— Конечно. Вы же видите.
Бабушка обрадовалась: внучка в кои-то веки дома – и взялась по такому поводу печь оладушки… да только Андрюха помешал. Заявился без звонка, но с ворохом мимоз и свежих анекдотов. Уничтожил большую часть оладьев, разрумянился, повеселел – и ну над ее слоганами издеваться. Хмурит лоб, рвется, для солидности, нацепить на нос бабушкины очки, прокашливается, будто заправский лектор:
— Так, так… Гм… Не холодно?
Пансион мамареллы, привыкший к скотской разнузданности немцев и к шумному поведению галантных французов — был изумлен нашей сдержанностью; все поглядывали на нас с недоумением.
– Так, дословный перевод… «Печенье «Бэла» – самый полезный продукт десятилетия»… ну, это скучно. Пишите, Елизавета: «Кто печенье «Бэла» жрет, тот здоровеньким помрет». Готово?.. Так, следующий: «Порадуйте супругу новой машиной!» Господи, одна беда от этих жен. Ну ладно, запиши так: «Вся в слезах моя жена – тачку грохнула она!»
— Протанцуйте им, деточки, — скомандовала мамарелла. — Пусть посмотрят вашу тарантеллу.
Она взяла в руки бубен, и шесть женщин закружились, заплясали; откормленные торсы сотрясались от движений, и вообще, все это было крайне предосудительно.
…Отбыл Андрюха поздно, уже первые воробьи начали чирикать, а слоганы так и остались без нормального перевода. Лиза, вздыхая над крепким кофе и словарями, пыталась сделать хоть что-то – утреннюю консультацию с Железной Ленкой ведь не отменишь! И в итоге выполнила задание серединка на половинку: где подстрочный перевод дала, а где и Андрюшкины шуточки записала.
— Помпейские позы! — скомандовала мамарелла, уловив на нашем лице определенное выражение холодности и осуждения.
Но и помпейские позы не развеселили нас. Женщины становились в неприличные сладострастные позы с таким деловым, небрежным от частых повторений видом, как утомленный приказчик мануфактурного магазина к концу вечера показывает надоевшим покупательницам куски товара.
Елена Кирилловна – по случаю раннего утра особенно сухая и хмурая, – разумеется, пришла в ярость:
На сцену вдруг появился дожидавшийся где-то неподалеку Габриэль.
— О!.. А почему господа так скромно сидят? Почему они не приласкают этих красавиц? Смотрите, какие красоточки. Вот эта или эта… Или вот эта! Настоящая богиня. А эта! Красавица, а? Не нравится? Пошла вон. Тогда, может, эта? Украшение Неаполя, знаменитая красав… Не надо? Ну ты, лошадь, отойди, не мешайся тут. А вот эта… Что вы о ней скажете, синьоры?..
– «Духи «Октавия» – королевская вспышка для красавицы»?! Елизавета, вы хоть сами-то понимаете, что пишете?
Он с деланным восторгом хлопал женщину по плечам, трепал по щекам, отгонял равнодушно «первых красавиц» и «богинь», а красавицы и богини с таким же холодным видом шептались около нас, ожидая нашего одобрения и благосклонности.
– Понимаю, – отчаянно защищалась Лиза. – «Flash royal for pretty woman», как еще-то перевести? «Флэш» – по-русски вспышка, «рояль» – королевский, что неправильно-то?
— Пойдем! — сказал Сандерс.
— Что вы, синьоры! Куда? Неужели вам не нравится?!
– Вы, Елизавета, в казино когда-нибудь бывали? – вдруг спросила Кирилловна неожиданно жалостливым тоном.
— Не нравится? Мы в восторге! Это прямо что-то феерическое… Когда-нибудь после… гм… на днях… Мы уж, так сказать, к вам денька на три. А теперь — прощайте.
Мы, угрюмые, замкнутые, спускались по лестнице, а Габриэль вертелся около нас, юлил и заглядывал в наши лица, стараясь отгадать впечатление.
– Где?! – опешила Лиза.
— Видишь вот эту улицу? — обратился к нему Сандерс, — и вот эту улицу?.. Ты иди по этой, а мы по этой… И если ты еще к нам пристанешь — мы дадим тебе по хорошей зуботычине.
– Ясно, – вздохнула Железная Ленка. И объяснила: – «Флэш рояль» – это устойчивое словосочетание. Означает наивысшую выигрышную комбинацию в покере. Десять, валет, дама, король, туз одной масти. Оплачивается сто к одному. Странно, что вы не знаете таких элементарных вещей.
Он захныкал, завертелся, заскакал, но мы были непреклонны. Отношения были прерваны навсегда.
Я уверен, что настоящим неаполитанцам никогда бы в голову не пришло пойти на тарантеллу и «помпейские позы». Все это создано для туристов и ими же поддерживается. Для них же весь Неаполь принял облик какого-то громадного дома разврата.
Ну, Кирилловна! Ну, растоптала!
