам ее фамилия? – вдруг подозрительно спросила она.

К этому вопросу я был готов.

– Я хотел бы повидаться с ней. Все-таки она, наверное, последняя, кто видел мою Машеньку в живых…

– Ах, бедный мальчик!.. – умилилась привратница и добавила с раздражением: – Да не видела эта Горелова, извините за грубое слово, ни черта! Я же вам говорю: у нее то обед, то ужин. Я еще удивляюсь, как нас тут всех, пока она дежурит, не сожгли и не обворовали!

Чтобы не вызвать дальнейших подозрений у гранд-дамы, я решил оставить тему тети Веры Гореловой. В крайнем случае, подумалось мне, найду ее по ЦАСу.

Раз она ходит отсюда обедать-ужинать – стало быть, и живет недалеко. Может, в этом же доме. Вряд ли консьержка может себе позволить питаться в пиццерии или хотя бы даже в «Макдоналдсе» – ходит есть, значит, к себе домой.

– А вы не знаете, – вдруг «вспомнил» я, – что с Машиным сыном? Моим племянником? С Борисом?

– Сыном? – в недоумении переспросила гранд-дама. – Борисом?.. Ах да, мне говорили… Конечно же! Конечно же, у Марии был сын! Но это было еще до меня! – высокомерно проговорила она.

Будто бы все, что происходило в этом доме (да и вообще на свете) в эпоху «до нее», не имело для человечества ровным счетом никакого значения.

– Да, что я говорю! – продолжила привратница. – У Марии, конечно же, есть сын!.. Говорят, ему лет семнадцать. Но я его ни разу не видела.

Она задумалась, а потом подтвердила:

– Нет, ни разу.

Разговор у нас явно перерастал в допрос, и, чтобы доверчивая женщина как можно дольше не замечала этого, я ласково дотронулся до ее руки. Мой жест не остался незамеченным. Консьержка шумно вздохнула.

– А вы давно здесь работаете? – ласково спросил я.

– Полтора года, – важно произнесла дама.

– И что же, Борис ни разу за это время не был у матери?

– Нет, – безапелляционно подтвердила привратница. – Нет. Никогда. Ни разу.

– А где же он?

– Он проживает где-то в другом месте. Мне кажется, даже не в Москве. Во всяком случае, я припоминаю, Мария раза два уезжала к нему… Да, уезжала… На несколько дней… Послушайте, а может, он служит в армии?.. Или, – она понизила голос до свистящего шепота, – или находится в местах, как это говорится, не столь отдаленных?..

Я сделал круглые глаза – должен же я был как-то реагировать на информацию, что сгружала мне собеседница.

– Ах, что это я говорю! – вдруг спохватилась она. – Вам, наверно, неприятно это слышать!.. Простите, простите меня за эти неприличные домыслы!..

– А кто-нибудь может знать, где бедный Борис? – спросил я. – Может быть, соседи Марии?.. Сыну-то, как вы думаете, сообщили о трагедии?

– Ах, ну конечно! – воскликнула консьержка и взяла меня за руку.

Взаимопонимание между нами все росло, контакт становился все более тесным.

– Как же я раньше не подумала! – патетически продолжила она. – Ведь он же ближайший родственник бедной Марии! Ведь ему же надо сообщить в первую очередь!.. Ах, молодой человек! Я вас умоляю: поднимитесь в семьдесят первую квартиру! Поднимитесь! Я не могу оставить свой пост! Там проживает некая Алина, ее фамилия…

Гранд-дама оставила мою руку в покое, нацепила очки, взяла из ящика стола замусляканную тетрадочку.

– Так, ее фамилия…

Гранд-дама принялась листать тетрадку, где имелся список жильцов подъезда с пометками, сколь аккуратно те платят за услуги своих добровольных церберов. Наконец нашла нужную строчку:

– Так вот – ее, той соседки, фамилия Губернская… Спросите ее, спросите, я вас умоляю, – дали ли знать сыну? Пожалуйста, молодой человек!

