– А ну, выпусти меня! – кричу я с предельной злобой, а она сидит, вцепившись руками в свои черные волосы, похожие на морские водоросли.

– Так, значит, ты та самая девочка, которую Ча Соль привезла прямо перед рождественским приемом в особняке Ли Бон? Ты та самая Чобам?

От злости и бессилия меня начинает колотить. Я уже готова выпить и рисовой похлебки, но не хочу прикасаться к еде, которую приготовила сумасшедшая алкоголичка.

Тем временем Ча Хян откупоривает третью бутылку и, опрокинув ее вверх донышком, осушает за один прием.

Устав трясти прутья решетки, я опускаюсь на кровать и молча сверлю ее ненавидящим взглядом.

– Хватит пить, иди и выпусти меня, алкоголичка несчастная!

– Фух. – Ча Хян шумно выдыхает, и до меня доносится сильный запах алкоголя. – Погоди-ка минутку.

Ее лицо не раскраснелось, и язык не заплетается, но на ногах она стоит нетвердо.

Из комнаты ведет еще одна дверь, кроме входной. Повернув ключ в замке, Ча Хян приоткрывает ее так, чтобы я ничего не смогла разглядеть, протискивается в щель и закрывает дверь за собой. Изнутри раздается грохот: там переставляют какие-то предметы и дергают туда-сюда выдвижные ящики. Вскоре Ча Хян появляется, держа в руках видеокассету и несколько писем.

– Ты быстрее все поймешь, если увидишь сама.

Вставив кассету в видеомагнитофон, она нажимает на кнопку перемотки. Вконец обессилев, я решаю сдаться и безучастно смотрю на экран.

На стене, напоминающей стену школьного кабинета, висит зеленая доска, на которой белым мелом написано: «Кастинг номер сто пятнадцать: школьники». Сто пятнадцатый кастинг проходил, когда я еще училась в школе. Под этой надписью красным мелом обозначен код поселения: A-D-3.

Я бросаю на Ча Хян взгляд, полный презрения.

– Ты что, незаконно скопировала записи кастингов?

Не отрываясь от экрана, она отвечает мне тихим голосом:

– Посмотри-ка!

В следующий миг в кадре появляется девочка с двумя длинными косичками.

– Здравствуйте! – Вся нижняя часть ее лица покрыта ужасными шрамами от ожогов. – Меня зовут Пэ Сэрин. Я учусь в девятом классе, группа один, порядковый номер двенадцать.

– Какой код нужно набрать?

Девять, один, один, два.

Девочка с точно такими же шрамами, как у Хэри с фотографии, смотрит в кадр и радостно улыбается. У нее те же черты лица, что у Хэри, и тот же голос. Единственное, что ее отличает, – это поношенная одежда и грубая, шелушащаяся кожа, как и у всех, кто живет за пределами Сноубола.

В моей голове звучат слова Юджин.

Говорят, что у каждого человека в мире есть два двойника.

Подмена для двойника

Нажав кнопку на пульте, Ча Хян останавливает запись, и отвечавшая на дополнительный вопрос учителя Пэ Сэрин, словно птенец, замирает с открытым ртом.

– Вот она, Пэ Сэрин.

– Но почему она выдает себя за Хэри? И что она делает в Сноуболе?

– До того, как Хэри наложила на себя руки, Ча Соль привезла Пэ Сэрин в Сноубол и начала лечить ее жуткие шрамы.

Вглядываясь в экран, я рассматриваю лицо Пэ Сэрин.

– Зачем она это сделала?

– Она хотела, чтобы у нее появилась новая Хэри.

Сегодня, когда я смотрела на тебя по телевизору, я кое-что поняла и решила, что тебе хватит быть временной заменой, потому что ты готова стать новой Хэри.

Ча Соль мечтала, чтобы ее Хэри была не менее честолюбивой, чем она сама, и потому исполняла бы все ее указания.

Говорят, что у каждого человека в мире есть два двойника.