Пусть иностранец попробует пройтись в сумерки по Неаполю. Из-за каждого угла, из каждой подворотни, буквально на каждом шагу к нему подойдет гнусного вида незнакомец и тихо, но назойливо предложит «красивую синьору», «обольстительную синьору» или даже рогаццину (девочку).
– И часто вам, Елена Кирилловна, «флэш рояли» выпадают? – не удержалась Лиза. – Каждый раз, наверно, как казино посещаете?
Эти поставщики осаждали нас, как мухи варенье.
А про себя подумала: «Да в казино же этот, как его… фейсконтроль. И туда в таких бесформенных юбках определенно не пускают».
— Что такое?
Железная Елена оставила ее реплику без ответа.
— Синьоры… берусь показать вам одну прекрасную даму. Познакомлю даже… тут сейчас за углом. Пойдем…
– В общем, так, Лиза. Нужно все переделать. К завтрашнему дню. И пожалуйста, повнимательнее. Без «королевских вспышек».
— К ней? К даме? Явиться одетому по-дорожному — что вы! Это неудобно.
Снисходительная улыбка. Ненакрашенные губы презрительно сжаты, и на их фоне убогая белая кофточка (учителя-народники, наверно, в таких же ходили) кажется особенно блеклой.
— Ничего! Я ручаюсь вам — можно.
— Ну, что вы… И потом неловко же являться в чужой дом, не будучи знакомыми.
«А ведь Ник Никыч меня сегодня на горных лыжах кататься звал… – в отчаянии подумала Лиза. – А у Димки – флаерсы в новый рок-клуб…»
— Пустяки! С ней нечего — хи-хи — церемониться.
— Ну, вам-то нечего — вы, конечно, хорошо знакомы… По праву старой дружбы можете и без смокинга. А нам неудобно.
– Может быть, лучше послезавтра? Чтобы я успела как следует все проработать? – предложила Лиза.
— Но я вам ручаюсь…
— Милостивый государь! Мы знаем правила хорошего тона и не хотим делать бестактности. Мы уверены, что дама будет шокирована нашим бесцеремонным вторжением. Она примет нас за сумасшедших.
– Нет. Завтра в девять ноль-ноль, – отрезала неумолимая Кирилловна. – Задание на самом деле элементарное.
…Итальянский кафе-концерт — зрелище, полное интереса и разных неожиданностей.
И поцокала прочь – прямая, непреклонная, со смешным, заколотым примитивными шпильками пучком.
Действие происходит больше в публике, чем на сцене. Весь зал подпевает, притоптывает, вступает с певицей в разговоры, бешено аплодирует или бешено свищет.
Если певица не нравится — петь ей не дадут. Понравится — измучают повторениями.
Лиза не удержалась – показала ей вслед язык. И, вздыхая, полезла в сумочку за мобильником – отменять и горные лыжи, да, пожалуй, и ночной клуб.
У всех душа нараспашку. Подстерегают всякого удобного случая, чтобы выкинуть коленце, посмеяться или посмешить публику. Зал набит порохом, взрывающимся от малейшей искры.
На следующее утро – от целого дня за словарями она, кажется, сама иссохла! – Лиза снова спешила на встречу с Кирилловной. Настроения, конечно, никакого, глаза щиплет – даже бабушкины компрессы из спитого чая не помогли. Зато ученая дама – будто в нее по закону компенсации все Лизины силы перетекли – сегодня пребывала в благодушии. Один раз даже – верите, нет? – неохотно разомкнула неумолимые губы и похвалила:
Всякого вновь входящего зрителя сидящая публика приветствует единогласным доброжелательным:
– Ведь можете, когда захотите! Почему только так редко, а?
— А-а-а!..
Приветствуемый, гордый всеобщим вниманием, пробирается на свое место и через минуту присоединяет уже свой голос к новому приветствию:
Лиза тяжело вздохнула, пробормотала:
— А-а-а!
Выходит на сцену толстая немка… берет несколько хриплых нот.
– Так весна же, Елена Кирилловна…
Музыкальная публика этого не переносит:
– В смысле? – Удивленно вздергивает брови, мимолетно смотрит в окно, на дождь со снегом и хлесткий ветер.
— Баста. Баста!!
— Баста!!!
– Ну, все оживает, – попыталась объяснить Лиза. – Обновляется. Поэтому тяжело за учебниками сидеть. Хочется чего-то особенного. Нового. Хотя бы просто бродить по бульварам и ждать, пока выглянут подснежники. А вместо этого приходится в библиотеке торчать.
Немка, не смущаясь, тянет дальше.
И тогда гром невероятных по шуму и длительности аплодисментов обрушивается сверху, перекатывается и растет, как весенний гром.
И тут Кирилловна выдала, со смеху можно умереть:
Петь невозможно. Виден только раскрытый рот, растерянные глаза. Забракованная певица исчезает под гомерический свист.
– Во-первых, в Москве подснежники не растут. А во-вторых, разве диплом – это не новое? Не особенное? Тема у вас интересная, материала по ней много…
Когда мы покупали билеты, перед нами вынырнул Габриэль.
