– Если увижу Джейкоба, передам, что вы его ищете.

Но, естественно, Рейн-Мари знала больше, чем Клара. Она сопровождала мужа в Гаспе. И видела то выражение его лица.

Я тоже собираюсь встать, однако взгляд вновь падает на сережки в виде морских коньков. Они лежат прямо передо мной.

* * *

Каз наливает себе воды, а я, сама того не осознавая, дотрагиваюсь до сережек. Просто хочу рассмотреть их, коснуться всего разок, но меня уже не остановить, и я сжимаю их в руке.

Пока ужинали, погода сменилась, пришел снежный фронт. Еще не метель, но непрекращающийся снегопад, после которого утром придется избавляться от сугробов.

Изнутри все тело переполняют энергия и жар.

Оливье перед уходом засунул найденную карту за пазуху куртки и застегнул молнию на груди.

Каз оборачивается. Поймав ее взгляд, я улыбаюсь и с бешено стучащим сердцем выхожу из ее дома.

Друзья пожелали Кларе спокойной ночи и двинулись сквозь снеговерть по одной из прочищенных на деревенском лугу тропинок, утопая в свежевыпавшем снеге. Габри следовал за Рут, неся за пазухой Розу.

— Ты сама как гагачье одеяло, да? — шептал он Розе в ушко, или в то, что считал утиным ухом. — И оно такое тяжелое — неудивительно, что вы, утки, ходите вперевалку.

Идя следом, Мирна прошептала Рейн-Мари:

— Всегда мечтала о мужике с большой уткой[1].

Рейн-Мари прыснула и тут же уткнулась носом в спину Армана, который внезапно остановился на пересечении тропинок, повороте к дому Мирны с мансардой над книжным магазином.

Они пожелали друг другу доброй ночи, но Арман продолжал стоять как вкопанный, уставившись на сосны с раскачивающимися от ветра рождественскими огоньками. Анри замер рядом, следя за хозяином и виляя хвостом в ожидании, что ему бросят снежок.

Рейн-Мари не стала обманывать ожидания овчарки, и пес с головой нырнул в сугроб.

— Пошли, — Рейн-Мари взяла мужа под руку. — Уже поздно, и холодно, и ты стал похож на снеговика. Посмотришь на сосны из окна гостиной.

Дойдя до тропинки к собственному дому, они расстались с остальными, но тут Арман снова притормозил.

— Оливье! — прокричал он в темноту и побежал обратно. — Могу я на время взять карту?

— Конечно. А что такое?

— Просто хочу кое-что проверить.

Оливье вынул карту из-под куртки.

— Merci, — поблагодарил его Арман. — Bonne nuit.

Рейн-Мари и Анри ждали его возвращения, невдалеке Габри медленно вёл Рут и Розу домой. Уже стоя на собственной тропинке, Рут повернулась и посмотрела на Армана. В свете фонаря над крыльцом она выглядела довольной.

— Ты спрашивал, зачем нарисовали эту карту? — прокричала она ему вслед. — Не лучше ли спросить, зачем её спрятали в стену?

Глава 4

* * *

На следующее утро Гамаш позвонил Жану-Ги и предложил пост своего заместителя в Академии.

Айла

— Я уже наточил свой карандаш, патрон, — ответил Жан-Ги. — Приготовил блокнот и зарядил свежими пулями пистолет.

Я возвращаюсь мыслями к тому лету и прокручиваю в голове все события, будто раскладываю по полочкам коллекцию камушков. Как я дошла до такого? Как все произошло? Когда наша с Сарой дружба дала трещину?

Помню вечернюю пробежку, на которой пришлось отбиваться от комаров, выпитую не в том домике бутылку вина, помню резкие слова, сказанные на террасе у дома Сары, и сорванный со стены снимок. Неужели с этого все и началось?

— Не представляешь, каково мне, — сказала Гамаш. — Я поговорил с шефом-инспектором Лакост. Изабель отпустит тебя на семестр. И это пока всё, что у нас есть.

Нет, все изменилось за несколько лет до этого. Копаясь в зыбком песке под грозовым небом, я замираю при мысли о лодке, на борту которой на берег вернулся лишь один мальчик – один из двоих.

— Ладно, — заговорил Жан-Ги уже без доли юмора в голосе. — Сегодня днем я подъеду в Три Сосны и мы обсудим твои планы.

Добравшись до Гамашей и отряхнув снег с шапки и пальто, Жан-Ги обнаружил тестя в кабинете. Приготовив себе кофе, Бовуар присоединился к Арману. Вместо работы над учебной программой, чтением резюме сотрудников или, на крайний случай, кадетов, тот склонялся над старой картой.

Вот оно. Вот начало всему.

Наверное, это было неизбежно. Как оправиться после такого? Дружбу уже не восстановишь.

— Почему ты так долго тянул с предложением мне должности?

А ведь когда-то Сара была для меня всем. Моей семьей, моей родной душой. Тогда я думала, что нас ничто не разлучит.

