– Вы не посмеете это сделать, сэр! – хриплым из-за волнения голосом произнес Стивенс. Несколько секунд он беззвучно шевелил губами. Наконец, его прорвало: – Это резня, сэр. Подлое убийство.

Люди, даже самые взрослые, живут, каждую минуту ожидая чего-то чудесного, что может произойти в их жизни. Большинство стесняется этого и скрывает от других, а тех, кто это не скрывает, обзывает чудаками и фриками лишь за то, что у них хватает смелости оставаться детьми и не лгать ни себе, ни окружающим.

– Заткнись, пацан! – рявкнул Миллер.

Почему? За что взрослые люди так озлоблены на живущее в них детство? Это кажется странным только на первый взгляд. На самом деле, обида возникает тогда, когда долгожданного чуда не происходит. Когда вместо вертолета на радиоуправлении Дед Мороз приносит красивый, может, даже самый лучший, но сугубо утилитарный школьный ранец. Тогда, незаметная никому, разыгрывается настоящая маленькая трагедия, катастрофа, крушение целого волшебного мира, и человек, сам того не понимая, становится взрослым. Нет, он не перестает ждать чуда – потребность в чуде остается столь же сильна, как потребность в чувстве защищенности, как желание комфорта. Поэтому ожидание чуда никуда не исчезает – пропадает надежда на то, что чудо произойдет. Уходит вера в его возможность и способность его замечать.

– Хватит, капрал! – оборвал Мэллори американца. Долгим взглядом посмотрев на него, перевел холодный взор на Стивенса. – Лейтенант, принцип успешного ведения войны состоит в том, чтобы поставить противника в невыгодные условия и не дать ему шансов на успех. Или мы убьем их, или они нас. Или они погибнут, или мы, а вместе с нами и тысяча парней на острове Керос. Неужели не ясно, лейтенант? Пусть вас не мучит совесть.

А чудеса происходят. С каждым из нас они случаются, можно сказать, каждый день. Маленькие будничные чудеса. Но мы их больше не видим. И уж, тем более, не благодарим за них. А ведь у каждого чуда, не важно, что это – хорошая погода или вкусный ужин, есть автор, который наверняка был бы очень рад, если бы мы в ответ на его заботу просто сказали такое короткое, но одно из самых важных и дорогих слов в мире – «спасибо».

И насколько чаще случались бы с нами чудеса, если бы мы не уставали за них благодарить! Но тот обиженный ребенок, который ждал вертолета, не понимает, что ранец – тоже чудо. Что выбирали его с не меньшей любовью. И когда-нибудь своему ребенку он тоже подарит ранец. Или не ранец, не суть важно, но, в любом случае, не вертолет.

Несколько секунд Стивенс молча смотрел на капитана, сознавая, что все смотрят на него. В эту минуту он возненавидел Мэллори, готов был убить его. И внезапно понял, что ненавидит капитана за жестокую логику, заключенную в его словах. Посмотрел на свои сжатые кулаки. Мэллори, идол каждого молодого скалолаза в довоенной Великобритании, альпинистские подвиги которого давали пищу для сенсационных газетных заголовков в 38-м и 39-м годах. Мэллори, лишь из-за неудачно сложившихся обстоятельств дважды потерпевший неудачу при попытке похитить Роммеля, лису пустыни, из его собственного штаба. Мэллори, трижды отказавшийся от повышения по службе, чтобы остаться с критянами, обожавшими его. Все эти мысли пронеслись в мозгу Энди. Подняв голову, юноша вгляделся в худощавое загорелое лицо, чувственный, словно высеченный резцом рот, густые темные брови, нависшие над карими глазами, которые могли быть и такими холодными и такими добрыми. И он устыдился, осознав, что не сможет ни понять, ни осудить Мэллори.

Впрочем, не будем о грустном. В конце концов, мы же умеем радоваться тому хорошему, что случается с нами, и даже порой благодарим за это. Иногда. Изредка.

– Прошу прощения, сэр, – чуть улыбнулся он. – Как выразился бы капрал Миллер, я влез без очереди со своей критикой. – Посмотрев на каик, несшийся к ним с зюйд-оста, Стивенс снова почувствовал тошнотворное чувство страха, но произнес довольно твердо: – Я вас не подведу, сэр.

А вот Красная Шапочка не стесняется своих причуд. То весною в течение получаса решила попробовать себя в качестве актрисы[6], хотя приехала в студию только для того, чтобы взять интервью у известного режиссера Льва Львовича. Затем купила пса, больше похожего на игрушку. А теперь, начитавшись опять глянца, решила забабахать себе тату. Волк ненавидел эти журналы, так, что, когда Дейзик пометил новый Helle как свою собственность, Владимир сделал вид, будто не заметил. Кстати, спася полусумасшедшее существо, в случае с джипом, Волк стал относится к Дейзику с большей симпатией…

– А я и не сомневался, – улыбнулся в ответ Мэллори и взглянул на Миллера и Брауна. – Приготовьте все, что надо, и положите куда следует. Не суетясь, чтобы не увидели. Они смотрят на вас в бинокли.

Так вот, начиталась Красная Шапочка глянца и решила увековечить на своем теле не какой-то там завиточек на пояснице или цветочек на щиколотке, а непременно философскую цитату иероглифами из Конфуция или Яня Сюня. И получился у нее конфуз с этим Конфуцием.

Повернувшись, он пошел на нос, Андреа следом за ним.

* * *

– Круто ты обошелся с юношей, – сказал без упрека и осуждения грек.

– А как тебе вот это? – спросила Красная Шапочка, тыча пальцем в планшет, где листался очередной альбомом с татуировками.

– Знаю, – пожал плечами Мэллори. – Я и сам не рад. Но так было надо.

Находились они в самом близком к дому тату-салоне. Дейзик, сильно «полюбивший» все издания журналов на глянцевой бумаге, был посажен на диван, а Красная Шапочка, на всякий случай, попросила у тщедушного художника планшет с рисунками, ведь журналы убрали куда-то повыше.

– Пожалуй, – проговорил Андреа. – Да, но это было неприятно… Как думаешь, они пустят в ход носовые пушки?

Волку все иероглифы были точно так же, как и большинству населения России, то есть никак. Набор непонятных значков. Волки вообще трудно обучаются иностранным языкам, у них вокабуляторный аппарат[7] отличается от стандартного человеческого. Владимир знал два языка Homo Sapiens – русский и английский – и по меркам волков считался полиглотом. А уж письменный язык – это вообще отдельная песня.

– Вполне. Они б не стали догонять нас, не будь они уверены, что дело нечисто. Дадут предупредительный выстрел, и только. Как правило, немцы ведут себя прилично.

– Прилично? – сморщил лоб Андреа.

Пытался Волк представить себе, что это просто затейливый орнамент, – и не мог. Это буквы, символы, знаки, нечто, что передает информацию. С ним была полностью согласна Мария Ивановна, но у нее именно сейчас появились срочные тайные дела, и отговорить внучку от тату бабушка обещала через пару дней.