Лиза только вздохнула. Не объяснять же, что даже вчера, корпя над переводами слоганов, она то и дело поднимала глаза от словарей – и улетала. Куда-то вдаль, в неизведанное. Где пахнет магнолиями и морем, где небо – словно бархат, тканный золотом звезд. И где все мужчины, даже ее немудреные поклонники, Андрюшка, Димон и Ник Никыч, носят элегантные фраки и склоняются перед дамами в сдержанных поклонах.
— А-а, синьоры идут сюда! Сейчас, сейчас! Кассир! Выдайте этим хорошим господам билеты… Они желают иметь билеты. Это мои знакомые господа — дайте им лучшие билеты. Вот сдача. Вот билеты. Красивые красные билетики. Я вас тут подожду. Когда выйдете — поедем в одно местечко.
— Отстаньте, — сурово сказали мы. — Не смейте нас дожидаться — мы все равно не поедем с вами. Напрасно только потеряете время. И ни чентезима не получите и потеряете время.
– Или у вас, Лиза, несчастная любовь? – вдруг спросила Елена Кирилловна.
Вопрос прозвучал с нескрываемой иронией.
— О, добрые господа! Зачем вы обижаете Габриэля? Он бедный человек и подождет вас.
«Что бы ты понимала в любви!» – хмыкнула про себя Елизавета. И снова вздохнула и честно ответила:
Конечно, когда мы через три часа вышли — бедный человек ждал нас.
— Пройдемся, господа, — сказал Крысаков. — Прелестная ночь.
– Нет никакой любви. Просто постоянно тянет куда-то. И хочется чего-то… А чего именно – даже сформулировать не могу…
— Пожалуйте! — подкатил Габриэль. — Тут как раз четыре места. Я вас ждал.
Впрочем, тут же о своей откровенности пожалела, потому что Елена Кирилловна не преминула уколоть:
— Убирайся к дьяволу! Мы тебе сказали, что ты не нужен? Отъезжай! Мы хотим идти пешком…
– Да, формулируете вы пока еще плохо. Будьте добры, к следующему разу…
Мы зашагали по озаренному луной тротуару, а Габриэль шагом потянулся за нами.
Узкие улицы, еще сохранившие в каменных стенах и мостовой теплоту солнца, накалившего их днем — нежились и дремали под луной… И везде нам приходилось шагать через груды беспорядочно разметавшихся тел. Весь голодный, нищенский Неаполь спит на улицах… это красиво и жутко. Будто весь город, все дома вывернуты наизнанку.
И потянулся список – девять рекомендуемых книг, собрать и перевести еще не менее ста рекламных девизов и тезисы по первой главе наконец подготовить. В общем, весна точно пройдет мимо – за окном солнце и вольный ветер, а ты в библиотеках киснешь… Поскорее бы уж спихнуть этот диплом – и на работу пойти. Настоящей рекламой заниматься, а не по учебникам. Конечно, работа в рекламном бизнесе – тоже не сахар, но там хотя бы таких Железных Ленок нет. Придирчивых. Въедливых. В немодных, ниже колена, черных юбках.
Аршина два макарон днем и аршина два тротуарной плиты ночью — весь обиход оборванного гражданина прекрасной Италии. Господь Бог хорошо обеспечил этих бездельников…
…После консультации Лизу подхватил однокурсник и поклонник Димка. Шли по бульвару. Димон хвалился:
Странные жуткие улицы.
Какой-нибудь англичанин верхом на осле медленно пробирается среди этой беспорядочной гекатомбы спящих и пожирающих макароны тел, медленно пробирается, напоминая смешную пародию на Штуковскую картину «Бог войны».
– Я диплом уже, считай, сварганил. Вношу последние штрихи и авторский стиль.
— Зайдем в ресторан, господа. Закусим.
– Да ладно гнать, – усмехнулась Лиза.
Когда мы взбирались по лестнице ресторана, Габриэль крикнул:
— Я подожду вас, синьоры!
А то она не знает Димона – тот либо пиво пьет, либо в чатах заседает. Чаще совмещает оба дела одновременно.
— Убирайся к черту!
– Могу тебе по «мылу» скинуть, если не веришь, – обиделся Димка. – Стопроцентный диплом, на сто страниц, как в лучших домах.
— Синьоры только крикнут — и я уже тут как тут.
– Прикалываешься, – по-прежнему не верила Лиза. – Ты – и уже написал диплом?!
В итальянских ресторанах средней руки у нас своя линия поведения, выработанная общими усилиями хитроумного Сандерса и изобретательного Крысакова.
– Ну… не то чтобы я его, конечно, писал, – дал задний ход однокурсник. – Но в Интернете на мою тему пять дипломов имеется. Я их нашел. Скачал. И сделал, не побоюсь этого слова, гениальную компиляцию.
Дело в том, что рестораторы и слуги — невероятные бестии, жадные, трусливые, нахальные, только и помышляющие о том, как бы надуть бедного путешественника, подсунув ему вместо асти — помои, заменив заказанное кушанье отвратительным месивом и приписав к счету процентов пятьдесят.