Я не собирался идти на поводу у старухи, тут же бросать все и устремляться к этой Губернской, но главное – санкция охранницы на проникновение в подъезд – была получена. Конечно же, я собирался подниматься на этаж – но позже. А пока я спросил у консьержки, по-прежнему не забывая о приволжском акценте:

– А кому, как вы полагаете, мне еще следует сообщить о смерти Машеньки? Может быть, ее друзьям? Знакомым?

– Ах, молодой человек! – в очередной раз воскликнула консьержка.

И в очередной раз цапнула меня за руку. Мне это начинало не нравиться.

– Ах, молодой человек, – продолжила дама, не выпуская руку. – У бедной Машеньки было много знакомых! Даже слишком много! Но я не думаю – пусть это останется между нами, – что они сильно огорчатся, узнав о ее смерти!..

Ей взгрустнулось, и она отпустила меня.

– Я даже не думаю, что они придут к ней на похороны… Разве что – из-за того, что появится повод выпить, как это сейчас говорится, на халяву на ее поминках!..

Гранд-дама в очередной раз спохватилась:

– Я огорчила вас? Скажите: огорчила?.. Ах, мой несносный язык!..

– Ничего-ничего, – меланхолически пробормотал я. – Но мне Машенька писала, что у нее много друзей… Весьма достойных… Есть даже кандидаты наук… И руководители предприятий… Вот, она и фотографии мне присылала…

Я достал из кармана фотки, полученные мною позавчера от Катюши Калашниковой. Они были уже изрядно потрепаны и захватаны от многочисленных опознаний.

– Вот, – гордо показал я привратнице две фотографии, на которых были запечатлены основные фигуранты этого дела: Фомич, Мэри, Настя, Валя, Катя, Андрей Дьячков и один неизвестный.

Она жадно схватила фото. Нацепила очки и принялась пристальнейшим образом их рассматривать.

– Нет, здесь я никого не знаю, – отложила она первую, черно-белую, многолетней давности, – где были изображены на аэродромном снегу смеющиеся Катя, Фомич, Настя и Валентина Лессинг.

Консьержка взялась за вторую, цветную, на которой в домашних интерьерах улыбались Мэри, ее неизвестный спутник, Катя Калашникова и ее супруг Андрей Дьячков. Принялась дотошно рассматривать.

– Ах, несчастная Мария… – проговорила она как бы про себя, скорбно покачивая головой. – Какая она здесь хорошенькая…

– Вторая женщина на снимке – кандидат филологических наук, – проговорил я с провинциальной гордостью, не забывая о своей роли родственника с Волги.

– Кандидат наук? – живо откликнулась привратница. Всмотрелась в лицо и с сожалением молвила: – Нет, ее я не знаю… А вот этого… – она задумалась. – Нет, второго молодого человека я тоже не знаю… А вот этого – вот этого… знаю! – ликующе проговорила она. – Очень приятный, очень обходительный – я бы сказала, по-настоящему интеллигентный молодой человек…

Ее старчески-узловатый палец уперся в фото. Я ожидал, что она укажет на неизвестного Мэриного спутника, и уже приготовился выспрашивать о нем – однако ее перст упирался в лицо профессора Дьячкова.

– Этот? – ошеломленно спросил я. – Вы говорите – этого вы знаете?

– Да-да! – воскликнула консьержка. – А что вас так удивляет?

– Да нет… – смешался я. – Просто… Я не думал…

– У меня пока еще, слава богу, все в порядке с памятью, – строго проговорила консьержка. – Его я запомнила очень, очень хорошо. Такого приятного молодого человека невозможно не запомнить! Тем более что приходил он к Марии совсем недавно!

– Недавно?!

Я с трудом подавлял в себе желание бросить старуху и бежать – бежать, пока сам не зная куда.