– Ладно, не придирайся, – улыбнулся Мэллори. – По местам. Ждите моего сигнала. Долго я вас ждать не заставлю, – прибавил он сухо.

В любом сочетании иероглифов есть смысл гораздо больший, чем в отдельных буквах, но Волк его не знал и потому опасался. Неизвестное всегда страшит, а уж неизвестное знание – так вдвойне.

Буруны от форштевня исчезли, мощный рев дизеля сменился ровным рокотом. Немецкое судно, двигаясь по инерции, остановилось в полутора метрах от каика. Сидя на носу на ящике для рыбы, Мэллори старательно пришивал пуговицу к поношенной куртке, зажатой у него между ног. Шестеро немцев в флотской форме находились на палубе каика. Один склонился над установленным на баке на треножном станке крупнокалиберным «шпандау» со вставленной в приемник лентой. Трое расположились группой в средней части судна, у каждого наготове «шмайсер». В дверях рулевой рубки стоял командир – молодой лейтенант; волевое лицо, холодные глаза, на кителе «Железный крест». Из машинного отсека высунулась чья-то голова. Рейковый парус мешал Мэллори видеть корму, но, судя по тому, куда нацелен «шпандау», можно было заключить, что и на корме «немца» установлен пулемет.

Потому Владимир просто пожал плечами.

Суровый лейтенант, поистине выкормыш «Гитлерюгенд», сложил ладони рупором:

– Тебе, что ли, все равно? – надула губки Красная Шапочка, и у Волка закружилась голова. Он терял самообладание, когда она дулась, и его магически к ней влекло. – То есть тебе плевать, что это будет написано на мне?! – переживала Оля.

– Спустить паруса!

Волк промолчал в ответ на смешное замечание, но подумал: «Вот как раз не плевать, но я боюсь нарваться на ссору. Я вообще не хочу, чтобы она что-то писала на себе. Информация – это власть; люди это забыли, а мы, волки, хорошо помним».

Мэллори так и обмер. В ладонь ему вонзилась игла, но он не заметил этого. Лейтенант отдал команду по-английски! А Стивенс так молод, так неопытен. Он непременно попадется на удочку… Но этого не случилось. Приоткрыв дверь рубки, юноша высунулся, приставил ладонь к уху и бессмысленно уставился вверх, карикатурно разинув рот. Изобразил этакого придурка, не понимающего, чего от него хотят. Мэллори готов был обнять его. Не только его поступки, но и одежда и черная шевелюра соответствовали образу медлительного, недоверчивого островитянина-рыбака.

– Так и будешь молчать? – Красная Шапочка продолжала сердиться.

– Чего надо? – завопил Стивенс.

Когда Оленька хочет кого-то достать, она способна вывести из себя трехсотлетнюю ель, а Волк отнюдь не такой деревянный, но стоически сохранял молчание. Не хотел он с ней ссориться, и все тут! Но общение с разгневанной женщиной отличается от общения с полицией тем, что все, что тобой будет сказано, не только может, но и непременно будет использовано против тебя. И отнюдь не в суде.

– Спустить паруса! Мы сейчас сойдем к вам на борт, – добавил лейтенант опять по-английски.

Стивенс все так же растерянно смотрел на немца, потом недоуменный взгляд перевел на Андреа и Мэллори. Те столь же убедительно изобразили удивление.

– Оля, мне, по большому счету, фиолетово… Выбирай клеймо для себя самостоятельно.

– Виноват, не понимаю по-немецки! – пожал плечами Энди. – А по-нашему не умеешь говорить? – произнес он на безукоризненном греческом языке. Правда, так говорят в Аттике, а не на островах Архипелага; но Мэллори был уверен, что лейтенант не заметит разницы.

– Серов-Залесский, я, кажется, сейчас обижусь! – Красная Шапочка листала планшет тату-мастера.

– Немедленно лечь в дрейф. Мы поднимемся к вам на борт.

Сдерживаясь, Волк процедил сквозь зубы:

– Лечь в дрейф? – Возмущение было таким неподдельным, поток ругательств и проклятий столь обильным, что лейтенант на мгновение опешил. – Да кто ты такой, чтоб нам приказывать?

– Миленько.

– Даю десять секунд, – оборвал его немецкий лейтенант. Он успел прийти в себя и держался холодно и чопорно. – Потом откроем огонь.

Сделав вид, что готов подчиниться, Стивенс повернулся к Андреа и Мэллори.

– Миленько?! – возмутилась девушка. – Слушай, Вовчик, если ты думаешь, что мне безразлично твое мнение, то…

– На то и победители, чтоб приказывать! – произнес он с горечью. – Убирай паруса!

И тут Волк совершил ошибку. В конце концов, он не трехсотлетняя ель, а всего лишь человек, пусть и волкообразный, а человеку, как известно со времен Сенеки, свойственно ошибаться, и даже не один раз.

Быстро освободили фал, закрепленный на утке. Мэллори потянул вниз кливер, сгреб его и молча присел у ящика на корточки, зная, что за ним наблюдает дюжина враждебных глаз. Парус закрывал его колени, старая куртка – предплечья, сложенные на ляжках ног; кисти опущены, голова склонена – воплощенное уныние и покорность. Под тяжестью рангоутного дерева с шумом спустился рейковый парус. Андреа ступил на него, сделал пару неуверенных шагов к носу, но остановился, опустив руки. Усилившийся стук дизеля, поворот штурвала, и немецкое судно оказалось у борта каика. Трое немцев с «шмайсерами» в руках быстро, но так, чтобы не оказаться в секторе обстрела своих крупнокалиберных пулеметов (теперь можно было видеть на корме и второй), прыгнули на палубу каика. Один из трех тут же бросился к фок-мачте и встал там, держа всю команду под прицелом. Всех, кроме Мэллори. Того опекал пулеметчик, находившийся на носу.

– Если бы мне было все равно, я вообще сюда не пришел бы и тебя не пустил.

Мэллори невольно восхитился безупречной слаженностью и четкостью действий немецких моряков.

…Дейзи, кстати, перед тем, как проказничать, как правило, тяжело вздыхает, и его на этом часто ловят. Так вот, Красная Шапочка так же набрала в грудь воздуха и выдала:

– Ты, Володя, мелкий, мерзкий, ничтожный сексист! Для тебя мои желания вообще ничего не значат! Ты считаешь, что, если родился мужчиной, то имеешь право указывать мне, глупой женщине, ее место посредине между церковью, кухней и не помню, чем там еще! Тебе не нравится, как я одеваюсь, как крашусь, как выгляжу…

Подняв голову, капитан осмотрелся с чисто крестьянским равнодушием. Кейси Браун присел на корточки у машинного отсека, возясь с глушителем, лежавшим на крышке люка. В двух шагах от него устроился Дасти Миллер. Нахмурясь, он старательно вырезал из консервной банки кусок жести, видно, нужный для ремонтных работ. Кусачки он держал в левой руке, хотя не был левшой. Ни Стивенс, ни Андреа не сдвинулись с места. Часовой у фок-мачты не сводил с них глаз. Двое других неторопливо шли на корму со свободным, непринужденным видом. Им и в голову не приходило, что кто-то посмеет их ослушаться.