– Ну и впарят тебе два балла за плагиат, – отрезала Лиза. – Думаешь, преподы в Интернет не ходят?
Поэтому мы, являясь в ресторан, с места в карьер подчеркиваем — с кем им придется иметь дело.
– Так у меня ж Федотыч! Грибок Федотыч, раритет факультета, – фыркнул Димка. – Ты представляешь его в Интернете?! Не помнишь, что ли, как он на лекции сказал, что компьютеры – порождение дьявола?! Я тогда и решил, что, сто пудов, к нему на диплом пойду…
— Почему на скатерти пятно? — яростно кричит Крысаков, свирепо вращая глазами. — Что? Где? Вот оно! Если вы вытираете сапоги скатертью, так можете сунуть ее в карман, а не подсовывать нам!! Это что?? Это что?! Вода? А графин? Его когда мыли? Такие графины на стол ставят?! Позвать метрдотеля! Хозяина сюда! Как же вы нас накормите, если у вас так обращаются с гостями!! На ножах ржавчина! Ложки погнуты! Одна ножка стола короче других!! А? Позовите сюда полицию… Мы консулу пожалуемся!!! Все ваше гнусное заведение по косточкам разнесем!!!
Все обитатели ресторана мечутся около нас в паническом ужасе.
– Ты дальновидный, – вздохнула Лиза.
— Будет, — деловито говорит Мифасов. — Довольно. Теперь они подготовлены…
Мы сразу успокаивались.
– М-да, твоя-то Железная Ленка в компах, сто пудов, рубит, – посочувствовал Димон.
И, действительно — после этого за нами ухаживали, как за принцами. Подавали лучшее вино, прекрасное кушанье, и счет предъявлялся потом такой честный и скромный, что всякий не отказался бы выдать за него собственную дочь.
– С чего ты взял?
— Хорошо ли поужинали, синьоры? Габриэль ждет вас — и лошадка его тоже ждет добрых великодушных синьоров… Какие-то господа сейчас нанимали нас, но мы с лошадкой отказались.
— Вы знаете, что? — дрожа от негодования, вскричал Мифасов. — Я думаю, что нам придется из-за этого проклятого человека уехать из Неаполя раньше времени. Вы подумайте, если он умрет с голоду, мы будем виновниками его смерти… Потому что он не пьет, не ест и ездит за нами с утра до ночи. Он ничего не зарабатывает, не получает ни от нас, ни от других пассажиров, которым он из-за нас отказывает! Что привязало его к нам? Какую несбыточную мечту лелеет он, привязавшись к нам, как пиявка к бескровному железу. Постойте! Я ему сейчас скажу все как следует!
– Видел, как она с лэпь-топью управляется. Лихо.
— Не надо! Самое лучшее не обращать на него внимания… Представим себе, что его нет.
– А где у нас на факультете лэпь-топи? – удивилась Лиза. – У них на кафедре вообще гроб, первый «пентюх» стоит…
Мы пошли дальше, весело беседуя, а Габриэль плелся за нами на своей лошаденке, изредка окликая нас, льстя и заискивая.
С этого вечера мы стали прикидываться, что совершенно не замечаем его, не слышим его голоса и не видим тела. Он вертелся около нас, предлагал, клянчил, а мы продолжали начатую беседу и смотрели сквозь него, как сквозь оконное стекло, равнодушным, неостанавливающимся взглядом.
– А у нее, похоже, свой. И, скажу тебе, не дешевенький, штуки на четыре.
Утром возник спор, ехать ли в Помпею и на Везувий или только в одну Помпею.
– Да ладно!
— На что нам Везувий? — говорил Сандерс. — Обыкновенная гора с дырой посредине. Ни красоты, ни смысла. Тем более что она ведь и не дымится.
– Говорю ж тебе, сам видел. Сидит Железная Ленка на подоконнике, лэпь-топь на коленках, и только цокот стоит!
— Тогда, значит, и Траянову арку не нужно было смотреть: обыкновенная арка, с дырой посредине и тоже не дымится.
— Это не то. Не можем же мы рассматривать все интересные предметы только с двух сторон: дымятся они или не дымятся. А вулкан должен дымиться. Это его профессия. Если же он этого не делает — не стоит и смотреть на лодыря.
– Чем цокот?
— Господа! Кто за Везувий, — сказал Крысаков, — пусть подымет руки.
– Когтями.
Было так жарко, что никто и не пошевелился. Даже сам Крысаков — поклонник вулканов — помахал рукой, но поднять ее не имел силы.
– Да нет у нее когтей – обрезанные! – буркнула Лиза.
Везувий провалился.
– Ты ее не любишь? – поинтересовался проницательный Димка.
Гид, нанятый через контору гостиницы, повез нас в Помпею.
Лиза только плечами пожала.
Конечно, почти всю дорогу за нами ехал Габриэль, взывая к нам, предлагая освободить нас от гида и суля различные диковинные уголки в Помпее, о которых гид и не слыхивал.