– Ну да, – отвечала она. – Я видела его уже в этом году. Пожалуй, что два раза видела… В последний раз… Память мне по-прежнему не изменяет, молодой человек!.. Да-да, мое дежурство было как раз в сочельник… И он, этот товарищ, так мило поздоровался со мной… Поздравил с наступающим праздником… Спросил позволения пройти в семидесятую квартиру… Я сразу поняла, что он идет к Машеньке, и еще, как сейчас помню, порадовалась за нее: наконец-то у Марии появился благородный мужчина… Настоящий джентльмен…

Я сидел, как пыльным мешком ударенный. Профессор Дьячков был здесь, у Маши?! И когда? В сочельник – в тот самый день, когда с утра они вместе с Катей приезжали ко мне в офис! Когда они рассказывали мне об убийстве Насти и покушении на саму Катю… Значит, от меня Дьячков направился к Маше!.. Вот так номер!

– А в какое время он был – точно? – быстро спросил я.

– Вечером… – задумчиво произнесла консьержка. – Часов в семь вечера… – Она вдруг подозрительно спросила: – А почему вас это так интересует?

– Да нет… – пробормотал я. – Я просто не думал, что он… Словом, я немножко знаю этого человека…

– Вы хотите сказать, что Мария его недостойна? – воинственно спросила привратница. – Или он – ее?

– Да нет… – пробормотал я, потерявшись под ее напором.

– Или вы, – она погрозила мне пальцем, – как это порой бывает с братьями, ревнуете свою сестру к ее поклоннику?

Кажется, гранд-дама немного потерялась в реальности. Поэтому я внушительно и печально сказал:

– К кому уж теперь ревновать… Мария умерла.

– Ах! – воскликнула консьержка. – Простите меня! Простите, простите меня!..

Тут из глаз ее наконец полился настоящий поток слез.

Дама полезла за платком. Всхлипывая и утираясь, она жалобно причитала:

– Простите, простите меня… Я не знаю, что говорю…

Мне очень хотелось спросить ее: «А не было ли профессора Дьячкова здесь вчера? Перед тем, как несчастная Маша погибла в огне?» Однако поток слез исключал дальнейшие расспросы.

К тому же я помнил, что вчера в привратницкой дежурила не она, а ничтожная тетя Вера Горелова, которая вечно уходит то на обед, то на ужин – и которую мне теперь предстояло найти.

Глава 12

Охота на профессора

Павел

За время нашего разговора мимо привратницкой проследовало немало людей – в основном на выход. Многие вели на поводке собак – утренний воскресный моцион. Некто («Наверняка Машин знакомый», – мелькнуло у меня) прошел, покачиваясь и звеня пустой посудой. Народ уважительно (и даже с некоторой опаской) здоровался с моей собеседницей. Кое-кого консьержка удостаивала кивком, а кого-то вовсе не замечала. Проходившие люди с удивлением поглядывали на мизансцену, что разворачивалась за плексигласовыми окнами привратницкой: неприступная, более чем немолодая консьержка то хмурится, то смеется в компании постороннего кожаного человека – то ли милиционера, то ли шофера… Я надеялся, что те, кто был нужен мне больше всего (а именно – соседи Марии по лестничной площадке), не успели еще улизнуть.

Но я поспешил ретироваться, едва гранд-дама сообщила мне, что в посетителе Марии узнала мужа Екатерины Сергеевны, профессора Дьячкова, и совсем не потому, что так уж спешил на встречу со свидетелями.

«Я пойду поговорю с соседями», – бросил я, вставая с привратницкого дивана и выходя из будки. Консьержка продолжала плакать и только пару раз не вполне осмысленно кивнула мне.

Лифтом я пользоваться не стал, взлетев по ступенькам черной лестницы на второй этаж. Там, под сенью настенных надписей Prodigy, «Рэп – дерьмо» и«Хаккинен – свинья, Шумахер – чемпион!», я обнажил свой мобильный телефон. Набрал домашний номер Катюши. Была половина одиннадцатого, и я надеялся, что она уже не спит. Но нет – мне ответил автоответчик.

– Катя! – выкрикнул я в ответ на просьбу «говорить после звукового сигнала». – Возьмите, пожалуйста, трубку! Это Павел!

Думаю, мой голос после сообщения консьержки звучал достаточно взволнованно.

Но никто не отвечал мне, только магнитофон бездушно отматывал ленту.

– Катя! – еще раз прокричал я. – Пожалуйста, срочно перезвоните мне! Это очень важно! Мой мобильный телефон: 746-24-83. И пейджер: 232-00-00, абоненту 34-381. Я очень жду звонка от вас!

В ответ мне донеслись короткие гудки: лимит времени на сообщение истек.

Я постоял на лестнице, пару минут размышляя, что мне делать дальше. Сердце мое – можете называть это оперативным чутьем – настаивало: немедленно спускаться, садиться в машину и гнать к Кате во весь дух. Рассудок говорил: «Раз уж ты здесь, без двадцати ступеней от места преступления, тебе надо опросить свидетелей».

В конце концов я принял соломоново решение: приступить к опросу свидетелей, а если от Кати не будет известий в течение ближайшего получаса – тогда уж мчаться к ней.

Я поднялся на третий этаж.

Здесь в воздухе определенно чувствовался запах гари. «Хорошо бы поговорить с пожарными, – подумалось мне, – вот те точно скажут, был ли поджог или Маша просто заснула с сигаретой в руке…» Я стал вспоминать, есть ли у меня кто-то знакомый в УПО[32] Москвы; не вспомнил и решил, что пока это подождет. И без их вердикта я отчего-то не сомневался: случился поджог.

Но зачем, зачем? Зачем это понадобилось – я чуть не сказал вслух – профессору Дьячкову?.. А зачем, скажите на милость, он бродил вокруг дачи Лессингов? Зачем ему убивать Мэри, Валентину, Настю? Ему-то что в этом за толк? Может, кандидат технических и кулинарных наук просто сбрендил?..

А что, подумал я, конституция у него вполне подходящая: типичный астеник, узкоплечий очкарик с комплексами. Наверняка его в детстве поколачивали сверстники, а в юности – не давали девки… Да и сейчас – вряд ли дают… Посторонние женщины, я имею в виду… А ему хочется… Не знаю, уж чего там в нем Катя нашла… Вот он свою неудовлетворенность, как учил нас товарищ Фрейд, в агрессивность-то и просублимировал… Взялся мстить женскому полу… Мочит, как и положено маньяку, слабых… Но не всех подряд (как рядовой маньяк, необученный), а, как псих культурный, кандидат наук, убивает с изысками…

Для начала он, допустим, взялся за подруг жены… Потом… Что взбредет ему на ум потом?.. Уж не сама ли Катя?..

Я заскрипел зубами. Катя так и не звонила. Я взглянул на часы. Прошло уже четыре минуты.

«Постой, постой, – охолонил я сам себя. – Не фантазируй. Неизвестно, во-первых, был ли здесь господин Дьячков именно вчера. А во-вторых, до сих пор непонятно, что он делал около дачи Лессингов. Может, просто гулял? Может, это его любимое место для прогулок?..»

Я тоскливо глянул на немытые окна черной лестницы, выходящие на улицу. Равнодушно ездили машины, неторопливо шли люди. В одном из них мне почудился Дьячков – я тряхнул головой и понял, что обознался.

Это дело сведет с ума кого угодно.

«Дьячков… Почему Дьячков?.. Ведь его участие в отравлении Насти вовсе не доказано… И мотива у него нет… Мотива нет?.. Да он же псих, какой там мотив!.. Но на психа он, в общем-то, не похож… Я ж его видел позавчера… Ну, немножко странный, рассеянный… Так ведь профессорам и положено быть чудаковатыми…»

«Ага, Чикатило тоже на маньяка не походил, – голос сердца, голос революционного правосудия, перебил во мне здравый рассудок. – Чикатило тоже был просто чудаковатый, тихонький, странненький, очкастый… И – женатый, между прочим…»

Я еще раз посмотрел на часы: с момента моего звонка в квартиру Калашниковых прошло уже восемь минут, а ответа от Кати все не было. Надо было или лететь стремглав к ней домой в Петровско-Разумовский переулок, или…

Или оставаться и делать свою работу. И ждать звонка.

Но не торчать же тут в подъезде! А то меня самого скоро за маньяка примут.

Что ж, я собирался работать – надо работать.

Хотя видит бог, я хотел другого: немедленно увидеть Катю (или хотя бы услышать ее голос).

Удостовериться, что она жива.

Я вышел с черной лестницы на квартирную площадку. Здесь запах гари был еще ощутимее. Дверь в квартиру номер семьдесят – где до вчерашнего дня проживала Маша Маркелова – оставалась целехонькой. Прямо хоть сейчас в рекламу: «Наши двери – как каменная стена!» На ней даже клеенчатая обивка не полопалась. Не заметил я следов пожара и вокруг, на стенах. Да и замки остались невредимы: видать, пожарные, вместо того, чтобы мудохаться с сейфовыми запорами, предпочли действовать через окна. Благо высота небольшая: всего-то третий этаж.

Монументальная дверь в семидесятую была аккуратно опечатана двумя полосками бумаги с синими круглыми оттисками.

Дверь в соседнюю, семьдесят первую, квартиру оказалась попроще: деревянная и без глазка. Именно здесь проживала Алина Губернская, о которой мне рассказала консьержка. Я по-хозяйски несколько раз вдавил кнопку звонка.

Дверь тут же распахнулась. Никто даже не спросил, кто там. Удивительная беспечность – в нынешние-то времена.

Передо мной стояла барышня лет сорока в коротеньком халатике на голое тело. Халат не мог – да и не хотел! – скрыть ее мощных, перезревающих прелестей: ножки-тумбочки, бедра-окорочка, могучий торс. Васильковые глаза ее, однако, смотрели на меня с живейшим, почти детским любопытством.

– Капитан Сенилин, московский уголовный розыск, – внушительно представился я.

Удостоверения я, между тем, не предъявил – по причине полного отсутствия такового.

Будем надеяться, что гранд-дама из привратницкой и госпожа Алина Губернская из семьдесят первой квартиры не сличат моих показаний. И не станут удивляться, каким это чудесным образом «двоюродный брат с Волги», поднявшись на третий этаж, превратился в капитана милиции. А даже если и удивятся… У меня не было времени и, признаться, желания продолжать разыгрывать из себя окающего провинциала.

– Вы, конечно, пришли из-за Маши, – быстро проговорила полуодетая госпожа Губернская. Я не успел сказать «да», как она продолжила, очевидно не слушая меня: – Я вас, извините, не приглашаю, потому что у меня здесь не очень убрано. – В квартире за ее спиной действительно царил редкостный тарарам. – Но я готова ответить на все ваши вопросы. На все! – подчеркнула она.

Но вопросов мне задавать не пришлось, потому что дамочка их не очень-то и дожидалась.

– Так, объясняю!.. – быстро сказала она. – Вас, наверное, интересует, кто был вчера здесь с Машей, да? Что они делали и прочее, да?.. Объясняю!..

«Объясняю» было, похоже, в ее речи словом-паразитом. Мне решительно не хотелось слушать ее объяснений на площадке, поэтому я поступил как настоящий мужчина: нежно взял ее за плечи и вдавил внутрь квартиры. Затем зашел сам и захлопнул дверь.

– Но ведь у меня же не убрано… – пролепетала дамочка с той сексуально-протестующей интонацией, с какой иные женщины говорят: «Но ведь я же замужем…»

Я оторвал руки от ее плеч и даже спрятал их для верности за спину: хватит с меня тех потрагиваний, коими одарила меня консьержка.

– Вот теперь – объясняйте, – сказал я очень трезвым, преувеличенно асексуальным голосом.

Гражданка Губернская похлопала своими васильковыми глазками, а потом продолжила свой рассказ:

– Объясняю!.. Я вчера заходила к Машуле где-то часов в шесть вечера – а может быть, в семь. Так, по-соседски, сигаретку стрельнуть…

Было очевидно, что Машину соседку хлебом не корми – дай поболтать. Это очень хорошо: болтун – находка для шпиона, ревнивой жены и частного сыщика.

– У Машки, – продолжала лепить моя собеседница, – знаете ли, вчера все было как всегда… Ну – скажем так, не для протокола – как очень часто: дым коромыслом, мужики, женщины – они выпивали – предложили и мне присоединиться, слава богу, что я этого не сделала! Я спешила, у меня была встреча, я только поздравила их с праздником («Читай: выпила пару рюмок», – подумалось мне) – и ушла… И слава богу!.. Черт меня, как говорится, унес!.. Прихожу я в двенадцать часов вечера, и что же!.. Здесь гарь, грязь, воды по колено, натоптано!.. А Машкина квартира опечатана!.. Господи, слава богу, слава богу, что огонь на мою квартиру не перекинулся… Ведь это не знаешь, какому богу молиться!..

Я остановил ее словопад резким движением руки. Как ни странно, она послушалась, замолкла и стала глядеть на меня, лупая детскими васильковыми глазами.

– Кто были Машины гости? – спросил я. – Вы их знаете?

– Нет! Нет! В первый раз видела!

– Сколько человек у нее было?

– Трое. Да, трое. И она – четвертая. Да. Я видела троих. Кроме нее.

– Мужчины, женщины?

– Двое мужчин. И одна женщина. И Маша.

– Что за мужчины? Вы можете их описать?

– Ну… Ну, нормальные мужчины, не алкаши какие-нибудь, а, знаете, вполне приличные – нет, ну не то что там бизнесмены или какие-нибудь деловые – но и не те, что, знаете, по магазинам стоят… А описать – как их описать? – вам что, словарный портрет их нужен?..

Она не дождалась ответа на поставленный собой же вопрос и продолжала нести:

– Один мужик такой, знаете, уже в возрасте – ему, наверное, уже за шестьдесят, а может, за пятьдесят, но сильно за пятьдесят – такой, знаете ли, приличный, седой, коренастый, лицо такое красивое, даже загорелое – я еще подумала, может, он в солярии загорает, а может, куда-то на юг ездил – странно! – ведь на бизнесмена он не похож, нет, совсем не похож – такой, знаете, простой дядька…

Я тормознул ее движением ладони. Как ни странно, язык жестов она понимала с полуслова. Может, у нее муж был гаишник. Или глухонемой. (То, что в данный период времени она пребывала в безмужнем состоянии, было очевидно.)

– А второй? – спросил я.

– Второй? Мужчина? – Она на секунду задумалась. – Второй… Ну, второй был помоложе – ну, как помоложе, не мальчик, конечно, но примерно, наверное, такого же возраста, как Мария, – лет, значит, наверно, сорок… Он такой был щупленький, но, кажется, росту немаленького – не знаю точно, потому что он все время сидел – да, наверное, среднего роста! – лицо такое худое, что ли… И еще он был в очках… В обычных таких, не темных, а – как это говорится?.. – с диоптриями, по-моему, сильными… Он, этот второй, их, очки то есть, то снимал, то надевал, то протирал, то засунул куда-то, потом искал…

– Они выпивали?

– В смысле алкогольные напитки?

– Ну да.

– Конечно, выпивали! Не смотрели же на них!

– А что выпивали – не заметили?

– Ну, водку. Вроде водка стояла на столе… И вино сладкое… Да, бутылка водки и бутылка вина… Ну, и закуска, конечно, но такая закуска, на скорую руку – колбаска там, сырок порезанный, лечо в банке… Я еще подумала почему-то, что они недавно познакомились – может быть, даже вообще только сегодня познакомились…

– То есть раньше вы никого из них у Марии не видели?

– Нет! Ни разу не видела! Никого!

– Никого из мужчин? И женщину тоже?

– Нет! Нет! Нет!