Как раз наоборот, Волку очень нравилось, но сказать об этом он не смог, поскольку Красная Шапочка не дала ему возможности и продолжила свой монолог.

– Я, по-твоему, должна, как омерзительная боди-позитивщица[8], махнуть рукой на свой внешний вид, только чтобы потешить твое мужское самолюбие! Должна превратиться в клушу-домоседку, забыть о салонах красоты, соляриях, косметике…

…Хладнокровно расстреляв пулеметчика из автомата, спрятанного в парусе, Мэллори направил «брен» на часового у фок-мачты. Тот рухнул, изрешеченный пулями. Не успел он упасть на палубу, как произошло сразу четыре события. Схватив пистолет Миллера, спрятанный под глушителем, Кейси Браун четырежды нажал на спусковой крючок, и пулеметчик, находившийся на корме, поник. Пальцы его все ещё сжимали рукоятки. Смяв кусачками трехсекундный химический запал, Миллер швырнул консервную банку в машинный люк немецкого судна. Стивенс метнул в рулевую рубку гранату со взведенным взрывателем. Схватив с быстротой и точностью атакующей кобры обоих автоматчиков, Андреа изо всей силы столкнул их меж собой головами. Все пятеро бросились на палубу. Над немецким судном с грохотом взвился столб дыма, пламени и груда обломков. Вскоре эхо взрыва стихло, слышен был лишь стук «шпандау», стрелявшего вверх до тех пор, пока ленту не заело. Над Эгейским морем вновь воцарилась тишина. Оглушенный двумя взрывами, Мэллори с трудом поднялся с палубы. Ноги ему не повиновались. Он не представлял себе, чтобы взрыв гранаты и двух кусков тола, связанных вместе, мог причинить такие разрушения.

Вот на кого Красная Шапочка точно не похожа, так это на боди-позитивщицу. Выглядит всегда так, что ее любимые глянцы, по-хорошему, должны повыдирать друг другу космы в отчаянной борьбе за ее фото…

– И прекрати пялиться на мои сиськи!!! – от ее визга вздрогнули даже стекла витрины тату-салона. – Сексуальный шовинист, мужской маньяк…

– Наоборот, я – сексуальный маньяк и мужской шовинист и готов тебе это доказать. Пойдем домой? – оправдывался, как мог, Волк.

Немецкое судно быстро тонуло. Должно быть, самодельной бомбой, изготовленной Миллером, разворотило днище в дизельном отсеке. Средняя часть судна была в огне. Мэллори представил себе: если над кораблем поднимутся клубы черного дыма, то сюда тотчас прилетят немецкие самолеты-разведчики. Но опасения оказались напрасными. Сухое просмоленное дерево горело почти без дыма. Судно получило сильный крен. Еще несколько секунд, и оно пойдет ко дну. Мэллори успел разглядеть развороченную рулевую рубку и ужаснулся, увидев обезображенный труп лейтенанта, распятый на искореженном штурвале, – жалкое подобие того, что некогда было человеком. Из рубки их собственного каика доносились характерные икающие звуки. Капитан понял, что и Стивенс увидел это жуткое зрелище. В утробе тонущего судна раздался глухой взрыв топливных цистерн. Судно встало на ровный киль. Вот уже и планширь в воде, та шипит, заливая пламя. Несколько мгновений спустя каик уходит ко дну, его стройные мачты скрываются в круговороте пены и радужных пузырей воздуха. И вновь поверхность Эгейского моря стала гладкой и спокойной. Лишь обугленные доски да перевернутый шлем лениво покачивались на ней.

– Не смей мне указывать! – От резкого замечания Дейзик вжался в диван.

– О’кей, не буду, – согласился Волк и глубже уселся в кресло. – Если тебе мое мнение неинтересно, я помолчу.

Мэллори заставил себя отвернуться. Осмотрел собственное судно и своих товарищей. Вскочив на ноги, точно зачарованные, Браун и Миллер смотрели туда, где был каик. Стивенс стоял у двери в рубку целый и невредимый. Но лицо его было мертвенно белым. Во время короткой стычки он вел себя молодцом, однако зрелище изувеченного лейтенанта доконало его. У Андреа рассечена щека, течет кровь. Грек с бесстрастным лицом смотрел на двух автоматчиков, лежавших у его ног. Мэллори с сочувствием поглядел на друга.

– Ты можешь хотя бы вразумительно сказать, что тебе не так вот в этих иероглифах? – Пальчик ее тыкался в очередную непонятную хрень, но немного потеряв берсеркской воинственности, девушка снизила тон. – Чем тебе эта надпись не угодила?

– Мертвы? – спросил он негромко. Андреа кивнул.

– Ты же не знаешь, что там написано, – говорил Волк. – А вдруг это какое-то ругательство?

– Да вот же перевод, – она опять ткнула пальцем в каталог. – Это означает: «Нежная, хрупкая, легкоранимая» – прям как я.

– Угу, – Волк кивал почти машинально. – Точно про тебя. Особенно сейчас, когда Дейзик чуть не описался от страха.

– Да, – угрюмо произнес он. – Я перестарался. Мэллори отвернулся. Из всех, с кем ему доводилось встречаться, Андреа более чем кто-либо был вправе ненавидеть и убивать врагов. И он их убивал. Умело и беспощадно. От его целеустремленности и добросовестности становилось жутко. Но при этом он редко не испытывал угрызений совести; он осуждал себя, считая, что человек не смеет отнимать жизнь другого человека. Он был человеколюбив. Простой, прямодушный, Андреа был не в ладах со своей совестью. Но он был честен перед собой и мудр сердцем. Убивал он, движимый не местью и не ненавистью, не во имя идеи национализма или иных «измов», придуманных себялюбцами, глупцами и мошенниками, дабы внушить воинственные чувства и оправдать убийство миллионов молодых и неопытных людей, не сумевших понять весь ужас и бессмысленность военных действий. Андреа убивал врагов, чтобы могли жить люди достойные.

– Ты что же это, шутить со мной вздумал? – Красная Шапочка опять начала возмущаться, но Владимир пресек это в корне:

– Ну что ты, ничуть, я правда так считаю. Иди, делай свою татуировку, но, как мы договорились, сначала хной. Кстати, а Лев Львович не возмущался, как Мария Ивановна?

– Кто ранен? – с деланной жизнерадостностью спросил Мэллори. – Никто? Превосходно. Надо убираться отсюда. И чем раньше, тем лучше. – Он взглянул на часы. – Почти четыре. Пора выходить на связь с Каиром. Оставьте на пару минут свой склад металлолома, главстаршина. Выясните, нельзя ли поймать Каир. – Посмотрев на восток, окрашенный зловещим багрянцем, он покачал головой: – Не худо бы и прогноз погоды узнать.