Пустые угрюмые развалины Помпеи производят тягостное, хватающее за душу впечатление. Стоят одинокие пустые, как глазницы черепа, примолкшие дома, облитые жестоким, палящим глаза солнцем… В каждом закоулке, в каждом крошечном мозаичном дворике притаились тысячелетия, перед которыми такими смешными, жалкими кажутся наши «завтра», «на той неделе» и «в позапрошлом году».
Останавливает внимание и углубляет мысль не главное, не вся улица или дом, а какой-нибудь трогательный по жизненности пустяк: камень, лежащий посреди узкой улицы на повороте и служивший помпейским гражданам для перехода в грязную погоду с одной стороны улицы на другую; какой-нибудь каменный прилавок с углублением посредине для вина — в том домишке, который когда-то был винной лавкой.
Это дает такое до жгучести яркое представление о прошлой повседневной жизни! Так хочется закрыть глаза, задуматься и представить толстого, обрюзгшего продавца вина, разгульных покупателей, толпящихся в лавчонке, стук сандалий промелькнувшей мимо женщины; стан ее лениво изгибается от тяжести кувшина с водой, и черные глаза щурятся от солнца, разбивающего золотые лучи о белый мрамор стен…
– А Венька из моей группы твою Кирилловну обожает. Говорит, что у нее лордоз – исключительный.
Спит мертвая теперь, высохшая, изглоданная временем, как мумия, Помпея, — скелет, открытый через две тысячи лет.
– Чего?!
Только проворные изумрудные ящерицы быстро и бесшумно скользят среди расщелин стены, покрытой тысячелетней пылью, да болтливый, жадный, вертлявый гид оглашает немолчной трескотней мертвые, как раскрытый гроб, улицы.
– Ну, задница, по-нашему.
Вот посреди улицы фонтан… Бронзовый фавн с раскрытым ртом, из которого когда-то лилась вода. Гид обращает наше внимание: нижняя губа и часть щеки фавна совершенно стерты; на мраморе водоема видна большая глубокая впадина — будто оттиск руки в мягком тесте. Это — следы миллионов прикосновений уст жаждущих помпеян — на лице бронзового фавна, и миллионы прикосновений рук, опиравшихся на мраморный край водоема, в то время когда губы сливались с бронзовыми губами фавна…
– Да нет у нее вообще никакой задницы! Доска одна! – отрезала Лиза. Где там эти идиоты мальчишки лордоз разглядели?! Она буркнула: – Ладно, Димон. Доведи меня до библиотеки, и чао.
В Риме, в соборе св. Петра, большой палец бронзовой статуи Петра наполовину стерт поцелуями верующих; в какой-то другой церкви мраморная статуя популярного святого имеет странный вид — одна нога обута в бронзовый башмак. Зачем? Мрамор очень непрочный материал для поцелуев. Надолго его не хватит.
А вечером, после того как целый день тосковала над книгами, она жаловалась бабушке:
Этот стертый рот фавна и большой палец св. Петра дают такое ясное представление о времени, мере и числе, что сжимаешься, делаешься маленьким-маленьким и чувствуешь себя песчинкой, подхваченной могучим самумом, рядом с миллионами других песчинок, увлекаемых в общую мировую могилу…
– Я уже сама в доску превращаюсь. И в легких у меня грибок заводится.
— Что он вам показывает какого-то дурацкого фавна. Пойдем со мной, добрые, великодушные синьоры!.. Я вам покажу такие пикантные фрески, что вы ахнете. Только мужчинам их показывают, дорогие, прекрасные синьоры!
– Какой еще грибок?
Из-за расщелины стены показывается орошенная обильным потом плутоватая физиономия Габриэля.
– От книжной пыли.
— Что он вам показывает? Все какую-то чепуху… А я вам, синьоры, мог бы показать неприличную статую фавна.
Но даже старушка, самая любимая ее бабулечка, – и та теперь поет в дудку Железной Елены:
Наш гид настроен серьезно, академично, мошенник же Габриэль, наоборот, весь погряз в эротике, и вне гривуазности и сала — никакого смысла жизни не видит.
– Ничего, Лизочка, потерпи. Зато диплом у тебя будет достойный.
Гид отгоняет его, но он увязывается за нами и, следуя сзади, с сардонической улыбкой выслушивает объяснения гида.
– Да кому он нужен, этот диплом?! – чуть не взвыла Лиза. – Я хочу рекламу классную делать, а не в фолиантах копаться! И в клуб ночной хочу! И на горных лыжах!
И тут бабуля вдруг выдала:
— Вот тут, в этом доме, при раскопках нашли мать и ребенка, которые теперь находятся в здешнем музее. Мать, засыпаемая лавой, не нашла в себе силы выбраться из дома — так и застыла, прижав к груди ребенка…
– А по мне – лучше над дипломом сидеть, чем на таких оболтусов время тратить.
— А неприличную собаку видели, синьоры? — вмешивается Габриэль. — Вот-то штучка… Хи-хи…
Никто ему не отвечает.
– О чем ты, ба?! – опешила Лиза.