Значит, безумная теория Юджин про двойников, над которой я все эти годы смеялась, оказалась чистой правдой? Если так, выходит, Ча Соль удалось собрать всех троих: Ко Хэри, Пэ Сэрин и Чон Чобам. Для нее это было не так и трудно: ежегодно все школьники обязаны проходить кастинг, а действующие режиссеры, выступая в качестве жюри, имеют доступ ко всем записям.

Ча Соль сочла, что у Пэ Сэрин достаточно навыков, и она способна заменить Ко Хэри. К тому же Сэрин безумно хотелось ощутить себя на ее месте. Ее страстное желание оказаться в роли Хэри видно даже на школьной видеозаписи. Она заплетает волосы, как Хэри, и так же мило говорит и улыбается.

– Чем бы я хотела заняться, если окажусь в Сноуболе? Конечно, я бы подружилась с Хэри! Мама рассказывает, что в детстве, стоило мне увидеть Хэри по телевизору, я сразу начинала кричать: «Это же я! Я! Сэрин!» – и бежала целовать экран. Я уверена, когда Хэри меня увидит, то тоже полюбит, как свою сестру-близняшку.

Рассказывая все это, Сэрин очаровательно смеется. И пусть она одета бедно и неказисто, ее глаза глядят умно и выразительно.

– Но, как видишь, у Сэрин оказался серьезный недостаток, – продолжает Ча Хян, теребя в руках принесенные из кладовки письма. – Когда ей было шесть лет, она сильно обожгла лицо. Поэтому, прежде чем отправить ее под прицел телекамер, Ча Соль попросила еще одну нашу сестру, Ча Сом, ее вылечить. Ча Сом – самый лучший в Сноуболе пластический хирург, а еще она очень предана Ча Соль, и потому на нее можно было положиться. Но пока моя сестра все это планировала, случилось кое-что, чего никто не ожидал.

На лицо ее опускается тень, и она продолжает с тяжелым вздохом:

– Эта бедная девочка взяла да и покончила с собой. А я ведь знала, что ей непросто справляться со своей ролью…

Родная мать умирает от зависти к успехам собственной дочери, родная бабушка не моргнув глазом воспринимает весть о смерти внучки, режиссер использует твою жизнь, чтобы достичь собственных амбициозных целей. Малышка Хэри, как ты могла улыбаться, окруженная такими людьми? Хотя о чем это я. Тебя заставляли улыбаться во что бы то ни стало.

С каким нетерпением я каждый раз включала шестидесятый канал и восхищалась тобой, всегда лучащейся счастьем. Я мечтала о Сноуболе, а в это время ты, оказывается, мечтала о смерти.

Я чувствую, как сердце превращается в холодную ледышку.

– Я хотела забрать ее к себе. Когда Ча Соль мне написала, что собирается заменить ее на Сэрин, я попросила привезти ее сюда, ко мне. Я боялась, что иначе Ча Соль ее просто убьет, чтобы не оставлять свидетелей.

– Невероятно…

– Эта девочка решила сама найти выход из ада, в котором жила столько лет. Из-за этого у Ча Соль появились проблемы. Пэ Сэрин еще недостаточно поправилась, чтобы показаться перед камерой, и тогда моя сестра добралась до тебя. Ты была нужна ей, чтобы заткнуть дырку до тех пор, пока Сэрин не вылечится.

– Я не хочу получать выгоду от смерти Хэри.

– Разве я говорила о том, что ты что-либо получишь?

Волосы у меня встают дыбом: какая честность, какой цинизм!

Выходит, я должна была стать временной заменой даже не для Ко Хэри, а для ее двойника Пэ Сэрин.

– Сначала Ча Соль решила, что когда лицо Сэрин полностью заживет, то она… – Запнувшись, Ча Хян решает все же продолжить: – Она найдет способ избавиться от тебя. Но в конце концов поняла, что ты ей нравишься больше. Ча Соль не хотела убивать Сэрин, ведь она приложила столько усилий, чтобы ее вылечить. Тогда она написала мне. Спросила, не хочу ли я вместо погибшей Хэри взять к себе Сэрин. Ей нужен был запасной вариант для подстраховки. Но я одного не пойму: как получилось, что вместо Сэрин у меня оказалась ты? – спрашивает Ча Хян, глядя на меня в замешательстве.