– Нет, он сказал, что любая татуировка прикрывается гримом, – отвечала Красная Шапочка. – А бабулю я уговорю.

Сигнал был слабый (виной тому, по мнению Брауна, были помехи: сзади по курсу сгущались грозовые тучи, обложившие чуть ли не полнеба), но достаточно уверенный. Полученная информация была настолько неожиданной, что все замолчали. Сквозь треск помех послышался голос, то усиливающийся, то исчезающий:

И тут как раз из кабинета вышел, довольный как поросенок, кругленький мужичок, на предплечье у него красовался тигр с огромной розой в зубах. Когда поросенок увидел Волка, то сначала, перестав улыбаться, отступил на шаг; затем, вероятно, понял, что Серый – не галлюцинация, и миновал его бочком, по стеночке.

– Бедренец, я Ревень! Бедренец, я Ревень! – То были, соответственно, позывные Каира и группы Мэллори. – Перехожу на прием!

Тем временем Оленька нырнула в заветный кабинет, оставляя Волка наедине с его мыслями и с Дейзиком, перебравшимся с дивана на стол в поисках журнальчика.

Браун отстукал «квитанцию». Динамик снова ожил:

Из кабинета вышел второй клиент – рослый китаец, тигриный зооморф в байкерском прикиде. Все в нем, от банданы, кожаной жилетки и до кожаных штанов, говорило о принадлежности к «Ночным Волкам».

– Бедренец, я Ревень! Теперь «ёИкс» минус один. Повторяю, ёИкс» минус один». – У Мэллори перехватило дыхание. ёИкс» обозначал субботнее утро, день нападения немцев на Керос. Выходит, операция состоится на сутки раньше. В пятницу утром. Остается чуть больше трех суток.

– Сообщение «ёИкс» минус один» понял, – спокойно произнес Мэллори.

И тогда Волк понял – у него есть шанс:

– Прогноз погоды для Восточной Англии, – звучал бесстрастный голос. Это означало Северные Спорады. – Сегодня вечером возможны сильные грозы и ливневые дожди. Видимость плохая. Температура понижается. В ближайшие сутки ожидается дальнейшее её понижение. Ветер восточный до юго-восточного силой в шесть, местами в восемь баллов. Утром ослабнет до умеренного.

«Кстати, чревато оставлять меня с моими мыслями наедине. Я ведь до чего угодно додуматься могу. Вот и сейчас, пока Красной Шапочке на руке возюкали надпись непонятными мне закорючками, я додумался до одной идеи. Остается только ее реализовать».

Поднырнув под нижнюю шкаторину наполненного ветром рейкового паруса, новозеландец медленно пошел на корму. Ну и дела! Осталось только трое суток, движок ни к черту… В довершение всего, нешуточный шторм надвигается. Он вспомнил, как бранили синоптиков летчики, но на этот раз служба погоды не ошиблась. Только слепой мог не увидеть этих огромных, похожих на грозные бастионы, туч, догонявших их судно.

Потому, проводив Красную Шапочку в бабушкину квартиру, Владимир оседлал «Герра Хуана», который теперь ночевал в актерском фургончике, перекочевавшем на стоянку под домом, где Волк для него арендовал машиноместо, и отправился к Хирургу[9].

– Видно, предстоит хорошая взбучка, а? – послышался сзади слегка гнусавый голос. В голосе этом звучала какая-то надежность и уверенность. Ту же уверенность внушали и блекло-голубые глаза, окруженные паутинкой морщин.

Обнявшись по-байкерски, Серов-Залесский сразу перешел к делу:

– Да, похоже на то, – согласился Мэллори.

– Я видел в клубе китайца из наших…

– А что это за штука, восемь баллов, шеф?

– Китайца из наших? – удивился Хирург. – А, в смысле из ваших. Тинг, что ли? Так он же тигр, а не волк.

– В баллах измеряется сила ветра, – объяснил новозеландец. – Если находишься в скорлупке, вроде нашей, и устал от жизни, при таком шторме у тебя никаких шансов выжить.

– Он, прежде всего, ярко выраженный зооморф, – объяснил Волк. – А все зооморфы – братья, так уж повелось. Даже, как выясняется, парнокопытные тоже не дураки.

– Я так и понял, – мрачно кивнул Миллер. – А ведь клялся, что нога моя больше не ступит ни на одну посудину, будь они все неладны. – Помолчав, он со вздохом сел на крышку люка машинного отсека и ткнул большим пальцем в сторону ближайшего острова, до которого оставалось меньше трех миль. – А там не безопаснее?

– Да не очень-то. Правда, судя по карте, там есть Г-образная бухточка. В ней можно укрыться от ветра и волнения.

– Вот бы людям так, – мечтательно заметил Хирург. – Тинг у себя в боксе торчит, готовит коня к очередному байкальскому пробегу. А на кой он тебе?

– Остров обитаемый?

– В гости пригласить хочу, – честно ответил Владимир, чем, кажется, окончательно запутал Хирурга. – Какой у него гаражный бокс?

– Вероятно.

Бокс оказался восемнадцатым, то есть неподалеку, а полосатую спину китайского Panthera Tigris Sapiens ни с кем спутать было невозможно.

– Немцы на нем?

– Привет, Тинг, – поздоровался Волк.

– Вероятно.

Тигр выпрямился во весь свой немаленький росточек и пророкотал:

– Ну прррривет, коль не шутишь. А ты кто вообще?

Миллер невесело кивнул головой и спустился в дизельный отсек, чтобы помочь Брауну. Спустя сорок минут, уже в полумраке, заливаемом потоками холодного дождя, судно бросило якорь в бухте, стиснутой лесистыми берегами. Остров встретил их враждебно – равнодушной тишиной.

– Серов-Залесский моя фамилия.

– А, оборотень! – обрадовался он. – То-то я смотрю, знакомая морда. Слушай, а классно ты сыграл, особенно во второй части, там, где ведьмы-ведьмы-ведьмы и ты такой, изогнулся, губа подрагивает, клыки оголились…

– Спасибо, польщен, – это было чистой правдой: не так часто Волка узнавали, он же не Ди Каприо какой-нибудь. – Поможешь мне по-байкерски?

– Конечно, а что у тебя сломалось? – Он улыбнулся во все белоснежные зубы… М-да, от такой улыбки проснется не только радуга, но и желание оказаться где-нибудь на другом конце Москвы, или вообще в Саратове, да хоть на южном полюсе.

Глава четвертая. ВЕЧЕРОМ В ПОНЕДЕЛЬНИК. 17.00-23.00

– Ничего пока, слава богу. Я про другое – ты по-китайски читать умеешь?

– А умеет ли птица летать? – опять оскалился тигр. – Что, брррратишка, купил что-то из наших крррраев, а теперрррь не знаешь, с какой сторррроны его вставлять?

– Великолепно! – с горечью произнес Мэллори. – Просто великолепно. «Милости прошу к нашему шалашу!», – сказал паук, обращаясь к мухе. – Охваченный тоской и отчаянием, капитан выругался. Отогнув край брезента, натянутого поверх носового люка, сквозь редеющую завесу дождя он внимательно разглядывал утес, закрывавший каик со стороны моря. Видимость значительно улучшилась: ливень кончился, моросил мелкий дождь, а разорванные поднявшимся ветром свинцово-белые облака ушли к далекому горизонту, затянутому темными тучами. Далеко на западе образовалась полоса чистого неба, освещенная огненно-красным предзакатным солнцем. Из бухты его не было видно, но золотистые нити дождя, сверкавшие в вышине, свидетельствовали о его присутствии.

– Нет, тут кое-что похуже, – сказал Волк, присаживаясь на ящики, стоящие в боксе. – Сейчас объясню. Первое – прошу тебя прийти к нам в гости.

Эти же золотые лучи освещали и полуразрушенную сторожевую башню на вершине утеса, возвышавшегося на тридцать метров над протокой. Лучи отражались от поверхности белого парийского мрамора, придавая ему розоватый оттенок, сверкали на пулеметных стволах, которые выглядывали из узких амбразур, прорубленных в мощных стенах. Они высвечивали свастику на флаге, развевавшемся над парапетом. При всей своей ветхости цитадель была неприступной и господствовала над местностью, надежно защищая подходы с моря и со стороны извилистой реки. Возле берега её, напротив утеса, и бросил якорь каик.

* * *

Мэллори нехотя отвернулся и аккуратно опустил брезент. С угрюмым видом посмотрел на Андреа и Стивенса, едва различимых в полумраке рубки.

Тинг оказался своим в доску и к тому же вообще симпатичным парнем, и Красной Шапочке он понравился – ровно настолько, чтобы Волк не ревновал. Зато Дейзи, которого тигр чуть не довел до обморока, отважно тявкнул два раза и побежал прятаться в спальню под кровать, где он вовсю оторвался на комнатных тапках Красной Шапочки, переодевшейся, по случаю приходя гостя, в красные туфли.

– Великолепно! – повторил новозеландец. – Гениальный стратег Мэллори. Из ста островов он нашел такой, на берегу которого находится укрепленный немецкий пост. Его-то я и выбрал. Давайте ещё раз взглянем на эту карту, Стивенс. – Протянув карту капитану, который стал изучать её при тусклом свете, пробивавшемся под брезент, Энди откинулся назад и сделал глубокую затяжку. Во рту остался кислый затхлый привкус. Вновь возникло мерзкое чувство страха. Юноша неприязненно посмотрел на грузного Андреа, несколько минут назад заметившего немецкий пост. Наверняка на башне и орудия установлены, мрачно подумал молодой лейтенант. Иначе устье реки не защитить. Он вцепился рукой в ногу чуть выше колена, чтобы унять нервную дрожь. Хорошо, что в рубке темно.

Китаец забежал к ним вечером, будто бы по байкерским делам (все равно Красная Шапочка в мотоциклетной машинерии не шарит, и заливать можно что угодно, так что под видом «пальцев кулачковых», неизвестных механике, Тинг получил коробку старых шпилек М18), согласился попить чай, а пока Красная Шапочка его заваривала, травил байкерские байки.

– Незачем разглядывать карту, сэр, – спокойно произнес он. – И ругаете себя напрасно. Другую защищенную якорную стоянку вы не скоро найдете. При таком ветре нам некуда было податься.

Незаметно он подвел разговор к нужной теме и сообщил о том, что рос в Китае, в городе Люйда, бывшем русском Порт-Артуре. И рыбка клюнула.

– Пожалуй, ты прав. – Сложив карту, Мэллори вернул её лейтенанту. – Любой на нашем месте поступил бы так же. Очевидно, бухта издавна служит укрытием. Немцам это, должно быть, известно давно. Мне следовало предвидеть, что здесь установлен пост. Но дело сделано, ничего не попишешь. – Возвысив голос, он крикнул: – Главстаршина!

– А я как раз себе хотела набить татуировку, – сообщила Оля, разливая чай. – Какое-нибудь мудрое изречение на китайском, и чтобы красиво выглядело. Вот, посмотрите.

– Я здесь! – послышался из машинного отсека голос Брауна.

И закатала рукав, гордо продемонстрировав сделанную хной надпись.

– Как дела?

Тинг издал приглушенный фырк, и, хоть Волк и не был фелинологом[10], он понял, что гость еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. К сожалению, а может, к счастью, Красная Шапочка это тоже поняла.

– Ничего. Начали собирать.

Мэллори кивнул, облегченно вздохнув.

– Что? – спросила она упавшим голосом. – Вы можете это прочитать? Знаете эту надпись?

– Сколько ещё провозитесь? Час?

– Ага, – ответил Тинг. – Знаю с детства, да и каждый китайский ребенок знает.

– Не больше того, сэр.

– И чья же это фраза? – с хрупкой надеждой спросила Красная Шапочка. – Конфуция? Что она означает?

– Час… – Мэллори высунулся из люка, потом оглянулся на Стивенса и Андреа. – Тогда все в порядке. Через час снимаемся с якоря. Будет достаточно темно, чтобы немцы не заметили, и достаточно светло, чтобы выбраться из этой чертовой протоки.

– Вы правда хотите это знать? – спросил Тинг. – Это знание может причинить вам боль, и…

– Вы считаете, сэр, они попытаются нас задержать? – чересчур непринужденно спросил Стивене. Но понял, что Мэллори заметил это.

– Говорите уже, – сказала Оленька, зыркнув на Владимира так, что, владей она телекинезом, ему в голову прилетел бы, как минимум, бабушкин утюг, и это в лучшем случае.

– Вряд ли они выстроятся в шеренгу и на прощание крикнут «ура», – сухо заметил Мэллори. – Как, по – твоему, Андреа, сколько там немцев?

– Чья она, я понятия не имею, – Тинг опять фыркнул. – Переводится она так: «Хрупкое содержимое. Не бросать. Беречь от ударов». У нас это пишут на электроприборах, на упаковках со стеклом, на унитазах, то есть с фарфором… Ну, я пошел, приятно было познакомиться, но у нас завтра выезд на Байкал.

– Ходили двое, – подумав, ответил Андреа. – А всего их, пожалуй, трое или четверо, капитан. Пост маленький. Немцы вряд ли пошлют сюда много солдат.



– Пожалуй, ты прав, – согласился капитан. – Большинство в деревне, в семи милях к западу отсюда, если судить по карте. Не думаю, что… – осекшись на полуслове, он прислушался.

– Ты специально его пригласил, – заявила Волку Красная Шапочка, едва они проводили Тинга. Серов-Залесский тяжко вздохнул. Чему быть, того не миновать, он понимал, что ему предстояла знатная трепка. – Не такая уж я и дурочка, чтобы не сообразить.

Окрик повторился, на этот раз громче и требовательнее.

Ругая себя за то, что не поставил часового – на Крите такая халатность стоила бы ему жизни, – Мэллори откинул брезент и неторопливо выбрался на палубу. Оружия он не взял, но прихватил с собой наполовину опустошенную бутылку мозельвейна, которым их предусмотрительно снабдили.

– Ну что ты, ты вообще не дурочка, – начал было Волк, но она приложила ладошку к его губам.

Шатаясь, точно пьяный, он ухватился за штаг, чтобы не упасть за борт, и с вызовом посмотрел на немца, стоявшего на берегу в каком-то десятке метров от него. На ремне через плечо у того висел автомат. Не ответив, Мэллори наклонил бутылку и сделал несколько глотков.

– Знаешь, Вовчик, ты – ехидная серая сволочь! – сказала она и внезапно расхохоталась. – «Хрупкое содержимое», надо же!

Худощавое загорелое лицо молодого немца стало сердитым. Не обращая на него никакого внимания, рваным рукавом Мэллори вытер рот и смерил немца презрительным взглядом..

Ее смех был заразителен, и скоро Волк тоже начал похихикивать, а выползший из-под кровати после ухода Тинга Дейзик смотрел на хозяев, как на двух идиотов. А они продолжали смеяться. Потом Красная Шапочка хитро подмигнула:

– В чем дело? – вызывающе проговорил он, растягивая слоги, как коренной островитянин. – Какого хрена тебе надо?

– А татуировку я все-таки сделаю, назло тебе, серая морда, понятно? А что? Мне ее смысл нравится: не бросать, беречь от ударов. Прям инструкция для одного ну очень наглого волка…

Заметив, как побелели пальцы, сжимавшие автомат, Мэллори решил, что перегнул палку. За себя он не опасался. Стук в машинном отсеке стих, видно, в руках у Дасти Миллера его пистолет с глушителем. Но лезть на рожон нельзя. Во всяком случае, сейчас. Ведь на сторожевой башне по крайней мере два крупнокалиберных «шпандау».

– Не такой уж я и наглый, – заметил он, обнимая девушку. – Я тебя и так не брошу, ни при каких условиях.

Солдат взял себя в руки. Капитан заметил, что с лица автоматчика исчезла краска гнева, взамен появилась какая-то растерянность. На это-то и рассчитывал Мэллори. Солдат решил, что у пьяницы-грека есть покровители, иначе он не стал бы говорить с ним таким тоном.

В дверях загремели ключи.

– Дети мои! Я приехала с банкой украинского борща с кухни нашего пансионата, как и обещала!

– Что за судно? – спросил солдат по-гречески, хотя и с запинкой. – Куда курс держите?

– Бабуля, – Красная Шапочка подошла к Марии Ивановне, поцеловала ее. – Ты никогда ничего просто так не делаешь. Чего это ты зачастила в Москву?

Мэллори снова наклонил бутылку и шумно зачмокал. Оторвавшись от бутылки, уважительно посмотрел на нее.

– Вас кормить, – сделала серьезное лицо бабуля. – Завтра узнаете. – И, напевая «Сердце красавицы склонно к измене», отправилась на кухню. Дейзик споро засеменил за нею.

– Что мне в вас, немцах, нравится, – доверительно и громко проговорил он, – так это то, как вы делаете вино. Бьюсь об заклад, тебе такое пить редко доводится, разве не так? А дрянь, которую изготавливают наверху, то бишь, на материке, годна разве очаг растапливать, столько в ней смолы. – Помолчав, Мэллори продолжал: – Конечно, если знаешь, к кому обратиться на островах, то тебе достанут озо. Ну а мы можем достать не только озо, но и хок да и мозельские вина.

«Ох, и удивлю я завтра нашу молодежь!» – думала Мария Ивановна, разогревая борщ в микроволновке и нарезая хлеб.

* * *

Автоматчик брезгливо поморщился. Как большинство фронтовиков, он презирал квислингов, хотя те и помогали немцам. Правда, в Греции таких нашлось немного.

Утром Мария Ивановна проснулась раньше молодежи, привела себя в порядок и покормила Дейзика.

– Я вас спрашиваю, – холодно проговорил солдат, – как называется судно и куда оно направляется?

Готовить завтрак не было необходимости, в холодильнике мариновалась купленная ею вчера отбивная, а Красная Шапочка завтракала новомодными отрубями с обезжиренным молоком (фитнес-мюсли это называется… ну и слово, словно высморкался кто-то), а самой Марии Ивановне от волнения есть не хотелось.

– Каик «Ангиом». Идем в балласте на Самос, – надменно ответил Мэллори и добавил многозначительно: – Согласно приказу.

– Чьему приказу? – спросил солдат, на которого слова эти произвели впечатление.

Перед уходом она по-быстрому набросала записку для молодых сонь:

– Герра коменданта Вати, генерала Гребеля, – доверительно сказал Мэллори. – Вы ведь знаете, кто такой герр генерал Гребель? – Мэллори понял, что попал в точку. Молва о генерале Гребеле, командовавшем воздушно-десантной дивизией, поборнике железной дисциплины, распространилась далеко за пределы Архипелага.

При этих словах солдат побледнел, но продолжал упорствовать:

«Умчалась по делам, буду вечерком. Уважьте бабулю, включите телевизор в 14:30, канал «Россия»; там будет передача «Народный голос» – посмотрите ее. Знаю, что вы таким не интересуетесь, но тут уж уважьте мою просьбу! Ваша Мария Ивановна».

– Документы есть? Вздохнув, Мэллори оглянулся через плечо:

– Андреа!

Всю дорогу до Останкино бабуля переживала – не опростоволосится ли она? Ударить в грязь лицом на глазах внучки, дочери, зрителей из Пансионата творчества, да и всей страны было бы позором. Но Рубикон пройден, и даже мосты уже догорели, не время разворачивать коней.

– Чего тебе? – высунулся из люка плечистый грек, слышавший весь разговор. Как и у Мэллори, в руке у него была откупоренная бутылка вина. Недовольно скривившись, Андреа сказал: – Не видишь, я занят. – Увидев солдата, он замолчал, потом сердито спросил: – Какого хрена надо этому заморышу?

У стеклянных дверей Останкинского телецентра к Марии Ивановне подошел высокий мужчина в «серебряном» возрасте.

– Документы и пропуска, которые выдал нам герр генерал. Они в каюте.

– Ну что ты волнуешься, столько репетиций, у нас большой опыт, все будет хорошо, – заверил ее подошедший. – Вот увидишь, они все упадут к нашим ногам, как спелые яблоки.

Андреа, ворча, спустился вниз. Заведя на берег конец, преодолевая течение, они подтянули корму и протянули солдату бумаги. Предъявленные документы отличались от тех, какие, в случае нужды, они предъявят на острове Навароне. Качество их было отменное. И бумаги, и факсимиле подписи генерала Гребеля были мастерски изготовлены в конторе Дженсена.

– Обычно яблоки падают, когда переспели, – улыбнулась ему Мария Ивановна. – Ты-то готов? Как пальцы?

Сложив бумаги, солдат буркнул что-то вроде «спасибо». Совсем мальчишка, не больше девятнадцати. Славное, открытое лицо, очень худенький. Не то что громилы из «Панцер-СС», подумал с облегчением Мэллори. Такого пацана не хотелось бы убивать. Но выведать все, что можно, не мешает. Он кивнул Стивенсу, чтобы тот передал ему ящик с мозельвейном. Молодец Дженсен, ничего не упустил из виду… Ткнув пальцем в сторону сторожевой башни, капитан спросил:

Он улыбался так, как умеют улыбаться только влюбленные мужчины:

– Сколько вас там?

– Как у восемнадцатилетнего! Не бойся, не подведу! Мы всех порвем, как Тузик грелку!

Солдат сразу насторожился.

Бабуля, помолодевшая от улыбки лет на десять, доверчиво смотрела на мужчину.

– Зачем вам это надо знать? – спросил он враждебно.

– Я верю, несмотря ни на что. В конце концов, ты выбрал меня среди всех желавших здесь оказаться, а я выбрала тебя.



– Ну, что за люди? – всплеснул руками Мэллори. – Никому не верят. Думают, кругом одни враги… – Капитан умолк, потом стал продолжать: – Неохота, чтоб всякий раз повторялась одна и та же история, – объяснил он. – Через пару деньков мы снова пойдем на Самос. А у нас есть лишний ящик мозельвейна. Генерал Гребель хорошо снабжает своих… своих помощников… Вас, верно, там припекает на солнце-то. На, по бутылке на нос. Сколько всего надо?

На сегодня важных дел не было, и выбираться из кровати не хотелось.

Упоминание о том, что греки ещё вернутся, имя грозного генерала, мысль о том, что скажут товарищи, узнав, что он отказался от столь заманчивого предложения, перевесили чашу весов. Забыв о принципиальности и бдительности, солдат нехотя ответил:

Потянувшись, Красная Шапочка посмотрела на спящего Волка. Тот лежал, отвернувшись к стене. Он всегда спал раздетым, из-за повышенной «шерстистости» ему постоянно было жарко. Прикрытый простынею только на ногах, он смотрелся зооморфным Аполлоном. Широкие плечи, сильная, бугристая от мышц спина, сужающаяся к талии…

– Нас всего трое.

Красная Шапочка обняла спящего, и Волк тут же отреагировал на ее объятия… Его ласка была бешеной, девушка не успевала отвечать на поцелуи.

– Получай свои три бутылки! – весело воскликнул Мэллори. – Следующий раз хок привезу. – Запрокинув недопитую бутылку, он произнес: – Prosit! – И, гордый тем, что умеет изъясняться по-немецки, прибавил: – Aufwiedersehen! [Ваше здоровье! До свидания! (нем.)]

Солдат что-то пробормотал. Постояв в нерешительности, смущенно поглядел на бутылки, круто повернулся и неторопливо пошел вдоль берега.

И она снова ощутила тот странный феномен, что преследовал их обоих. Лапы и лицо Волка стали делаться более человеческими, а у нее по телу пробежала дрожь удовольствия и появилась шелковая темная шерстка Пантеры.

– Их всего трое, – задумчиво проговорил новозеландец. – Это меняет дело…

– Поздравляю, сэр! – перебил его Стивенс. В голосе его звучало восхищение. – Отличное представление!

После получаса любви Красная Шапочка сладко потянулась и попросила:

– Отличное представление! – передразнил его, высунувшись из машинного люка, Миллер. – Я ни хрена не понял, но это было потрясно, шеф! Будь моя воля, я б вам «Оскара» присудил!

– Погуляешь Дейзика, а то я устала, – и снова заснула.

– Благодарю, но, думаю, поздравления преждевременны, – пробормотал Мэллори и с озабоченным видом ткнул указательным пальцем в сторону.



Проснулась Оля только к двум часам.

Молодой немец метрах в двухстах остановился и свернул в лес. Оттуда вышел ещё один солдат. Он что-то говорил, с сердитым видом показывая в сторону судна. Минуту спустя оба исчезли в тени деревьев.

– Ты лапки Дейзику вымыл? – спросила Красная Шапочка, выходя в халатике на кухню.

– Не только вымыл, но даже репейник из его крохотного хвоста вычесал… где он их только находит? – ответил Волк, плюхаясь на табуретку. – Ну что, будем смотреть шоу?

– Началось! – негромко произнес Мэллори и отвернулся. – Хватит глазеть. Возвращайтесь на свои места. Им покажется подозрительным, если мы не обратим внимания на эту перебранку. Но ещё хуже, если будем обсуждать её у них на виду.

– Так ты думаешь, бабушка на телевидении, в той самой программе?

– Ну, это же очевидно, любимая, – ухмыльнулся Волк. – Вот там-то она и пропадала. А что такого? Снимается же она у нас в фильме и поет постоянно…

Миллер с Брауном спустились в машинный отсек, Стивенс прошел в носовую каюту. Мэллори с Андреа остались на палубе, у каждого в руке бутылка.

– И Лев Львович говорит, что у нее определенно талант, – Красная Шапочка уселась на кухонный диванчик.

– С вами я, Артур Грачев, это главное талант-шоу страны «Народный голос»! – жизнерадостно заявил с экрана упитанный юноша, – и первая сегодняшняя наша пара…

Дождь перестал, но усилившийся ветер гнул вершины самых высоких сосен. Однако пока утес надежно защищал каик. Не хотелось думать, каково сейчас в открытом море, но уходить придется. Если «шпандау» не помешают.

– Не бабушка, – разочарованно сказала Красная Шапочка, когда на экране появился мужчина в кепке и с баяном и пухлая женщина в кокошнике, нарумяненная матрешкой. – Интересно, долго нам ее ждать?

– Как думаете, что случилось, сэр? – донесся из полумрака голос Стивенса.

Волк пожал плечами и поставил греться чайник…

– Разве не ясно? – громко ответил Мэллори. – Немцев предупредили. Каким образом, не знаю. Это уже второй случай. Дальше будет хуже. Ведь до сих пор нет известий с катера, который послали осмотреть наш каик. На мачте у него была антенна, помните?

– Ну, когда уже! – Красная Шапочка потеряла всякое терпение.

– А с чего это они вдруг всполошились? – спросил Миллер. – Я этого никак не возьму в толк.

На экране последовательно побывали вышеупомянутый гармонист со своей лубочной красоткой, пожилая женщина в ситцевом платье и молодой парень в военном френче и с гитарой, оперная певица монументальных форм и сопровождающий ее седенький старичок-пианист, пара пожилых цыган…

– Очевидно, пост имеет связь со штабом. По радио. Или телефонную. Приказано держать ухо востро.

– А сейчас – пара номер пять! – объявил с экрана перманентно жизнерадостный Грачев. – Они исполнят кавер-версию песни Селин Дион «My heart will go on and on».

– Может, ихний штаб выслал против нас небольшую армию? – невесело пошутил Миллер. Подумав, Мэллори решительно помотал головой.

– Это точно не она, – махнула рукой Красная Шапочка. – Бабушка и Селин Дион – это… Это как водостойкая тушь в Средневековье.

– Ни в коем случае, – уверенно сказал он. – Сюда семь миль напрямик, а через горы и лесные тропы и все десять. Да ещё в такой темноте. Они не настолько глупы, – рукой, в которой он держал бутылку, он указал в сторону башни. – Сегодня для них будет трудная ночь.

– Если верить сериальщикам, она там таки была, – заметил Волк. – Я тут краем глаза глянул на «Спартака» от НВО, в Древнем Риме у всех бритые подмышки, даже у гладиаторов. У гладиаторов, Оля!

– Выходит, по нас в любую минуту могут открыть пулеметный огонь? – донесся голос Стивенса, снова звучавший ненатурально спокойно.

– Да что там подмышки, у них греки ходят в трусах. И вообще, подожди, – шикнула на Владимира Красная Шапочка. – Тише, песня начинается.

– Не откроют. Я в этом уверен, – вновь покачал головой Мэллори. – Даже если они подозревают нас, даже если они уверены, что мы-то и есть те самые серые страшные волки, они будут до глубины души потрясены, узнав от мальчишки, что у нас есть документы и пропуска, подписанные самим Гребелем. Им известно, с генералом шутки плохи, и к стенке может поставить. В общем, вы поняли, о чем я. Поэтому эти парни свяжутся со штабом. Комендант такого маленького острова не посмеет задержать людей, которые могут оказаться агентами самого герра генерала. Как он в таком случае поступит? Пошлет шифровку в Вати, что на Самосе, и будет кусать ногти в ожидании ответа. Генерал сообщит, что в глаза нас не видел, и спросит, почему нас не расстреляли к чертовой матери. – Взглянув на светящийся циферблат, Мэллори добавил: – У нас в распоряжении по крайней мере полчаса.

Раздался тонкий, нежный голос скрипки. На пустынную сцену откуда-то пополз туман, освещение незаметно померкло настолько, что даже появление исполнителей стало заметно не сразу; словно тени, они возникли из тумана уже после начала музыки. Первым вышел скрипач, высокий, очень пожилой мужчина, чем-то похожий на Василия Ливанова; его напарница все еще скрывалась в тени, и узнала ее Красная Шапочка только по голосу:

– А нам что делать? Доставать бумагу и писать завещание? – покосился на него Миллер. – Так не пойдет, шеф. Надо что-то предпринять.



Every night in my dreams
I see you. I feel you.
That is how I know you go on.
Far across the distance
And spaces between us
You have come to show you go on…



– Не беспокойтесь, капрал, – улыбнулся Мэллори. – Что-нибудь предпримем. Затеем пикничок на палубе.

Неожиданно сильным, чистым драматическим сопрано пела бабушка, а ее спутник играл, и пение идеально сливалось с его музыкой. Волк и Красная Шапочка замерли у телевизора словно зачарованные. Наверно, если бы на кухню через форточку залетел НЛО с экипажем из клоунов, они оказались бы меньше удивлены и шокированы.



Но даже для не знакомых с бабушкой было отчего обалдеть: исполнение печального гимна «Титаника» вышло потрясающе нежным и вместе с тем сильным. Конечно, это был только кавер, но из тех каверов, которые мало уступают оригиналу. И бабушка, такая привычная, такая домашняя, внезапно стала романтической и загадочной в ореоле тумана, с элегантным скрипачом, глядящим на нее странным взглядом…

В вечерней тишине затихли последние слова «Лили Марлен», которую горланили пятеро. Это был изуродованный при переводе на новогреческий вариант, уже третья их песня. Орали во всю глотку, чтобы обрывки песен услышали часовые на башне, откуда





Песня затихла, свет постепенно стал ярче, бабушка в бордовом бархатном платье и ее спутник-скрипач стали видны полностью. Мужчина опустил скрипку и достал из нагрудного кармана пиджака очки, но, прежде чем он успел надеть их на свой нос с едва заметной горбинкой, зрительный зал буквально сдетонировал аплодисментами.

вполне убедительно. Только слепой и глухой не поймет этого.

– Что… что это было? – Красная Шапочка уставилась на Волка так, будто у того за спиной выросли крылья.

Мэллори мысленно улыбнулся, представив себе полную растерянность немцев, сидящих на башне. Так не ведут себя вражеские лазутчики. Особенно те, кто знает, что их вот-вот накроют.

– Песня из кинофильма «Титаник», насколько я понимаю, – ответил тот.

Поднеся ко рту бутылку, Мэллори делал вид, что пьет, потом поставил её на палубу и медленным взглядом обвел сидевших на корточках Миллера, Брауна, Стивенса. Андреа с ними не было. Мэллори знал, что Андреа сидит, согнувшись в три погибели в рулевой рубке с мешком из прорезиненной ткани за плечами, в нем гранаты и револьвер.

– Спасибо, Капитан Очевидность, – съязвила девушка, – а то я не заметила.

– Начали, – решительно произнес Мэллори. – Теперь и у тебя есть возможность отличиться. Надо вжиться в роль. – С этими словами он, набычась, ткнул Миллера в грудь и заорал.

– Тихо ты, сейчас оценки ставить начнут, – одернул ее Волк.

Миллер ткнул того в ответ. С минуту оба сидели, отчаянно жестикулируя и осыпая друг друга бранью, подумал бы всякий со стороны. В следующее мгновение Миллер поднялся на ноги, покачиваясь, как пьяный, и занес над капитаном кулак. Новозеландец вскочил, и оба принялись инсценировать потасовку. Янки нанес боковой удар, Мэллори грохнулся о рулевую рубку.

Оценки оказались на удивление невысокими, что было странно, особенно на фоне теплых слов, сказанных членами комиссии. С каждой оценкой настроение Красной Шапочки постепенно менялось от первоначального обалдения к окончательному гневу, граничащему с яростью.

– Пора, Андреа, – не оглядываясь, произнес он негромко. – Осталось пять секунд, удачи тебе. – Вскочив, капитан схватил бутылку и с размаху опустил её, целясь в Миллера. Капрал увернулся и что есть силы пнул новозеландца. Тот завопил от боли, ударившись голенями о планширь, постоял мгновение, отчаянно размахивая руками, словно хватаясь за воздух, и бултыхнулся в реку. С полминуты продолжалась суматоха, слышен был шум и гам. За это время Андреа надо было доплыть под водой до излучины реки. Мэллори бил ногами по воде, пытаясь забраться на борт. Схватив отпорный крюк, Миллер норовил огреть капитана по голове, его товарищи, вцепившись в капрала, повалили его на палубу и помогли Мэллори выбраться из воды. А уже в следующее мгновение, как ведется исстари, оба недавних противника сидели, обнявшись, на крышке люка и распивали только что откупоренную бутылку.

– У них что, совсем ни глаз, ни слуха нет? – Оленька вскочила, словно хотела врезать своим кулачком в телевизор, где как раз бывший кавээнщик-ветеран объяснял, почему его оценка не так высока, как могла бы.