В каком-то доме мы, наконец, к превеликому восторгу Габриэля, натыкаемся на висящий на стене деревянный футляр, в виде шкапчика…
Его открывают… Если в античные времена эта фреска красовалась без всякого прикрытия — античная публика имела о стыдливости и пристойности особое представление.
– Да о поклонниках твоих, – отрезала старушка. – Примитивные создания, все трое. Что Андрей, что Дима. Что Николай Николаевич. Разве тебе такие мужчины нужны?..
Габриэль корчится от циничного, смеха; наш гид снисходительно подмигивает, обращая наше внимание на некоторые детали.
– Да они классные… – начала Лиза – и осеклась. Поняла, что спорит только из духа противоречия. И вспомнила, как лежит ночами без сна и мечтает совсем о других. О сильных, красивых, мудрых. С внимательным взглядом, с чуткими руками, с умными шутками…
Человек, который показывает эту непристойность, просит на чай; тот человек, который впустил нас в дом — тоже просит на чай; и тот человек, который пропустил нас в какие-то ворота — взял на чай.
В помпейском музее брали с нас за вход в каждую дверь; неизвестный человек указал пальцем на иссохшее тело помпейца, лежащее под стеклом, сказал:
На душе вдруг стало пусто и, несмотря на разгорающуюся весну, тоскливо. Она понурила голову:
— Это тело помпейца.
– Ты права, ба… Только где ж этих других взять?..
И протянул руку за подаянием.
Я указал ему на Крысакова и сказал:
– Ничего, Лизочка, все у тебя еще будет, – утешила ее старушка. И снова начала о грустном: – Вот напишешь диплом, устроишься на хорошую работу – там и встретишь кого-нибудь… Или в аспирантуру поступишь, с кем-нибудь из ученых познакомишься…
— Это тело Крысакова.
С кем-нибудь типа Железной Ленки – только в брюках?! Нет уж, увольте.
После чего, в свою очередь, протянул ему руку за подаянием.
Он ничего мне не заплатил, хотя мои сведения были ценнее его сведений: я знал, что его помпеец — помпеец, а он не знал, что мой Крысаков — Крысаков.
В общем, скучно все. Плохо. Одна бабуля у нее радость, но не проживешь же всю жизнь на пару со старушкой! Нужны и «иные сферы», как умно выражается Железная Ленка.
Возвращаясь обратно на станцию, мы наткнулись на громадные штабели лавы, сложенной здесь после раскопок; на несколько верст тянулись эти штабели.
И тут Лизу вдруг осенило.
Вышел из хижины человек, взял несколько кусков лавы в орех величиной и роздал нам на память. Потом попросил уплатить ему за это.
— Сколько? — серьезно спросил Мифасов.
– Знаешь, бабуль, а схожу-ка я на собеседование в «Ясперс энд бразерс», – вдруг решила она. – Что я, в самом деле, тяну?! Прямо сейчас схожу, не буду диплома ждать.
— О, это сколько будет вам угодно!..
— Нет — так нельзя. Всякая вещь должна быть оплачена ее стоимостью. Во сколько вы цените врученные нам кусочки?
– А что это за зверь такой, «Ясперс»? – заинтересовалась старушка.
— Если синьоры дадут мне лиру — я буду доволен.
— Сандерс! Уплатите ему лиру.
– Это рекламное агентство, американское, очень известное. Они у нас на факе давно объявление повесили, что старшекурсников приглашают, да я все не решалась…
Мифасов оглядел необозримое пространство, покрытое лавой, и завистливо сказал:
— Какая богатая страна — Италия!
– Сходи, – одобрила бабушка. И лукаво улыбнулась: – Да ты же жалуешься, что у тебя времени ни на что не хватает. Ни на диплом, ни на клубы, ни на горные лыжи?
— Почему?
— Четыре кусочка лавы, общим весом в четверть фунта — стоят одну лиру. Сколько же должно стоить все, что тут лежит? Интересно высчитать.
– Время я найду, – пообещала Лиза.
Возвращались усталые.
— Видели в музее сохранившиеся зерна пшеницы, кусочки почерневшего хлеба и даже остатки какого-то кушанья… Это изумительно!
…«Ясперс энд бразерс» впечатлял с первого взгляда. Огромное здание с тонированными, чисто промытыми стеклами. Модный индустриальный дизайн – по потолку бегут фальшивые трубы, а в приемной – настоящий хай-тек, стеклянные столики, угловатые кресла. И деловитый, веселый рекламный шум. Курьеры с видеокассетами, большие боссы с дорогой кожей портфелей, рядовые сотрудники с небрежными перышками «Монбланов» в карманах пиджаков.
— Понимаю, — подмигнул Крысаков, — просто вы проголодались и потому сворачиваете все на съестное. Вон, кстати, и ресторанчик.
Первый стакан кьянти приободрил нас.
«Вот этот мир мне нравится! Сразу видно, что люди делом заняты, – тут же решила Лиза. – Не то что наш факультет с его убогой теорией…»
— Милое винцо! Смотрите, господа, что это Сандерс такой задумчивый? Сандерс! Что с вами?