Сняв очки, Гамаш посмотрел на младшего товарища.



— Я знал, что ты согласишься, а я совсем не уверен, что подобным предложением оказываю тебе услугу. В Академии бардак, Жан-Ги. А у тебя твоя собственная карьера. Не думаю, что став моим заместителем в Академии, ты сильно продвинешься по карьерной лестнице.

Лето 1997 года

— Ты полагаешь, я так уж заинтересован в продвижении, патрон? — в голосе Бовуара послышалось раздражение. — Так плохо меня знаешь?

— Просто я очень беспокоюсь за тебя.

Прижавшись коленями к металлическому каркасу больничной койки, я держала маму за руку. Было страшно: меня пугал запах увядания в душной палате, пугали мамины костлявые пальцы, на которых раньше блестели кольца, пугали ее истонченные веки, глаза, не открывавшиеся уже два дня, пугало водянистое дыхание, волной прокатывающееся по ее телу. Хотелось заткнуть уши и бежать. Куда угодно, лишь бы не оставаться в палате, наблюдая, как умирает моя мать.

Бовуар глубоко вдохнул и выдохнул досаду

Я не готова.

— Зачем тогда вообще сделал это предложение?

Какой была наша жизнь? Лежа на выцветшем ковре у камина, я читала книги, а мама сидела в деревянном кресле-качалке. Вместе мы собирали бузину и делали из нее сладкий ликер, который хранился в стеклянных бутылках в кладовой. Десятки незнакомцев приходили к маме на рейки и рефлексологию. В доме пахло лавандой, шиповником и цветками апельсина. Всегда слышался смех.

— Мне нужна помощь. Нужен ты. Один я не справлюсь. Мне нужен кто-то, кому я смогу полностью довериться. И потом, если я облажаюсь, то мне нужен козел отпущения.

Рак – коварный воришка. За четыре месяца он украл у мамы почти все: она обессилела, не могла ходить и больше не пела песни. Она постепенно угасала, и в итоге от нее осталась лишь тень. Я понимала: воришка не успокоится, пока не заберет с собой и это жалкое подобие мамы, только я все равно не была готова отпустить ее.

Жан-Ги расхохотался.

Крепко сжимая ее руку, я молча умоляла: «Мне всего девятнадцать, мама. Не покидай меня. Прошу…»

— Всегда рад помочь, — он посмотрела на карту на столе. — Что у нас тут? Карта сокровищ?

Но она ушла.

— Нет, но в ней какая-то тайна, — Гамаш протянул карту Жан-Ги. — Посмотри сам, может, заметишь что-нибудь странное.

Ускользнула, хотя все это время я не выпускала ее руку.

Ночная медсестра с короткими черными волосами слегка сдвинула шторку. Может, она уже научилась по лицу отличать живых от мертвых, а может, аппараты затихли, и настала сопутствующая смерти тишина. Сестра тихо подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Надеюсь, ответ тебе самому известен. Это какой-то тест? Если я разгадаю загадку, работа моя?

– Держись, детка. Все будет хорошо.

— Подобная работа вряд ли может считаться наградой.

Я не могла пошевелиться и по-прежнему молча держала маму за руку.

Махнув рукой, Гамаш оставил Жана-Ги в кабинете наедине со старой потрепанной вещицей, заметив напоследок:

Зажмурившись, я сжала ее ладонь еще сильнее, но пальцы уже были холодными.

— Теперь это твоя работа, нравится тебе или нет.



Чуть позже, Жан-Ги присоединился к Гамашу и Рейн-Мари в гостиной лишь для того, чтобы повстречать там еще одно старое и потрепанное существо.

В день похорон я стояла в прихожей и смотрела, как люди топчут наши ковры, пачкают наши бокалы и оставляют запах духов и лосьона после бритья в нашем доме, будто стирают последние следы того, что мама здесь когда-то жила.

— Ну, остолоп, я слышала, Клюзо наконец-то предложил тебе стать его замом, — поприветствовала его Рут. — Всегда знала — ты рожден быть вторым номером.

Протиснувшись сквозь группу ее подруг с йоги, я вошла на кухню. Где же Сара? После смерти мамы она ночевала у меня. Укрывшись одеялами, мы сидели в саду на покрывшихся плесенью подвесных креслах, курили и болтали. Мы с мамой всегда жили вдвоем; с братьями или сестрами горе не разделишь – у меня их не было, а отец, шеф-повар из Шотландии, с которым она познакомилась в отпуске, не желал принимать участия в моем воспитании. Так что Сара стала для меня всем. В ее присутствии мне было легче, ведь Сара тоже любила мою маму. Она примеряла вместе с нами парики, вставая перед зеркалом в смешные позы, искусно повязывала яркие шарфы маме на шею, чтобы скрыть опухоли, подкрашивала ее щеки румянами перед походом к врачу. Мама называла ее «Солнышко Сара».

— Мадам Зардо, — Жан-Ги постарался, чтобы ее имя прозвучала как имя викторианского медиума. — Вообще-то он попросил меня, а я согласился.

Вот она, улыбаясь, разносит напитки и благодарит всех за то, что пришли – мне на это не хватило духу. Заметив меня, она похлопала ладонью по карману брюк, в котором, судя по прямоугольным очертаниям предмета, лежала пачка сигарет, и показала в сторону сада. Покурить на улице. То, что нужно.

Я пошла через гостиную к выходу в сад, но вдруг заметила, как крупный мужчина с клочками седых волос на макушке сел в мамино кресло-качалку. Кресло протестующе заскрипело под его весом, а мужчина все равно начал раскачиваться, с каждым движением задевая стену спинкой. Он открыл рот, демонстрируя всем присутствующим свой розовый язык, и указательным пальцем выковырнул что-то из зубов. Потом облизнул палец и стал постукивать им по подлокотнику, оставляя на полированном дереве блестящие следы.

Бовуар уселся рядом с Рут на диван, и Роза тут же угнездилась у него на коленях.

Из моего горла вырвался полный ярости крик:

— Нашел что-нибудь? — спросил его Гамаш. — Что-нибудь странное?

– Нет! – Все резко замолчали и посмотрели в мою сторону. –  А ну слезай с маминого кресла!

— Вот. Три сосны, — Бовуар обвел кончиком пальца нарисованные деревья. — Три Сосны. На остальных картах этой деревни нет, а на этой есть.

Седовласый мужчина перепугался. Брови и уголки рта опустились. Он неуверенно встал, рассыпаясь в извинениях. Его взгляд заметался по гостиной, как бы говоря: «Помогите же мне».

Он постучал пальцем по трем игривым соснам. И тут же еще одна вещь стала очевидна: все нарисованные пути, дорожки и тропинки вели сюда. Они проходили сквозь другие населенные пункты, но все, как одна, заканчивались у трех сосен.

Кто-то взял меня под руку. Сара, бледная и встревоженная.

Арман кивнул — острый ум Жана-Ги сумел вычленить из общей массы нарисованного на карте самое необычное. Это была не карта Трех Сосен. Эта карта рассказывала, как сюда попасть.

– Айла?

— Как странно, — прошептала Рейн-Мари.

Изнутри что-то ужасно давило на грудь.

— На самом деле странно не то, что деревня есть на этой карте, — заметил Жан-Ги. — А то, что ее нет ни на какой другой из карт. Даже на официальной карте Квебека. Почему бы это? Почему деревня пропала?

– Мне… мне лучше… уйти отсюда.

– Хорошо, – сказала Сара. – Иди.

— Damnatio memoriae, — проговорила Рейн-Мари.

Я бросилась из гостиной в коридор и выбежала через заднюю дверь, ощутив прохладный воздух и застучав в такт сердцу красными туфлями по мокрому тротуару.

— Pardon? — посмотрел на нее зять.



— С этой фразой я сталкивалась лишь однажды, — стала объяснять Рейн-Мари. — Когда разбирала кое-какие старые документы. Фраза настолько необычная, что я ее запомнила. Дело, конечно же, в её парадоксальности.

Пляжные домики тихо ютились на отдаленной отмели, пастельными тонами смягчая темное грозное небо. Когда к причалу подошел паром, я ни на секунду не задумалась о брошенных гостях и даже о Саре, вынужденной ждать, пока все разойдутся, – я просто взяла и села на борт. Через несколько минут я уже стояла на отмели, омываемой беспокойным серым морем. По щекам текли слезы, капая с подбородка на платье. Я не взяла пальто, даже кардиган не накинула, и теперь ветер пронзал меня до самых костей. Дрожа одновременно от холода и всхлипываний, я обхватила себя руками и смотрела в лицо начинающемуся дождю, уверенная, что выдержу это испытание – стану танцевать, несмотря на холод и обжигающее меня изнутри горе. Однако мрачный романтизм этой затеи быстро угас, и я поспешила спрятаться под наклонным навесом одного из пляжных домиков.

Они смотрели на Рейн-Мари, не улавливая, в чем парадокс.

Пережидая дождь, я заметила в окне написанное выцветшими чернилами объявление: «Продается».

— Damnatio memoriae означает «проклятие памяти», — перевела та. — То есть что-то не просто забыто, а стёрто, изгнано из памяти.

Когда-то дом был выкрашен в ярко-голубой цвет, но со временем краска облезла. Дерево кое-где сгнило, а терраса, на которой я стояла, по углам покрылась плесенью. Сквозь щели в деревянном настиле проросла трава.

Вчетвером они уставились на первую и единственную карту, изображавшую их маленькое сообщество, их деревеньку, какой та была, пока её не стерли, не изгнали со всех карт.

Жалюзи были опущены не до конца, и я прижалась лицом к влажному стеклу, заглядывая внутрь. Комнатку загромоздили шезлонги, решетка для барбекю и ветровой заслон. Выгоревший на солнце диван был завален узорчатыми подушками. На полке, сделанной из вынесенного на берег бревна, остались следы засохшего воска. В дальнем углу домика виднелась небольшая кухонная зона с древней газовой духовкой. Над стойкой с приправами столетней давности на крючках висели кружки. Несочетающиеся цвета и узоры напомнили о мамином бунгало, и я поняла, что хочу этот домик.

Хочу больше всего на свете.

Он станет отличным уединенным местом для отдыха. Отсюда можно любоваться надвигающимся штормом. Здесь я смогу восстановиться и начать все сначала.

Отмель окутала меня ревом моря и свежим солоноватым дыханием.

В тот момент я была уверена, что это верное решение. Я приобрела домик на деньги, вырученные от продажи маминого бунгало, хотя все уверяли, что вкладывать наследство в хижину на пляже – просто безумие. «Лучше бы купила кирпичный дом!» Но в девятнадцать лет мне было не до выплат по ипотеке. Мне нужны были только море и свобода. Я хотела все делать по-своему.

Летом буду жить в пляжном домике, а с наступлением холодов сниму коттедж – выйдет недорого, ведь зимой, когда разъезжаются отдыхающие, они все равно пустуют.

Глава 6

Чем не план?

– Дерзай! – поддержала меня Сара. Мы заказали китайскую еду и сидели на полу бунгало в окружении коробок – собрали кучу вещей для благотворительных магазинов. – Твоя мама наверняка бы одобрила.

Амелия Шоке, скрестив руки на груди, откинулась на спинку стула. Убедившись, что рукава униформы достаточно высоко задраны, чтобы татуировки представали всеобщему обзору, она стала играть сережкой в проколотом языке, гоняя ее вверх-вниз, вверх-вниз — демонстрировала скуку.

Я кивнула в ответ, ведь Сара была права.

Отложив тарелку, она обняла меня и прижала к себе.

Потом сползла на стуле еще ниже и стала изучать окружающую обстановку. Это она умела лучше всего — ни в чём не участвовать, но всегда пристально наблюдать.

– Все изменится, Айла. Этот домик станет для тебя началом новой жизни.

Сара и здесь не ошиблась.

В данный момент она наблюдала за мужчиной в передней часть классной комнаты. Он был крупным, но не толстым. Скорее, плотный, решила она для себя. Основательный. Достаточно старый, чтобы годиться ей в отцы, хотя ее настоящий отец гораздо старше.

Профессор был облачен в пиджак с галстуком и фланелевые брюки. Аккуратный, но не ханжа.

Глава 5

Сара

Опрятный.

С первокурсниками он говорил совсем не менторским тоном, как большинство других профессоров. Так он выражал свою позицию — студенты вольны принимать или не принимать сказанное им. Это их выбор.

День первый, 18:00

Она снова брякнула сережкой об зубы — девушка спереди оглянулась и кинула на нее уничижительный взгляд.

Я наливаю себе бокал вина. Тиканье часов лишь подчеркивает тишину в доме. Джейкоба все нет. Тревога внутри меня становится все настойчивее, будто гость, которого никто не хочет слушать.

Амелия фыркнула и расплылась в улыбке. Девушка вернулась к своим записям, без сомнения фиксируя за профессором каждое слово.

Звенит мобильный на кухне – пришло сообщение. Я хватаю телефон и тыкаю в экран, но это не от сына, а от подруги. Приглашает на юбилей, ей скоро сорок. Даже не дочитав до конца, я переключаюсь на список звонков и вижу, что набирала Джейкобу уже с десяток раз – а в ответ неизменно слышала все то же автоматическое сообщение.

За неделю, с начала семестра, Амелия написала в своем новеньком блокноте всего несколько предложений. По правде говоря, её до сих пор удивлял сам факт, что её вообще приняли в Академию.

Я осушаю бокал и наливаю еще. Надо бы пить помедленнее.

Она появилась здесь в первый день и ждала, что ее выгонят. Скажут, что это чья-то ошибка, и ей тут не место. Но её всё не гнали, и тогда она стала ждать, что ее попросят избавиться от пирсинга. Не только от сережки в языке, но и от тех сережек, что в носу, в губе, на брови, в щеке. От многочисленных колечек в ухе. Узнай кто о других сережках, невидимых, незамедлительно заставил бы избавиться и от них.

Весь день я провела в надежде, что вот-вот Джейкоб заявится домой, но сейчас уже шесть вечера. Страх в груди растет, ведь я уже сутки не видела сына. Он не ночевал у Люка после вечеринки, у Каз его тоже не было. В наш основной дом Джейкоб тоже не мог вернуться, ведь на лето он сдан в аренду.

Я звоню Нику.

За несколько недель до начала учебы она ожидала письма, где говорилось бы о неприемлемости татуировок и яркой окраски волос.

Но получила она лишь конверт со списком литературы и пакет.

Когда посылку вручили, Амелия затворила дверь своего номера в меблированных комнатах, и, прочитав письмо, вскрыла пакет.

Внутри лежала аккуратно свернутая униформа. Новая, не ношенная. Амелия прижала ее к лицу и вдохнула.

Форма пахла хлопком и картоном, была свежей и чистой. И неожиданно мягкой.

Тут была даже кепочка с эмблемой Академии Сюртэ и несколькими словами на латыни.

Velut arbor aevo.

Размышляя о значении этих слова, Амелия осторожно опустила кепку на свою черную, стриженные под ёжик макушку, потом сдвинула чуть набок. Нет, она конечно знала перевод, но что под словами подразумевалось?

Девушка быстро разделась и примерила униформу. Та была ей впору. Амелия с опаской посмотрела в зеркало. Ее взору предстала молодая женщина, живущая в совершенно другом мире, отличном от того, в котором обитала Амелия. Мир этот мог бы принадлежать ей, Амелии, если бы однажды та шагнула вправо, а не влево. Или наоборот.

Может, ей где-то надо было промолчать, а она заговорила. Или, может, открыла не ту дверь.

Она могла бы стать девушкой из отражения. Яркой, аккуратненькой и улыбчивой. Но она ею не стала.

Амелия стянула кепку с головы и бросив ее на кровать. Она услышала шаги за дверью и припала к замочной скважине.

Раздался резкий стук в дверь, послышался слащавый голос:

— Просто хочу убедиться, что посылка до тебя дошла, ma belle.

— Иди на х**!

Наступила пауза, за которой последовали удаляющиеся шаги и хихиканье.

Она вспомнила первый вечер в этом пансионе — дверь ее номера внезапно распахнулась и внутрь заглянула хозяйка. Амелия едва успела сунуть под кровать то, что держала в руке. Но не настолько быстро, чтобы не возбудить интерес расплывшейся, пахнущей сигаретным дымом, пивом и потом квартирной хозяйки.

— Я услышала шум, и подумала, что тебя тошнит, ma petite, — объяснила хозяйка свое появление. В комнату вплыла вонь застарелой мочи, пропитавшей ковер в коридоре за ее спиной.

Маленькие глазки шарили по комнате.

Амелия захлопнула дверью перед самым хозяйкиным носом, толстым и красным от прожилок на рябом лице с пухлыми потрескавшимися губами и бегающими хитрыми глазками.

С тех пор Амелия старалась замкнуть дверной замок сразу, как только входила к себе в комнату или выходила из нее, даже если это были короткие пробежки вниз по коридору до туалета или душа.

Хозяйку Амелия презирала. Причина была ясна. Как только Амелия вошла в эти двери, её накрыло необоримое предчувствие, что она никогда не покинет этих стен.

Хозяйка была Амелией, а Амелия была хозяйкой.

Девушка подозревала, что та когда-то тоже была молодой, стройной девушкой из провинции, приехавшей в Монреаль в поисках работы. В одной руке диплом машинистки, в другой маленький чемоданчик.

Она временно сняла здесь комнату, не подозревая, что пересекла черту, за которой нет пути назад.

Она никогда не выберется отсюда, тут и сгниет.

Амелии уготована та же судьба. Начало этому положено.

После четырех месяцев бесплодных поисков любой низкооплачиваемой работы, Амелия начала присматриваться к ремеслу минетчиц на Рю Сент-Катрин. Пока наконец не приняла из рук хозяйки протянутое ей ведро уборщицы.

Это и стало ее работой — мытье туалетов, уборка в душевых, чистка сливных отверстий от скользких волос и другие подобные вещи.

Однажды ночью, сидя на корточках в мужском душе, она рыдала, а слезы стекали в сливное отверстие. Амелии казалось, что от жизни она получила все, что заслужила. Ей двадцать лет, и всё хорошее позади.

Она стала оглушать себя наркотой, получая ее у неряшливого мужика в коридоре в обмен на миньеты. Она когда-то клялась себе не опускаться столь низко, а теперь не могла даже представить, как низко пала, и достигла ли дна.

Очень долго она справлялась с искушением попробовать крэк или героин, но лишь потому, что не имела денег на их покупку, а выполнять работу, требуемую взамен, была пока не готова.

Но, в конце концов, желание уйти от реальности смело все барьеры. Травка больше не приносила облегчения. И в качестве последнего акта самоуважения — хотя Амелия осознавала, насколько это нелепо — после душа, перед выходом из дома, она надела чистое белье. Точка невозврата была прямо перед ней. И она пересекла этот рубеж, за которым пахнет мылом и детской присыпкой, хотя предполагала, что вонь застарелой урины будет неизменно ее преследовать, как рудиментарный хвост.

Она спустилась по лестнице, которую только что отмывала.

Лестница стала гораздо чище с момента ее вселения. Как и туалеты, душевые кабинки, коврики. Кое-кто из постояльцев это заметил и начал самостоятельно поддерживать чистоту.

И все же это предприятие с самого начала было обречено на провал. Основная мерзость, та, которую никогда не отмоешь, была не снаружи. Процесс гниения протекал глубоко внутри.

— Куда направилась? — сквозь приоткрытую дверь прокричала ей квартирная хозяйка.

— Не твое собачье дело, — ответила ей Амелия.

— Только не сглатывай, — захихикав, напутствовала ее хозяйка, широко раскинув потные ноги на своем барколонгире. — Ну, ты и сама в курсе, малышка.

Телевизор в комнате хозяйки был включен, там передавали репортаж об убийстве в деревне южнее Монреаля. Сначала обнаружили тело ребенка, приняв это за несчастный случай, а теперь поняли, что это убийство. А потом последовала и вторая смерть.

Амелия замерла, и сквозь щель в двери стала смотреть. На экране брали интервью у молоденькой женщины — главе убойного отдела Сюртэ Квебека.

Амелия шагнула ближе.

Женщина была мило одета — ней была юбка, голубой топ и драпированный жакет. Ни тени мужеподобия. Очень женственная стрижка. Практично, при этом очень привлекательно. Просто.

Картину дополняли полицейский значок на груди и кобура на бедре.

Муж берет трубку, слышится какой-то шум – наверное, едет в машине с открытыми окнами.

За спиной женщины уважительно топтались крупные мужчины в полицейской форме.

Квартирная хозяйка развернулась к Амелии, ее голые ляжки скрипнули по искусственной коже кресла.

– Ты за рулем?

— Как думаешь, что она сделала, чтобы получить эту работу?

– Да, только что выехал из Бристоля.

Пухлые губы блестели слюной, а хохот преследовал Амелиею до конца коридора.

Зажужжали электрические стеклоподъемники.

– Встреча длилась так долго?

В ту ночь Амелия нашла ответ на этот вопрос. Но не на Рю Сент-Катрин, в квартире своего единственного друга, гея из той же самой деревни, что и она. В Монреаль он прибыл год назад и теперь танцевал в мужском стрип-клубе. То была хорошая работа и он мог себе позволить свою квартирку.

– Да, – отвечает Ник, и по его тону не поймешь, хорошо все прошло или не очень.

— Чем, к хренам, ты занята?! — потребовал он ответа, протягивая ей косяк и устраиваясь рядом, пока она стучала по клавишам его ноутбука. — Ты гуглишь полицейских?

Наверняка он сейчас в рубашке и галстуке, пиджак лежит на заднем сиденье. Верхняя пуговица расстегнута, рукава закатаны. Ник оставит машину на причале, а сам сядет на паром до отмели. Ему нравится эта пересадка – по словам Ника, это помогает выбросить работу из головы и настроиться на спокойный домашний вечер. Я с гордостью смотрю на него, идущего по пляжу в деловом костюме, когда все остальные бегают в шортах и шлепанцах.

Амелия не отвечала.

Раньше летом мы ездили туда-сюда, разрываясь на два дома, но последние пару лет сдаем на три жарких месяца наше основное жилище и перебираемся на отмель. Конечно, приходится каждый раз убирать все вещи из шкафов и запирать наше добро в гараже, а это работа не из легких. Джейкоб считает, что мы просто хотим провести побольше времени в пляжном доме, хотя в действительности нам не помешают лишние деньги.

К моменту возвращения домой у нее была стопка бумаги — условия поступления в различные полицейские школы. На следующий день, после ежедневной уборки, она села писать письма. К каждому приложила резюме.

Я сразу говорю про Джейкоба.

Конечно, резюме были не во всём точны.

– Может, мне не стоит волноваться, но Джейкоб не ночевал дома, и его до сих пор нет. – Мои слова звучат резче, чем хотелось бы.

— Да никогда они тебя не примут, — уверял ее приятель. — Глянь на себя. Ты ж по ту сторону тюремной решетки. Таких как ты, они обычно арестовывают.

Ник не устает повторять, что сыну нужно больше свободы. Он и сейчас хочет сказать, что я душу Джейкоба своим вниманием, только вслух этого не произносит.

То была правда, и они оба дружно посмеялись. Но в отличие от своего приятеля, Амелия тешила себя надеждой, что сможет перебраться на другую сторону. Когда-нибудь стать такой же, в симпатичном костюме и с чистой головой. И с большими мужиками позади, не пялящимися на ее зад, а ожидающими ее приказов.

– До сих пор? – удивленно переспрашивает Ник. – И где же он?

Может быть, ей удастся когда-нибудь заполучить власть. И пистолет.

– Понятия не имею. Ушел на вечеринку к Люку, но там не остался. У Каз тоже не ночевал, я проверяла.

А потом пошли отказы. Первым ей отказал полицейский колледж Монреаля. Затем колледж полиции Шербрука. Колледж городской полиции Квебека. И даже крохотный частный колледж, наверное, учрежденный в каком-нибудь амбаре в Ривьер-дю-Лу, отказался принять ее в свои ряды.

– Не похоже на него.

А Академия Сюртэ вообще не посчитала нужным ответить.

Амелия вернулась к помывке полов, к очистке сливных отверстий. Одной стылой ночью обнаружила себя на Сент-Катрин. И там, за углом стрип-клуба, она совершила все те вещи, которые клялась себе никогда не совершать. И ещё кое-что похуже.

– Знаю.

На вырученные деньги купила кокаин. А потом героин.

Я пока не рассказываю о нашей с Джейкобом ссоре, а вместо этого добавляю:

За два дня у нее случилось два прихода. Это испугало ее, но цель была не в получении удовольствия. Целью было прекращение боли.

– Кажется, они с Каз поругались.

Еще разок, и не будет пути назад. Нет места, куда бы она могла вернуться, так или иначе. Пути вперед тоже нет.

– А, вон оно что, – говорит Ник, как будто это все объясняет. – Ему просто нужно выпустить пар и зализать раны. Придет, как только проголодается.

Мне безумно хочется верить, что Ник прав. Но перед уходом Джейкоб посмотрел на меня с такой злостью, а потом с силой хлопнул дверью…

А потом, с первым снегом, пришло письмо.



Академия Сюртэ приглашала ее на первый семестр. И приписка, что Амелия будет получать стипендию. За знание латыни.

Я достаю из кармана сережки Каз в виде морских коньков. Вблизи они смотрятся дешево, к тому же кое-где почернели, а одна из застежек золотая – видимо, от другого украшения. Интересно, Каз вообще заметит пропажу?

Я бы их примерила, будь у меня проколоты уши. Я подношу серьги к свету и представляю, как в этот момент заходит Джейкоб. Что я ему скажу? На смену беспокойству приходит чувство стыда. Я подхожу к шкафчикам и, положив серьги в мешочек, засовываю их в дальний угол ящика, стараясь при этом не думать о его содержимом.

Всё было оплачено.

Потом достаю три картофелины для запекания, себе выбираю поменьше. Обмываю, протыкаю в нескольких местах, солю и кладу в духовку. Еще я приготовила мясо в остром соусе, любимое блюдо Ника и Джейкоба. Остается надеяться, что к ужину мы будем за столом в полном составе.

— Futuis me, — пробормотала она, сидя на краю своей кровати, сжимая письмо и уставившись взглядом в пространство.

Я выхожу на улицу с бокалом вина. Вечер теплый, немного ветрено. Уложив детей спать, родители выносят на пляж кресла, пьют и болтают, а сонные тени от домиков тянутся к воде. Наши хорошие друзья Джо и Бинкс из ветхого зеленого домика по соседству с Айлой уселись вокруг барбекю, подкладывая веток в огонь. Вид у них подавленный – наверное, уже скучают по своим любимым внукам, которые вчера уехали домой, погостив неделю. Лоррейн, недавно купившая дом на отмели, сидит между Джо и Бинкс с сигаретой во рту и наклоняется к огню, чтобы прикурить. Говорит, для нее это вроде «летнего угощения» – Лоррейн покупает всего одну пачку и растягивает ее на весь сезон.

Она опустила письмо в карман и не расставалась с ним, пока чистила и мыла. Не решалась перечитать, боясь, что всё неправильно поняла. Наконец, в мужской душевой, она перечитала послание и, упав на колени, заплакала, а слёзы её текли в сливное отверстие.

При виде янтарного кончика сигареты, тлеющего в сумерках, я понимаю, что тоже хочу покурить. Я бросила, узнав, что беременна Джейкобом, а после его рождения лишь изредка баловалась на пару с Айлой и прижимала сигарету к губам, как тайную сладость. Ник бурно протестовал, застукав нас, хотя на самом деле ему нравится вот так вспоминать молодость. В этом вся прелесть старых друзей – они не дают забыть, кем ты был раньше.

* * *

Какой была я в возрасте Джейкоба? В семнадцать я носила серебристые туфли на платформе и рисовала стрелки на глазах. Я точно не была близка со своей матерью. Все свободное время я проводила с Айлой.

Как-то вечером мы, семнадцатилетние, поехали на велосипедах в город, прихватив с собой поддельные удостоверения. Нас пустили в клуб, под который переоборудовали заброшенную церковь, и мы несколько часов подряд танцевали. Из двух колонок гремела музыка, наши тела двигались в такт, платья прилипали к вспотевшим спинам.

И вот конец января. Она здесь. Играет сережкой в языке, скрестив на груди руки, и наблюдает за профессором из-под полуопущенных ресниц. Симулирует скуку, а сама внимает каждому слову. Каждому слову и каждому жесту.

Айла вытащила что-то из кармана и с горящими глазами раскрыла передо мной ладонь. Я посмотрела на нее и улыбнулась. Мы положили по золотистой таблетке на кончик языка и проглотили.

Шустрый парень по соседству, с ярко-рыжими волосами и такой гомосексуальной энергией, что даже классная доска это почувствует, цыкает на нее.

Ритм ускорился. Кровь стучала в горле.

— Хочешь такую же сережку? — подначивает она его на английском.

Танцуя с парнем, который коленом раздвинул мне ноги, я запрокинула голову и рассмеялась. Айла подпрыгивала, ее длинные волосы разлетались в стороны. Пульсирующий свет разбивал наши движения на сотни отдельных кусочков.

Когда он поворачивается к ней, красный как рак, Амелия задумывается: чего он стесняется больше — того, что он гей или что он англо.

Прошло немало времени, прежде чем мы вывалились на улицу. Сердце едва не выскакивало из груди, голова шла кругом. Мы протиснулись в лавку с кебабами и стали смотреть, как крутится освещенное яркими лампами мясо, а потом, сняв туфли, устроились с едой прямо на тротуаре. Губы были в майонезе. Мы поели, выбросили обертки в мусорку и пошли к своим велосипедам, держась за руки и покачивая бедрами.

Парень ей нравится. Он такой необычный, хотя изо всех сил старается быть как все.

Мы побросали туфли в корзины и помчали вперед сквозь ночь, быстро крутя педали загорелыми ногами. Платье развевалось на ветру. Я въехала на холм и, тяжело дыша, застыла на вершине рядом с Айлой.

Вперед уходила темная дорога. Наклонившись, мы набрали скорость и помчались, ловя момент. Ветер трепал волосы. Ни отражателей, ни шлемов; голые ноги в паре сантиметров от асфальта. Айла улеглась на руль и с визгом вытянула ноги. Я тоже убрала свои ноги с педалей и выставила их в стороны.

— Туда смотри, — кивает она ему в сторону доски, чем злит еще больше.

С неба падали звезды.

Курс вел глава Академии собственной персоной, и было до сих пор не совсем ясно, о чем вообще этот курс. Очевидным было лишь, что это нечто малоприменимое на практике. Оружия в руках они пока не держали, хотя коммандер Гамаш несколько раз коснулся темы «прицельного слова».

Вместе мы были свободными. Храбрыми. Непобедимыми.

«Когда-то и я была молодой, – сказала бы я Джейкобу. – Не такой, как сейчас».

— Я не чувствую, как прицельное слово бьет, — отвечал он на вопросы студентов о получении ими оружия. Голос профессора звучал глубоко и спокойно. — Мягкой пулею входит в тело моё.

А еще добавила бы: «Я люблю тебя. Мне жаль. Я совершила ошибку».

Он улыбнулся им, а потом повернулся и написал фразу на доске.

Прости меня.



Так было в первый день. И ежедневно он писал на доске новую фразу, стирая предыдущую. Кроме той, первой. Эта фраза оставалась на самом верху доски, она и сейчас была там.

– Джейкоба все нет? – с порога спрашивает Ник.

Этот седеющий человек с задумчивым взглядом даже не предполагает, что цитирует стихотворение ее, Амелии, любимого поэта.

Я качаю головой.

Меня повесили за то, что я жила одна,

Ник подходит ко мне – сейчас быстро поцелует в щеку. Не помню, когда мы перестали целовать друг друга в губы, но мне этого не хватает. Когда он наклоняется, я подставляю для поцелуя губы. Мы бьемся подбородками, как неуклюжие подростки, и Ник смотрит на меня с легким удивлением.

За синий взор и смуглость кожи.

От него пахнет лосьоном после бритья и освежителем из машины. Осенью Нику исполнится сорок три, и, на мой взгляд, он отлично выглядит для своих лет: густые русые волосы, морщинки от улыбок, а не от хмурых взглядов. Ник достает из холодильника пиво и плюхается на диван.

Амелия помнила все стихотворение наизусть. Лёжа в постели, она вспоминала его. И когда долбанная квартирная хозяйка испугала ее, внезапно открыв дверь тогда, в первый вечер, Амелия спрятала книгу под кровать.

Я наливаю себе еще вина, но не сажусь.

Не еду, не наркотики, не какой-то украденный кошелек.

– Как прошла встреча? – интересуюсь я, хотя на самом деле хочу поговорить про Джейкоба.

Кое-что более ценное и опасное.

– Да вроде нормально. Господи, трудно сказать. Проторчали там весь день, но у них предложения еще от трех агентств. Наверное, будут смотреть по стоимости.

Книга стихов присоединилась к другим, спрятанным там же. К латыни и греческому, к книгам по философии и поэзии. Она самостоятельно изучала мертвые языки и запоминала стихи. В грязи, под хлопанье дверей и звуки секса, бормотания и крики других обитателей дома. Под шум канализации, брань и зловоние.

– Еще от трех? – Прежде Ник говорил, что у него в конкурентах только одна лондонская фирма. Он на удивление спокойно пожимает плечами.

Все стиралось поэзией.

– Когда будет известно точно?

– В пятницу.

О да, ещё за груди

И грушу сладкую, что в теле моем скрыта.

Сделав глоток вина, я меняю тему.