Я рассказываю ей о том, как Сэрин, похожая на Хэри как две капли воды, вонзила мне в шею шприц со снотворным. Я предполагаю, что следом она прямо там, на террасе, переодела меня в свою больничную пижаму, забрала мою одежду, а после вернулась моим же путем на противоположную часть веранды.

Так Пэ Сэрин стала новой Ко Хэри, что и планировалось изначально.

Ча Хян без единого слова просовывает сквозь прутья решетки стопку писем: они густо исписаны почерком Ча Соль.



В последнее время я все время пересматриваю запись с кастинга Пэ Сэрин. И чем больше я смотрю на нее, тем сильней убеждаюсь: она именно та, кого я хочу видеть на месте Хэри. Если бы только не эти ужасные шрамы… Но я думаю, Сом поможет от них избавиться. У меня в эти дни голова идет кругом… В такие минуты я часто думаю о том, как было бы здорово сейчас пропустить с тобой по бокальчику. Ты, конечно же, будешь против моих планов, но по меньшей мере от тебя мне не нужно ничего скрывать. Я все еще жалею, что позволила тебе уехать из Сноубола.



Прости, я так редко тебе пишу. Честно говоря, у меня сейчас дел невпроворот. Я привезла сюда Сэрин. Видела бы ты, как у нее загорелись глаза, когда я ей сказала, что Хэри неизлечимо больна и вряд ли долго протянет. Я даже думаю, мне нет необходимости ей врать. Главной проблемой было избавиться от видеокамер в больнице, но, к счастью, Сом обо всем позаботилась.



Сжимая в руке письмо, я хмурю брови:

– Какой тебе толк мне обо всем рассказывать? Вы же с ней заодно!

– Я тайно скопировала некоторые пленки Ча Соль, потому что решила, что однажды они могут пригодиться. Я хотела обо всем рассказать Хэри, когда она здесь окажется… Ведь она не знала, что, если и убьет себя, Хэри все равно останется жить. Она так и умерла в неведении. Я даже думаю, что умерла она ровно потому, что ни о чем не догадывалась. И теперь я хочу, чтобы ты, узнав правду, сама не натворила глупостей.

– Неужели ты решила, что если расскажешь обо всем мне, то избавишься от чувства вины за то, что не уберегла Хэри? Тебе следовало ей обо всем рассказать, пока она была жива! Это ты могла переубедить Ча Соль и забрать Хэри к себе, пока не стало слишком поздно.

Она молчит, низко опустив голову.

– Пусть даже в мире оказался кто-то как две капли воды на нее похожий, она все равно была одной-единственной. Как можно было додуматься заменить живого человека кем-то другим, просто украв у него его жизнь!

Я никогда не желала Хэри зла.

Вспомнив взгляд Ча Соль, с каким она произнесла эту фразу, я чувствую, как сдавило в груди.

Но сама-то я легко поверила лживым словам Ча Соль и быстро полюбила свою новую жизнь. Мне становится так стыдно, что хочется куда-нибудь спрятаться. Сердце колотится как бешеное, а тело начинает сотрясаться от рыданий.

У меня нет никакого права обвинять Ча Хян.

– Ты последних сил лишишься, если будешь так рыдать на пустой желудок.

Я провожу рукой по подбородку – он весь мокрый от слез.

– Мне надо было отказаться! Надо было тогда в машине сказать Ча Соль, что ни за что не соглашусь на подобное!

Мой голос прерывается всхлипами. Голос Ча Хян, напротив, совершенно спокоен.

– В тот миг, когда Ча Соль решила отправиться за тобой, у тебя уже не оставалось выбора. На носу был рождественский прием, и она бы убедила тебя, чего бы ей это ни стоило. Режиссеры Сноубола почти все немного с поехавшей крышей, а Ча Соль так вообще в этом даст фору любому.

Лицо Ча Хян вдруг кривится, будто она пытается сдержать слезы. Но в следующий миг ее потухшие глаза загораются злостью.

– Есть только один человек, который не уступал ей в своем безумии. Это Ча Квибан.

Я молча смотрю на Ча Хян. Ча Квибан – ее дед. Великий режиссер, кавалер Высочайшего Ордена Почета, который он получил за сериал, где в главной роли сыграла Чо Мирю.

– В нашей семье, начиная с отца, все немного поехавшие. Я вот тоже в отцовском доме провела большую часть своей никчемной жизни, так что мало чем от него отличаюсь.

На этот раз она достает и ставит на стол бутылку вина. Соединив две трубочки так, чтобы получилась одна длинная, она вставляет ее в бутылку, и красная жидкость быстро бежит по ней вверх.

* * *

Я сижу, закинув обе ноги на подлокотник кресла, и читаю старый фантастический роман, написанный еще во времена военной цивилизации. Устав читать, я закрываю книгу, и Ча Хян вопросительно глядит на меня:

– Ты чего?

– Хочу пройтись.

Я сижу на диване, расположенном под прямым углом к креслу, в котором устроилась Ча Хян. Моя правая рука прикована наручником к кровати, а на каждой ноге на тяжелой цепи висит по десятикилограммовой гире.

Мне кажется, Ча Хян опасается, что я вот-вот брошусь на кухню и перережу себе горло ножом или найду другой способ наложить на себя руки. Обнаружив у меня под кроватью завалившиеся туда маленькие ножницы и вскрикнув, она немедленно схватила их и выбросила в окно. С этих пор каждый раз, когда ей нужны ножницы, чтобы отрезать нитку, она мучается, откусывая ее зубами. Похоже, смерть Хэри нанесла ее психике серьезную травму.

– Да не собираюсь я умирать. Я скорее тебя придушу.

Надо сказать, этот довод за две прошедшие недели никак не помог мне в деле обретения свободы.

– Я пойду, догоняй!

Вынужденная таскать с собой две тяжеленные гири, я направляюсь к выходу, а Ча Хян, пошатываясь, бредет в кухню.

Четыре дня я пролежала без сознания, и еще дней десять мои маршруты ограничивались кухней и туалетом. Без малого две недели ушло на то, чтобы убедить Ча Хян, что, если привязать мне к ногам гири, я вряд ли улизну от нее со скоростью света и, конечно, не отправлюсь на поиски других людей, чтобы похвастаться тем, как ловко я притворялась Хэри.

Чтобы отвоевать себе право хоть как-то передвигаться на своих ногах, мне пришлось прибегнуть к кое-чему посильнее слов. Почти все время мы с Ча Хян проводили за игрой. На сегодняшний день были сыграны уже двести двадцать семь партий в крестики-нолики, сто одна партия в покер и триста пятьдесят девять партий в гоу-стоп.

У Ча Хян нет других дел, кроме как присматривать за мной. Она сказала, что в поселении у нее есть подруга. Но ни разу за все эти дни она не ходила к ней повидаться, да и подруга не навещала нас.

– У тебя в Сноуболе друзья-то были? Похоже, тебе тут, кроме меня, и поговорить-то не с кем.

– Я же тебе сказала, у меня есть подруга. В Сноуболе тоже была подруга. Но ее сериал закончился, и она уехала домой.

Однажды она рассказала мне об этой подруге. Как-то мне захотелось горячего шоколада, и Ча Хян призналась, что, живя в Сноуболе, тоже пристрастилась к горячему шоколаду вслед за той девушкой.

Но в один прекрасный день она поняла, что ее подругу использовали, словно вещь, а когда пришло время, то просто избавились от нее, отослав домой. И тогда Ча Хян решила оставить карьеру режиссера и добровольно покинула Сноубол. Похоже, она единственная жительница этого места, оказавшаяся здесь по собственной воле.

Я стою на промерзшей земле возле дома и смотрю на градусник, приделанный к входной двери. Сейчас температура минус восемь, холодный воздух наполняет легкие и приводит мысли в порядок. Я поднимаю голову: хмурое небо с сизыми облаками отделено прозрачной стеклянной поверхностью.

Деревня для отставных режиссеров, так же как и Сноубол, накрыта высоким стеклянным куполом. Но только на внутренней поверхности этого купола не установлены экраны, поэтому сквозь него видно вечно серое небо, бескрайние снежные равнины и темные горы на горизонте. Говорят, благодаря толстым стенам защитного купола температура внутри него днем обычно не падает ниже десяти градусов, но ночью может опуститься и до минус двадцати.

– Черт, как холодно! – Не переставая чертыхаться, Ча Хян идет на несколько шагов позади. Большую часть своей жизни она провела в Сноуболе, где температура ни разу не опускалась ниже нуля, поэтому даже в минус восемь она мерзнет, несмотря на то что на ней четыре слоя теплой одежды.

При каждом шаге я по очереди поднимаю и кидаю вперед свои гири. Осмотревшись, я понимаю, что мы находимся недалеко от границы поселения, а именно у подножия стеклянного купола.

– Чопаб, смотри, снег идет!

Я слежу за белым паром, вылетающим из ее рта, и замечаю, что в воздухе кружатся редкие, но довольно крупные снежинки. К сожалению, их нельзя поймать на ладонь, ведь падают они с внешней стороны купола.

– Меня зовут Чобам. Это значит «ночь в начале лета». Ты же не путаешь карты в гоу-стоп, так почему все время коверкаешь мое имя?

– Эй! Просто я, когда жила в Сноуболе, очень любила суши[2].

– Ну и что с того?

Чувствуя себя немого пристыженной, она все же задает вопрос, который вертелся у нее на языке:

– А что, во внешнем мире погода в начале лета как-то отличается от других времен года?

– Нет, к сожалению.

Сгорбившись, я сажусь на одну из гирь, как на табурет, и спокойно наблюдаю за снежинками, даже не думая предложить Ча Хян присесть на вторую гирю. Она и сама не горит желанием приближаться ко мне. Хоть она и отшучивается, мол, боится ненароком перерезать мне горло, но на самом деле мы обе изо всех сил стараемся держаться друг от друга подальше.

– Почему же тебя так назвали?

– В тот год, когда мои родители поженились, «Ли Бон Медиа Групп» отмечала столетие со дня своего основания. Тогда многих пригласили посетить Сноубол.

Я вспоминаю, как мама рассказывала про Сноубол. Как ночью в начале лета они с папой, держась за руки без перчаток, бродили по улицам и вдыхали наполненный ароматами воздух. Мама говорит, что до сих пор помнит все те запахи и теплое дуновение ветра.

– Потому мне и дали такое имя. Моего брата-близнеца назвали Онги. Это имя выбрал папа еще до нашего рождения, когда все думали, что будет только один ребенок.

– А, кстати!

Растерянно улыбаясь, Ча Хян шарит во внутреннем кармане и наконец кидает мне какой-то сверток. Развязав небрежный узел и развернув носовой платок, я нахожу внутри теплый пирожок. Видимо, чтобы прихватить его, она и задержалась на кухне. Откусив большой кусок, я начинаю жевать, а Ча Хян спрашивает с довольным видом:

– Правда вкусно? Я его для тебя у самого сердца грела.

– Ну, не знаю. Может, попробуешь с меня кандалы снять? Уверена, он станет гораздо вкусней.

Ча Хян извлекает из внутреннего кармана бутылку соджу, открывает крышку и вставляет в горлышко соломинку.

– Тебе никто не говорил, что, когда угощают дорогими лакомствами, обычно говорят спасибо?

– Ты же его на деньги Ча Соль купила, в чем тут твоя заслуга?

Пристыженно посмеиваясь, она посасывает алкоголь через трубочку.

– Ты, наверно, и соджу покупаешь на ее деньги?

– С ума сошла? Не хватало, чтобы я выпивку покупала на подачки от этой мерзавки!

– Ой, ладно, ты весь день сторожишь меня, чтобы я не убежала, даже не можешь на работу пойти. Не вижу плохого в том, что она дает тебе деньги на пропитание.

– Если бы я была не против жить на ее деньги, я бы сюда ни за что не поехала.

– То есть помощь от нее ты получать не хочешь, а сама ей помогаешь?

– Ты о чем?

– Разве ты не по ее указке меня тут держишь?

– Вообще-то, я не ей помогаю, а тебе спасаю жизнь! – В глазах Ча Хян негодование. – Тебе ведь сейчас ни в Сноубол, ни домой нельзя вернуться.

Она права. Даже если я поклянусь, что никому не расскажу обо всем, что знаю, Ча Соль не из тех, кто отпустит меня на волю.

– Так, хватит смотреть на меня волком, лучше-ка сними эти цепи!

– Да куда ты собралась? Заладила мне тут! Станешь шататься без дела, сразу же слухи пойдут!

– Не собираюсь я тут шататься! – Отвернувшись, я смотрю на мир за стеклянной стеной. Снежинки носятся, подхваченные ветром, так что все вокруг становится белым. – Просто вернусь в Сноубол.

– Что?! – Ча Хян таращится на меня округлившимися глазами. Ее так поразили мои слова, что даже ее смуглая кожа слегка побледнела.

– Я вернусь в Сноубол, а ты мне в этом поможешь.

– Ты что, хочешь снова стать Хэри? – спрашивает она, хмуря брови.

– Вовсе нет. – Медленно поднявшись со своей гири, я смотрю ей прямо в глаза. – Я хочу убить Хэри, чтобы Ча Соль не смогла больше ее использовать.

Неслыханная затея

– Никакое это не сумасбродство! Я все хорошо обдумала – у меня на это было целых три недели!

– И как это ты умдрилась? Я же ни на шаг от тебя не отходила, развлекала играми, боялась, с ума сойдешь с тоски и руки на себя наложишь. Ишь чего удумала! – Неожиданно выйдя из себя, Ча Хян изо всех сил бьет кулаком по столу.

Стоявшая на столе бутылка падает, и вино разливается по полу. В другой раз Ча Хян бросилась бы к ней, словно рысь, и стала прямо с пола лакать драгоценную влагу, но сейчас не обратила на это ни малейшего внимания. Ее карие глаза, похожие на глаза Ча Соль, переполнены отчаянием и тревогой.

– По-твоему, почему я так много проигрывала? Я же, пока с тобой играла, думала совсем о другом.

На самом деле Ча Хян, хоть и пьет каждый день не просыхая, очень сообразительна. Даже жаль, что она решила по доброй воле стать неудачницей.

– Ты серьезно решила убить Хэри? Скажи мне, что это не так. Но тогда зачем тебе в Сноубол? Когда Ча Соль узнает о том, что ты вернулась, тебя она точно убьет. Для нее это вообще не проблема. Для таких, как она, чужая жизнь не представляет ценности.

Чтобы немного утихомирить разбушевавшуюся Ча Хян, я говорю очень спокойно:

– Я все обдумала.

Сейчас моя жизнь может пойти по одному из двух сценариев.

Вот один из них. Я продолжаю жить с Ча Хян и развлекать ее карточными играми. Возможно, однажды она решит, что мне можно доверять, и согласится снять с меня кандалы. Но, даже получив свободу передвижения, свободней я не стану. Те, кто никогда не был режиссером, не имеет права находиться в поселении для отставных режиссеров. Следовательно, мне нельзя попадаться на глаза другим жителям. Я все равно что беглянка, и на местной электростанции меня не возьмут выполнять даже самую постылую работу.

Возможно, как и говорила Ча Хян, Ча Соль не понравится, как справляется со своей ролью Пэ Сэрин, и она вернет меня в Сноубол. Тогда мне придется снова плясать под ее дудку, скрывая от всех правду о смерти Хэри.

Но что, если Ча Соль останется довольной Пэ Сэрин? Мне придется до конца жизни от всех скрываться. Я больше никогда не увижу свою семью и до самой смерти не услышу их голосов. А если не можешь жить нормальной жизнью, в окружении тех, кого любишь, такое существование несильно отличается от смерти. Получается, я собираюсь вернуться в Сноубол и убить Хэри не из желания пожертвовать собой ради мести, а потому, что хочу вернуть к жизни Чобам.

– Я не смогу сидеть сложа руки в ожидании собственной смерти. Я свой характер унаследовала от отца, а он бы ни за что не стал сдаваться.

Ча Хян бессильно роняет голову.

– Прости меня. – Она долго напряженно вслушивалась в мои рассуждения и теперь с трудом разжимает склеившиеся губы. – Должно быть, я слишком перестаралась, пытаясь уберечь тебя. И вот результат: теперь тебе кажется, будто тебя погребли здесь заживо. Я все понимаю…

Я качаю головой:

– В моем поселении живет одна девушка, бывшая актриса. Когда-то она была очень знаменитой. Ее зовут Чо Мирю, ты наверняка о ней слышала.

Отец Ча Хян был режиссером сериала, где Чо Мирю играла главную роль, так что я не сомневалась, что это имя ей известно, но Ча Хян глядит на меня с удивлением.

– Если бы ты знала, каково ей живется у нас в поселении, ты бы меня сразу поняла. Для всех окружающих она все равно что привидение или страшная зараза. Никто с ней не общается, а если вынуждены заговорить, то обращаются с ней как с ничтожеством. Влача жалкое существование, она даже собственное имя забыла. Ведь никто не зовет ее по имени. Как-то с ней произошел несчастный случай, и я даже не знаю, стал ли доктор ее лечить.

Ча Хян, которая все это время старалась ко мне даже не приближаться, вдруг хватает меня за руку.

– Несчастный случай?! Что произошло? – спрашивает она встревоженным голосом.

– Что? Неужели эта девушка – та самая твоя подруга, которая вернулась домой, когда ее сериал закончился?

– Отвечай, что с ней случилось? Она сильно ранена?

С трудом успокоив Ча Хян, я рассказываю ей обо всем, что видела в тот день. О том, как нашла ее на улице без сознания, всю в крови, о том, как везла на электростанцию, о встрече с Купером Рафалли и о том, как Ча Соль сделала мне то проклятое предложение. И наконец о том, как в последний раз зашла повидать Чо Мирю в больнице.

– Вот тварь! – Резко вскочив с места, Ча Хян задевает коленями столик, он подскакивает и грохается всеми ножками об пол. – Да это Ча Соль ее сбила!

– Мне тоже так пока…

– Тварь! Психопатка! Чокнутая убийца!

Еще пару минут я сижу и с округлившимися глазами выслушиваю поток отборной ругани. Мне уже ясно и без лишних вопросов, что именно Чо Мирю была самой близкой подругой Ча Хян. Я пересказываю слова доктора и убеждаю ее, что Чо Мирю, скорее всего, уже поправилась, но умалчиваю о том, как ее рвало и в каком ужасе она пребывала, услышав про черный лимузин.

Упав в кресло, Ча Хян плачет навзрыд. Такое ощущение, что вместе со слезами она хочет выплеснуть печаль, которая всю жизнь копилась в ее душе. Рыдания прерываются проклятиями и пинками по невидимому врагу.

– «Привидение»! «Зараза»! Да как можно вытерпеть такое? – причитает она, уткнувшись головой в колени.

Я привязана наручником и не могу подойти и похлопать ее по плечу, не могу и принести ей бутылочку ее любимого алкоголя. Поэтому, вытянув как можно дальше свободную руку, я толкаю к ней стоящую на столе коробку салфеток.

– Вот салфетки…

Я едва дотягиваюсь до коробки кончиками пальцев, поэтому стараюсь толкнуть посильней. В результате коробка летит через весь стол и ударяет Ча Хян прямо в макушку.

– Ча Квибан, старый ублю…

Ее проклятия в адрес родного отца, режиссера сериала, где снималась Чо Мирю, резко обрываются.

– Ой, прости. Хотела тебе подать салфетку вытереть слезы. Пожалуйста, продолжай.

Ча Хян вдруг перестает плакать и пристально смотрит на меня.

– Эй, а почему ты Чо Мирю назвала девушкой, а меня назвать онни не захотела? Между прочим, я ее всего на два года старше. – И она снова заливается слезами.

От неожиданности я теряюсь.

– Ну, так… просто подумала, не слишком ли это странно, учитывая все обстоятельства, – говорю я, пожимая плечами, и в следующий миг Ча Хян покатывается со смеха. Глядя на нее, я и сама начинаю смеяться, так что из глаз ручьем льются слезы.

– Спасибо тебе, Чон Чобам. Спасибо, что спасла Чо Мирю.

Впервые с тех пор, как оказалась в этом доме, я смотрю на Ча Хян с радостной улыбкой.

Ты не могла бы зайти вместо меня на почту? Узнай, пожалуйста, не пришло ли мне письмо?

Я добродушно улыбаюсь, глядя на женщину, письма от которой так ждала Чо Мирю.

Прошло уже сорок восемь часов, как с меня сняли наручники, но я до сих вне себя от счастья, что вновь обрела свободу движений и наконец могу самостоятельно умыться.

Мое лицо все в мыльной пене, но вопрос так и рвется с языка, и я осторожно спрашиваю Ча Хян:

– Почему ты ни разу не отправила Чо Мирю рождественскую открытку?

Ча Хян стоит, прислонившись к дверному косяку, и потягивает через трубочку мутную жидкость из бутылки.

– Здесь нет почты. И нет телефона. Здесь нет связи с внешним миром.

Единственное связующее звено – грузовик, доставляющий товары из Сноубола. Именно на нем Ча Соль отправила меня сюда в деревянном ящике, словно вещь.

– А как тогда вы обмениваетесь с ней письмами?

За тот месяц, что я здесь, Ча Соль прислала Ча Хян уже два или три письма, где рассказала, что «Чон Чобам» прекрасно справляется с ролью Хэри, а Ча Хян ей в ответ лгала, что тоже прекрасно справляется с ролью сторожа для Пэ Сэрин.

– Просто у нас с сестрой есть помощники.

– Помощники?

Она кидает мне полотенце, а сама прыгает в кресло.

– А что тут такого?

Вытерев лицо, я пытаюсь вернуть Ча Хян к нашему недавнему разговору, который так неожиданно прервался слезами и проклятиями.

– А может быть, ты сумеешь снова послать меня в Сноубол в том же ящике? Я видела, он все еще стоит снаружи.

– И как ты себе это представляешь? Там же все утыкано камерами.

– Ну, ведь эти камеры не ищут нарушителей.

Она пожала плечами.

– Я не хочу больше встречаться с Эженом. Никогда!… И с матерью тоже.

– Мир большой, – усмехнулся он. – Уж как-нибудь не встретимся.

– Нет, все равно. – Она упрямо покачала головой. – Пусть уж они там, а мы – здесь.

– Странное решение.

– А у нас в Союзе будет лучше, – убежденно сказала Настя.

– Лучше, чем на Западе?

– Ну, это вряд ли… Нет: лучше, чем сейчас.

– Ты думаешь? – скептически спросил он.

– Да, – убежденно ответила она. – Я уверена. Здесь все только начинается. Начинается самое интересное.

– Да бог с ним, Союзом… Что с моим предложением? – напомнил Арсений. – Каков ответ?

– А ты не понял?

– Не совсем.

– Я его, кажется, принимаю.

Он засмеялся, потом вдруг подхватил ее на руки, вылетел на проезжую часть и стал кружить, смеясь и задыхаясь. Потом вдруг заорал на всю ночную Москву:

– Слышите?! Слышите?! Она его принимает!…

– Пусти, пусти, дурак! – Настя заколотила его кулачками по плечам. – Пусти, сумасшедший!… Ты людей разбудишь!…