Он рассеянно поднял опущенные глаза и сказал:
Она ждала у рецепшн, пока ее вызовут на собеседование, и жадно разглядывала самодостаточных и красивых людей, как она надеялась, своих будущих сослуживцев. Вот пробежала девушка с цепким взглядом и на высоченных, будто Эйфелевы башенки, каблуках. Явно не глупей Кирилловны с ее убогим пучком, зато выглядит как шикарно и зарабатывает наверняка больше в разы! А вот седовласый мужчина в идеальном костюме с роскошной папкой в руках. Возраста – такого же, как их факультетский Федотыч, но разве такой скажет, что «компьютеры – это от дьявола»?
— Приблизительно, около двенадцати с половиной миллиардов пудов, на общую сумму девятьсот миллиардов рублей.
— Чего?!!
«Я хочу быть вместе с ними!» – думала Лиза. Но захочет ли ее этот мир? Возьмут ли?
— Лавы. Тут.
2
– Елизавета? – К ней спешила хорошенькая ассистентка. – Пойдемте со мной, вас ждут.
Розовая черепаха. — Максим Горький. — Итальянская толпа. — Старик. — Тяжелое путешествие. — Последнее мошенничество. — Опять Габриэль
На бесшумном скоростном лифте она вознесла Лизу на пятый этаж. Провела в пустую, гулкую комнату со смешным семиугольным столом. И протянула ей папку:
На Капри пароход отходил утром.
Так как весь Неаполь пропитан звуками музыки и пения, то и на пароходе оказался целый оркестр.
– Прошу вас.
Хорошо живется бездельничающему туристу. Сидит он, развалясь под тентом, а ему играют неаполитанские канцонетты, пляшут перед ним, охлаждают пересохшее от жары горло какой-то лимонной дрянью со льдом — и за все это лиры, лиры, лиры…
Тут же у ног пресмыкается продавец черепаховых изделий и кораллов.
– Что это? – не поняла Лиза.
Крысаков, осажденный продавцом, пробует притвориться глухим, но когда это не помогает, прибегает к странному способу: он берет нитку кораллов, осматривает их и пренебрежительно говорит:
– Задание первого тура, – объяснила ассистентка.
— Ну, милый мой, какая же это черепаха!.. Ничего общего.
– Придумывать слоганы? – обрадовалась Лиза.
— Да это, синьор, не черепаха. Это кораллы.
– Нет. Первый тур – это теория. В задании три пункта. Перевести десять слоганов с английского на русский. Перевести статью о современной рекламе и написать краткое «саммэри». И ответить на пятнадцать вопросов по истории рекламы. Времени у вас будет час.
– Ничего себе! Как в институте! – вырвалось у Лизы.
— Что? Не слышу. Ты можешь мне клясться хоть отцом родным — я не поверю, что это черепаха. Разве розовые черепахи бывают?
– Сложнее. Многие преподаватели – и то не справляются, – доверительно сообщила ассистентка. Нажала кнопку электронного таймера на стене и заявила: – Время пошло.
— Но это не черепаха! Я и не говорю, что это черепаха. Это кораллы.
– …В общем, бабуль, натуральный зачет, – жаловалась вечером Лиза. – Одна разница: в универе над тобой Ломоносов усмехается – ну, знаешь, этот памятник у нас под окнами, а здесь – Пушкин.
— Что? Не слышу. А это что? Коралл? Почему же он в форме гребенки?.. Ты, братец, изолгался; ну разве бывает коралл прозрачный, коричневого цвета. Это что-то среднее между янтарем и агатом. Что? Не слышу!
Продавец орет Крысакову в самое ухо:
– Пушкин, на мой взгляд, симпатичнее, – улыбнулась бабушка. – Ну, а молодые люди в этом «Ясперсе» есть?
— Это и есть, господин, черепаха! Настоящий черепаховый гребень.
– Есть, – мечтательно вздохнула Лиза. Слегка покраснела и добавила: – Только мне больше всех не молодой понравился. В смысле, не совсем молодой – ему лет сорок. Супермужик, просто фантастика!
— Врешь, врешь! Он на коралл ни капельки не похож. Как не стыдно?! Господа, разве это коралл?
– И кто же он?
— Конечно, не коралл, — в один голос поддерживаем мы.
– Брюс Маккаген. Директор этого «Ясперса», – небрежно ответствовала Лиза.
— Ну, вот видишь. Ты уж думаешь, если мы иностранцы, русские, — так и ничего не понимаем. У нас, братец, за такие штуки в полицию тянут. Ступайте, чужеземец.
Брюса Маккагена Лиза видела только мельком – шеф забежал пожать ей руку, когда выяснилось, что она, отвечая на тест, показала какой-то особенно сногсшибательный результат.
Скрипки заливаются, солнце печет, винт оставляет сзади на чудесном лазурном зеркале воды — длинную вспаханную борозду.
У «голубой пещеры» пароход останавливается. Туча лодок подлетает к пароходу, лодочники разбирают пассажиров, и мы, улегшись на дно лодки, вползаем в пещеру.
– Горжусь, что ко мне приходят такие соискатели, – улыбнулся ей Маккаген (какие глаза – одновременно и ясные, как весенний рассвет, и мудрые!). – За вами, Лиза, большое будущее. – Она таяла от его комплиментов, но еще больше – от сильной, мускулистой фигуры. – Поздравляю: вы прошли на второй тур.
За то, что пещера, действительно, голубая — с нас берет по лире главный лодочник, берут простые лодочники и потом еще взыскивают в пользу какого-то акционерного общества, которое эксплуатирует голубую пещеру.
Всего-то! А она думала, что уже в штате. С отдельным кабинетом и немалым окладом.
Туристы нисколько не напоминают баранов, потому что баранов стригут два раза в год, а туристов — каждый день.
– Но я надеюсь, что вы справитесь и со следующим заданием. – Маккаген обволок ее счастливейшей, какая бывает только у успешных иностранцев, улыбкой. – Желаю вам, Лиза, удачи!
Я не сказал о цели нашей поездки на Капри — мы ехали к Максиму Горькому.
Я бы мог многое рассказать об этом чудесном, интереснейшем человеке нашего времени, об этой кристальной душе, узнав которую, нельзя не полюбить крепко и надолго; я бы мог рассказать о его жизни, так непохожей теперь на печение булок в пекарне, о его мастерском увлекательном разговоре, о детском смехе и незлобии, с которым он рассказывает о попытках компатриотов в гороховых пальто залучить его на родину; бедные гороховые пальто потратились на дорогу, приехали, организовали слежку, но все это было так глупо устроено, что веселые итальянцы за животы хватались от смеху. Так ни с чем и уехали компатриоты; разве что только русский престиж среди итальянцев подняли.
«И тебе удачи – уберечься от моих чар, – подумала она. – Вот попаду к вам в агентство – держись тогда, Брюс Маккаген!»
Я бы мог рассказать о той исключительной приветливости и радушии, с которыми мы были встречены писателем…
Впрочем, пока в агентство ее никто не зовет. Только папочку с логотипом «Ясперса» на руки выдали. А в ней – творческое задание: придумать рекламную концепцию каким-то дохлым конфеткам. Пожеланий к конфетной рекламе целый вагон – клиент хочет, чтобы и ярко, и метко, и стильно… Но в то же время множество слов под запретом (чтобы не пересечься с конкурентами), стихами говорить нельзя, детей в рекламе использовать нельзя, и бюджет скудный – то есть никаких съемок в тропиках, как в рекламе «Баунти», тоже не планировать…
Но, щадя его скромность, пропущу все это.
А вот нижеизложенное имеет некоторое отношение к этой книге…
«Но я все равно придумаю что-то обалденное!» – пообещала себе Лиза, все еще под впечатлением от красавца Маккагена.
Мы говорили о Неаполе.
— О, видите ли, — сказал Горький, — есть два Неаполя. Один Неаполь туристов: жадный, плутоватый, испорченный и распутный; другой — просто Неаполь. Этот чудесен. И неаполитанцы тоже бывают разные… К сожалению, иностранца встречают только отбросы, специально живущие на счет туристов, обирающие их. Будьте уверены, что настоящий неаполитанец с глубоким отвращением относится ко всем этим «тарантеллам», ко всему тому, что специально создано для нездорового спроса форестьера. Нужно пожить между итальянцами, чтобы узнать их. Они добры, великодушны, горячи и неизменно веселы. Я вам расскажу сейчас один случай, очень характеризующий славных неаполитанцев…
Однако дни мчались, остатки снега давно стаяли, деревья готовились выпустить почки, а с рекламой конфет у нее ничего не выходило. Просто парадокс какой-то! Вроде всю жизнь мечтала – наслаждаться креативной работой. И вот оно, первое реальное творческое задание, а у нее ничего не получается. Лиза вертела задание и так и эдак. Думала под музыку и в тишине. Прокручивала в памяти всю когда-то виденную рекламу или, наоборот, пыталась от нее отрешиться. Советовалась с друзьями и с бабушкой… Но вспышки, идеи как не было, так и нет. Зато набивший оскомину диплом, наоборот, вдруг «пошел». Задумки и хаотичные мысли неожиданно выстроились в изящную логическую цепочку, и Железная Ленка ее теперь чуть не на каждой консультации нахваливает… Только толку-то? Кому он нужен, этот диплом? Ну, будет хорошим, ну, в аспирантуру позовут, под мудрое руководство той же Железной Ленки, – только Лизе эта скучнятина задаром не нужна. Ей не в науку хочется, а в шикарный «Ясперс»… Но без рекламы злосчастных конфет о «Ясперсе» можно забыть, а она никак не получается, хоть убейся. Писать «очаровательную чушь», просто чтобы хоть что-то сделать, ей не хотелось – Маккаген в ней тогда сразу разочаруется… В общем, тупик. Даже Железная Ленка, бесстрастная ко всему, кроме науки, и та заметила: ее подопечную что-то беспокоит. Спросила как-то со своим вечным ехидством: