— На тебе денег на бензин, на жратву. На! — Барановский выхватил из внутреннего кармана плаща пухлый бумажник из желтой кожи с золотой эмблемой, вытащил из него солидную пачку российских денег, бросил на заставленный снедью стол.

Джозефина медленно села и осторожно опустила руки, словно быстрое движение могло вернуть боль обратно.

Кроуфорд к тому времени начал свободной рукой вытирать кровь с краев зияющей раны Вернера, но он улучил мгновение и глянул на Джозефину. ― Ты в порядке? ― спросил он.

— Ты деньги так не бросай, деньги — это вещь ценная.

― Я… думаю да, ― ответила она, снова вставая возле него.

Самусев аккуратно, двумя руками, как картежник складывает рассыпавшуюся колоду, сдвинул купюры, затем сбил их в одну стопочку.

― Приготовь нить для сшивания, ― сказал он, и Джозефина подняла одну из длинных нитей, на которые они разорвали ленты с его лодыжек.

— За деньги тебе, конечно, спасибо. Я подумаю, но ничего не обещаю. Пожар на заводе — дело давнее.

Он взял протянутую нить, и после того, как кончиком сломанного ножа освободил вену от окружающих ее тканей, одной рукой перевязал разорванный сосуд между местом, где он был поврежден и местом, где его сдавливали большой и указательный палец его левой руки.

И после того, как Адам Михайлович взял деньги, Барановский обмяк, словно из него вышел воздух.На его толстых губах, влажных, как пиявки, прилипшие к кусту кувшинки, появилась блаженная улыбка,

Он позволил напряженным пальцам расслабиться ― вена возле узла раздулась, но узел держал крепко. Если кровь и просачивалась через узел, то делала это очень медленно.

Он переключил внимание на разрез, который предстояло зашить.

— Ты согласен, Михалыч?

― Джозефина, ― задумчиво сказал он, протягивая ей сломанный нож, ― не могла бы ты отломать каблук от твоей туфли? А затем с помощью ножа вытащить один из гвоздей?

Джозефина взглянула на свои туфли, затем на нож. ― Хорошо.

— Я тебе пока ничего не сказал.

Не прошло и минуты, как она протянула ему гвоздь, и он принялся за работу.

Кроуфорд осторожно использовал кончик сапожного гвоздя чтобы проколоть отверстия в краях рассеченных тканей, отчаянно замирая от каждого порывистого вдоха и выдоха старика ― затем он взял из рук Джозефины еще одну ленту, обсосал один ее конец, чтобы придать ему жесткости, и начал шнуровать самый глубокий разрез.

— Согласен, согласен. Вижу, по глазам вижу, раз деньги взял, то все у нас с тобой получится. Ладно, давай выпьем.

Спустя долгую минуту кропотливой работы он крепко стянул все последующие дюймы разреза, так что рассеченная брюшная полость оказалась надежно закрытой, и ничто не расходилось.

Они допили бутылку водки, время от времени сквозь дым бросая друг на друга испытывающие взгляды.

Он перевел дыхание и протянул руку за следующей лентой.

Они сшили все мускулы, а затем кожу. Вернер все еще дышал, хотя так и не пришел в сознание. Из разреза выступала кровь, но не настолько сильно, чтоб по этому поводу волноваться.

— У тебя и телефона нет?

Кроуфорд выпрямился. Кожа головы зудела от осознания потолочных камней, нависающих в шести ярдах над ними. Он опустился на колени возле измазанной кровью статуи, сомкнул на ней руки, а затем заставил себя выпрямить ноги и подняться, хотя от этого усилия у него потемнело в глазах, а из носа снова пошла кровь. ― Быстро! ― выдохнул он. ― Наружу, туда, откуда пришли.

— Зачем мне телефон, Гена? Кому мне звонить? Сексом, что ли, по телефону заниматься?

Джозефина подхватила кожаную сумку, и они, пошатываясь и хромая, устремились к двери, ведущей в широкий коридор.

-» — А если сердце схватит?

Статуя как раз прошла через узкое окно, стекло которого выбила пушка австрийцев. Не доверяя своим оглушенным ушам, Кроуфорд не двигался с места до тех пор, пока Джозефина не заверила его несколько раз, что слышала всплеск, с которым статуя утонула в канале.

У меня сосед — фельдшер, если что, укол сделает. Да и я, вобщем‑то, пока на здоровье не жалуюсь. Свежий воздух он, Гена, целебный.

Наконец он кивнул, взял ее за руку и бросился к лестнице.

- Знаю я силу свежего воздуха. Ты мне об этом не рассказывай. Два года после тюрьмы свежий воздух нюхал и больше не хочу. Не хочу больбольше свежего воздуха! Может, тебе сотовый телефон оставить, а, Адам Михалович? Он возле трассы работает.

По площади взад и вперед носились люди. Дважды Кроуфорд слышал, как гром орудийного выстрела эхом отражался от кружевной, поддерживаемой колоннами стены Дворца Дожей, но никто не приближался к ним, пока они, хромая и спотыкаясь, не миновали подавляюще высокие, но снова дремлющие колонны Грай и не бросились к лестнице, ведущей к причалам.

-Не нужен мне телефон.

- Значит, договорились. И больше базарить не будем Через недолю я к тебе приеду.

Рядом простирались скрывающиеся в тени арочные своды дворца. Из-под одного из них им навстречу шагнул мужчина и, заступив дорогу, выбросил вперед руку. Кроуфорд устало поднял меч и все еще заряженный пистолет.

— Что ж, приезжай, гостю я всегда рад.

― Я Карбонарий, ― поспешно сказал незнакомец, и когда Кроуфорд присмотрелся, он узнал его бородатое лицо. Это был предводитель отряда Карбонариев, который помог им добраться до логова Вернера.

― Здесь неподалеку лодка, которая отвезет вас в Лидо, ― тихо и поспешно сказал командир, ― в маленьком канале возле Пьяного Ноя[449]. Он зашел им за спину и начал подталкивать их вперед.

Барановский взял со стола большую пластиковую бутыль с минеральной водой, наклонил над стаканом.

Он провел их вдоль южной стены дворца, с простершимися по правую сторону на четверть мили в ширину водами канала ди Сан Марко, и у самого подножия Соломенного Моста толкнул их налево, в сторону от ступеней, между двух колонн дворца. Впереди лежал канал, в который чуть ранее выпрыгнул Карло. Кроуфорд увидел ожидающего их гондольера ― одна нога на мостовой, а вторая на корме узкого суденышка.

— Погоди, не пей ты эту ерунду, я тебя родниковой угощу. Вода — как слеза, — Самусев поднялся, железной кружкой зачерпнул воды и поставил перед гостем.

― Австрийцы в смятении, ― сжато сказал их проводник, ― а стража их тайного короля посходила с ума. Мы благодарны вам. Он в последний раз подтолкнул их вперед. ― Но даже не вздумайте возвращаться в Венецию, ― добавил он.

Кроуфорд поднял взгляд и запоздало сообразил, о чем минуту назад говорил их проводник ― над колоннами в юго-восточном углу здания располагалась скульптура Ноя, раскачивающегося под виноградной лозой, расплескивая вино из кружки, и почти потерявшего свое одеяние, неряшливо сбившееся вокруг его талии.

Барановский жадно выпил воду и уже не платком, а рукавом плаща промокнул влажные губы. Его ребята стояли у машины и курили.

Когда они с Джозефиной забрались в гондолу, он снова поднял взгляд на бедного Ноя. «Пожалуй, ― подумал Кроуфорд, ― он имел полное право напиться и потерять штаны, после того, как спас всю органическую жизнь на земле».

— Хорошая машина, красивая, — выйдя на крыльцо, произнес Адам Михайлович.

Он свинтил крышку фляжки и протянул ее Джозефине, пока гондольер правил от берега, и когда она передала ее обратно, он поднял фляжку в направлении Ноя и осушил последний остававшийся в ней глоток. Позади них нависал Мост Вздохов, но он смотрел только вперед, туда, где посреди ночи вырастали башни и купола церкви Сан-Джорджо Маджоре.

— Могу и тебе такую купить.

Когда они достаточно отдалились от берега, и гондольер начал налегать на весло, чтобы повернуть их на восток к лагуне, Кроуфорд нащупал в сумке Джозефины завернутое в рубашку сердце Шелли. Он прошептал молитву расщепленной, изъеденной временем голове Христа, а затем перегнулся через планшир и вытянул пахнущее гарью, бьющееся сердце над темной водой.

— Брось, Гена, зачем мне, старику, такая машина? С меня и «Жигулей» хватит. Вот только мотор немного отремонтировать, и все будет в порядке.

Ничто не тревожило спокойную водную гладь, кроме слабо светящихся пятен медуз, словно бледные молочные брызги повисших в воде, и следа за кормой, в свете звезд убегающего от них прочь по обеим сторонам лодки.

Коля, увидев, что хозяин спускается с крыльца, открыл дверь джипа.

Когда низкие волны, разрезаемые узким носом-ножом, полностью скрыли из глаз древний город, и даже легчайшее завихрение не указало на третью сестру, движущуюся внизу, он откинулся обратно и спрятал сердце в сумку.

Барановский обернулся, посмотрел на Самусева.

Нефелимы дремали снова, впервые за восемь сотен лет.

Он обнял Джозефину, и она положила голову на его плечо и заснула.

— До встречи, Адам Михайлович, — крепкая рука с короткими пальцами выскользнула из кармана плаща и двинулась к Самусеву. Тому ничего не оставалось, как пожать широкую ладонь с колючим перстнем на безымянном пальце.



* * *

Джип качнулся, когда хозяин сел в машину, взревел мотором и, развернувшись на деревенской улице почти на месте, как танк, выбросив из‑под колес темную землю, помчался к дороге.



А Самусев все стоял на крыльце, глядя вслед иномарке, черной и красивой, как дорогой гроб.

Недомогание мое полностью прошло на четвертую ночь ― словно было оно вызвано Лериче ― и я, наконец, ненадолго провалился в сон, и был столь изнурен, что хотя здесь случились три легких толчка землетрясения, которые выгнали весь город на улицы ― ни они, ни гомон толпы не разбудили меня…

—- Будь ты неладен, мерзавец конченый!

Здесь, казалось, бушевали все бури, которые только сотрясали этот земной шар ― и что до меня, это меня ничуть не удивляет ― словно сама земля несколько подустала от тиранов и рабов, которые топчут ее поверхность.

— Лорд Байрон, к Августе Ли, 7 Ноября 1822

Адам Михайлович вернулся в дом, налил себе еще полстакана водки, залпом проглотил, запил водой из ведра и принялся убирать со стола. Через десять минут уже ничего в доме не напоминало о визите гостей. Продукты были спрятаны в старомодный холодильник «ЗИЛ» с округлыми аэродинамическими формами, а на холодильнике тикал будильник, такой же старомодный.

ЭПИЛОГ: Варнхем, 1851

— Тяжелая жизнь начинается, — пробормотал Самусев.



Лишь друг другу я слышал, русалки поют.



Песни их мне едва ль суждено услыхать.



— Т. С. Элиот







― Итальянцы? ― отозвалась Люси, тряпка, которой она натирала барную стойку, зависла в дюйме над потертой столешницей. Я не могу принять заказ у итальянцев.

Глава 3

― Они говорят по-английски, ― заверил ее хозяин гостиницы. ― Да и живут они в Лондоне. Все что им нужно, выпить перед ужином вина на веранде позади дома. Как думаешь, справишься… ?

Люси возобновила свое занятие. ― Итальянцы? ― Я слышала, они такие же развязные, как и моряки. Лучше бы для них было со мной не заигрывать.

Геннадий Павлович Барановский за те четыре года, которые провел за решеткой, не только не потерял вкус к жизни, а наоборот — за два года на воле наверстывал упущенное в холодных, сырых камерах. Сейчас он не отказывал себе ни в чем. Для того чтобы жить так, требовались немалые деньги. Геннадий Павлович развернул кипучую деятельность. Слава Богу, сейчас мест для приложения сил было предостаточно, деньги, казалось, сами плыли в руки, только не зевай, хватай удачу и крепко держи, не отпускай ни на секунду.

Сетовала на моряков она скорее по привычке; хотя она все еще была стройной, Люси уже стукнуло пятьдесят, и на ее лице оставили глубокие следы годы тяжелой работы.

Работать Барановский умел. Организаторский талант ом имгл от природы, это был, так сказать, дар, данным ему свыше. И свой дар он эксплуатировал не жалея. За дна года на свободе он умудрился стать хозяином трех небольших магазинов, одного склада и вовсю торговал продуктами питания. Барановский прекрасно понимал, что-что, а кушать людям хочется всегда. Но магазины являлись только прикрытием,так сказать,верхушка айсберга,которая всем видна,на которую в случае чего всегда можно сослаться, когда налоговая инспекция или сотрудники правохранительных органов поинтересуются: — «А откуда это у вас, гражданин Барановский Геннадии Павлович, такая роскошная квартира в центре города и столько дорогих вещичек?».

― Это очень пожилая пара со своим сыном. Они не собираются напиваться, Люси, просто…

― Ох, ну хорошо. Она отложила тряпку и поставила на поднос бутылку кларета, штопор и три бокала. Но только убирать за ними будет эта новая девушка.

«Как это откуда, я работаю не покладая рук и день и ночь. У меня как‑никак три магазина, один даже для бедных, для пенсионеров. Я помогаю малоимущим, в общем, чего вы от меня хотите? Налоги Я плачу, поэтому и сплю спокойно.»

― Конечно, конечно, ― согласился хозяин.

Люси обогнула стойку, взяла поднос и вышла из бара.

Впереди была дубовая лестница, ведущая к комнатам наверху; не доходя до нее, Люси свернула налево и прошла через запасную столовую к задней двери; удерживая поднос одной рукой, она толкнула дверь и вышла на веранду, где за маленьким столиком в тени сидели их необычные посетители.

Но магазины магазинами, а основным источником доходов являлась левая водка, которую Геннадий Павлович со своими компаньонами привозил из Прибалтики. Там, в Латвии, уже благополучной и буржуазной, на Барановского работал небольшой спиртзавод, и два раза в месяц двенадцать человек проверенного персонала ночью выходили на работу, разливали водку. Водка, естественно, была левая, неучтенная, бутылки грузились в картонные ящики и через границу переправлялись в Беларусь. А у Беларуси, как известно, с Россией границы, как таковой — с таможней, с пограничниками — не существует. И через Беларусь машины с водкой прибывали в Россию, в Подмосковье. А вот здесь уже Геннадий Павлович и его компаньоны водку распределяли по торговым точкам.

Их сыну было должно быть около тридцати. Он совсем не был похож на итальянца ― его прямые каштановые волосы были зачесаны назад, а глаза были светло-голубыми. Его улыбка, когда она поставила бутылку и бокалы, была не больше, чем данью вежливости.

― Благодарю вас, ― сказал он, с легким намеком на акцент в голосе.

Она повернулась к пожилой паре.

В переправке им помогал военный пенсионер — бывший полковник ракетных войск Саванюк, живший в городке Браславе на самой латышско–белорусской границе. Он сумел построить свою жизнь так, что таможенники боялись и слушались его почти беспрекословно. Случалось, их преступному бизнесу пытались помешать, и тогда Саванюк жестоко разбирался с искателями правды, невзирая на лица и должности. Жертвой мог оказаться и милиционер, и егерь, и инспектор рыбнадзора, а то и простой грибник, случайно увидевший переправку левого товара.

Они действительно были очень старыми. Мужчина был совершенно лыс за исключением короткой бахромы белых волос над ушами, а его темное лицо казалось куском пропитанного маслом древнего дерева. К подлокотнику его кресла была прислонена крепкая потертая прогулочная трость, и Люси подумала, что когда он опирается на нее, его грубая коричневая рука должна казаться продолжением трости.

В своих магазинах Геннадий Павлович левой водкой никогда не торговал. Проверяй не проверяй, никогда не найдешь ни одного фальшивого акциза на поблескивающих бутылках, которыми заставлена витрина. Здесь у него все в порядке, кстати, как и у его компаньонов. Геннадий Павлович понимал, водка — это водка, надежный, постоянный источник доходов, но такой же малопроизводительный — медленный, как дедовский самогонный аппарат. Очень уж неспешно капают деньги с этого дела.

Волосы его жены были седыми. Она просто смотрела на руки Люси, пока пожилая барменша вкручивала штопор в горлышко бутылки, но улыбка углубила морщинки на ее худом лице и, казалось, объяснила причину всех этих бесчисленных морщинок.

Когда Люси разлила вино по трем бокалам, старик поднял свой бокал, в руке, у которой отсутствовал по меньшей мере один палец.

А денег Геннадию Павловичу с каждым днем требовалось все больше и больше. Четыре года на жестких тюремных нарах он прикидывал: как же, в конце концов, можно разбогатеть, причем по–настоящему, чтобы денег хватило ну если не на всю жизнь, то лет на двадцать—тридцать. За два года Геннадий Павлович поездил, посмотрел мир. Был и в Германии, во Франции, в Италии, в Испании и Португалии, отдыхал на Кипре, играл в рулетку в Монако, трижды был в Швейцарии.Он вспоминал свою прошлую жизнь — до суда и тюрьмы. Не все в его деле было гладко. Следователи, конечно, старались, и прокуратура, и ФСБ пытались докопаться до истины, но смерть Федора Ивановича Муратова и его любовницы выбила у милиции все козыри из рук, — оборвала все ниточки.Да, получил свои четыре года Геннадий Павлович ,да, пропали из заводского хранища релкоземельные металлы, но то ли они пропали во время пожара,то ли до него,и сколько всего пропало,следствие,как нистаралось,как ни рыло землю,так и не смогло установить.Документация сгорела, хранилище после пожара представляло собой зрелище ужасное. Пожар был такой силы, что все удивлялись, как это весь завод не сгорел, как остались целы цеха.

― Спасибо, Люси, ― сказал он.

Все сцисали на Федора Муратова, тем более что ответить на обвинение он уже не мог: мертвецы не разговаривают. Версия следствия выглядела следующим образом. Федор Муратов, будучи заведующим хранилищем ценных редкоземельных металлов, занимался воровством, причем в особо крупных размерах. Чтобы скрыть следы краж, устроил поджог. А когда понял, что следствие выходит на него,застрелил свою любовницу из охотничьего ружья и сам покончил жизнь самоубийством. Противоречило этой версии лишь отсутствие предсмертной записки. Но в момент гибели Муратов был сильно пьян, мог все совершить в алкогольном угаре.

Кроуфорд отпил из бокала и посмотрел в сторону заднего двора гостиницы. Листья на деревьях в полуденных лучах солнца отливали зеленым и золотым, и он попытался представить, что ему снова тридцать пять, и что Бойд и Аплтон скоро появятся из двери позади него.

И не мог этого представить.

В отличие от следователей, Геннадий Павлович Барановский Муратова знал хорошо, даже слишком хорошо, чтобы поверить, будто Муратов испугался расплаты за воровство и покончил жизнь самоубийством. Нет, Муратов был не тем человеком, чтобы сунуть ствол в рот и пальцем ноги нажать на курок охотничьего ружья. Нет, нет, в подобное Барановский поверить не мог.

В дальнем конце двора рос теперь персиковый сад ― одному богу известно, когда утащили отсюда те старые кареты. И он подумал, что если древняя резная мостовая, о которую споткнулся Бойд тридцать-пять лет назад, была все еще там. Но у него не было никакого желания идти и проверять.

«Кроме меня, — рассуждал Барановский, — подход к Муратову имел Адам Михайлович Самусев, причем подход непосредственный: Муратов ему подчинялся. Если Муратов и воровал, то, естественно, вместе с Самусевым, а нам не перепадали даже крохи от царского пирога.»

Джон обеспокоено смотрел на него. Они доехали на поезде Лондон-Брайтон до расположенного к югу Кроули, а затем наняли карету, которая отвезла их к западу в Варнхэм, и Джон хотел этим вечером вернуться в Лондон к своей жене и детям.

Единственным, кто сухим вышел из всей передряги, был Самусев. Именно этот факт и заставлял Геннадия Барановского не спать ночами, смотреть в потолок и грызть ногти на пальцах.

― Ну вот, ― сказал Джон, ― теперь мы здесь, чтобы за место это не было. Вы вроде собирались рассказать мне… ?

«Нет, нет, Самусев хитер, хитер как черт. Но меня ему провести не удастся. Вот только выйду на свободу, лишь захлопнутся за мной железные ворота и я получу на руки справку, что отбарабанил срок от звонка до звонка, то обязательно найду Самусева. А уж я‑то смогу с ним договориться, я из него все жилы вытяну, кровь высосу до капли. Он мне все расскажет о своих теплых делишках с Муратовым.

― Как твой отец и я встретились, ― сказала Джозефина. ― Как ты был зачат, и как мы поженились.

У Самусева и на момент пожара, и на момент гибели Муратова имелось алиби, причем такое, что не подкопаешься. По всему выходило, Самусев ко всем этим делам не причастен. Именно то обстоятельство, что у Адама Михайловича для доказательства своей непричастности к пожару и убийству заранее готовил железное алиби, и вызывало подозрение у заключенного под номером 1329, Геннадия Барановского.

Джон удивленно моргнул. ― Я… я всегда думал, что вы… никогда об этом не заговорите. Я думал, что вы… что эту историю вы не хотите вспоминать.

«Нет, я до него доберусь, и он мне все расскажет. Я заставлю старого хитреца поделиться со мной!»

А по расчетам Барановского выходило, что из хранилища, за охрану которого он отвечал, каким‑то образом, то ли до пожара, то ли во время него, исчезло около сотни килограммов редкоземельного металла ниобия. А сотня килограммов — это бешеные деньги, как‑никак подобное сырье производится граммами и стоит дороже золота.

― В прошлом месяце умерла Мэри Шелли, ― сказал Кроуфорд, ― так что теперь мы свободны от данного ей обещания. Перси Флоренс Шелли теперь Сэр Перси, и я думаю, что даже он не знает правды о своем отце. Кроуфорд рассмеялся, обнажив редкие зубы. ― Думаю, он не поверил, даже если ему и рассказывали об этом.

«Да и ты тоже, пожалуй, не поверишь, Джон, ― подумал он; ― но я должен ради тебя ― и твоих детей ― рассказать это в любом случае».

«Я найду покупателей, людей с деньгами — тех, которые готовы купить ниобий, и стану богатым. А если Самусев не захочет делиться? Если Самусева уже давным–давно нет в живых? Или, что еще хуже, старый хитрец покинул пределы России и живет где‑нибудь на Лазурном берегу, живет припеваючи, ест и пьет на золоте? А я в этой долбаной тюряге должен баланду из алюминиевой миски хлебать? Нет, так не пойдет. Четыре года — это четыре года. Огромный срок, огромный кусок жизни, причем какой жизни, можно сказать, лучшей. У меня еще полно сил, и я хочу жить.»

― Мэри Шелли? ― сказал Джон. ― Жена Перси Шелли? Вы ее знали?

Но каково же было удивление Геннадия Павловича, когда за ним захлопнулась дверь тюрьмы, и тут, на воле, по прибытии в Москву знакомые сказали, что Адам Михайлович Самусев за эти четыре года, что прошли со времени суда, потерял жену, из города уехал и живет где‑то в деревне. Но где, толком никто не знал.

— Да вы что, с ума сошли? Этого быть не может, потому что не может быть никогда! Вы что‑то путаете.

― Да.

— Нет, ничего не путаем. В городе он почти не появляется, живет бедно — отшельником. Его сильно напугала смерть Муратова, суд, а потом неожиданная смерть жены.

Кроуфорд пригубил вино и подумал о Мэри Шелли. Он отдал ей сердце Шелли, которое все еще заключало в себе глаз Грай, отдал в банке брэнди, и она хранила его всю свою жизнь; по временам он спрашивал себя, что если глаз все еще был слабо способен отбрасывать свое статичное поле определенности, так как Мэри впоследствии потеряла всю присущую ей живую непредсказуемость, которая много лет назад привлекла к ней Шелли. С тех пор писать она стала меньше, слог ее стал более сухим и высокопарным. С каждым годом она все меньше виделась с людьми, и он слышал, что перед смертью она десять дней неподвижно пролежала в молчании.

Жену Самусев любил, в этом ни у кого не было сомнений, но удивительно — на ее могилу он приезжал лишь два раза.

«Нет, нет, — говорил Барановский, — что‑то здесь не так!»

Трелони сделал ей предложение где-то в 1830, но к тому времени сочинительница Франкенштейна уже начала погружаться в безразличие, что отмечало всю ее оставшуюся жизнь, и она ему отказала.

Он попытался отыскать Адама Михайловича, но это ему не удалось. Не удалось с первого раза, а потом появились дела, жизнь взяла Барановского в оборот. У него появились кое–какие деньги в твердой валюте. Он решил, что самое время открыть свое дело, заняться бизнесом. В тюрьме он сумел‑таки завести нужные знакомства с очень влиятельными людьми. Его на зоне приметили, основательный он был мужчина, а таких, как говорят, тюрьма не портит и не ломает, а наоборот — такие люди, как кусок железа в огне, становятся еще крепче и еще жестче. И уж сломать такого человека почти невозможно, он будет стоять на своем, будет делать все так, как сам считает нужным. А на советы ему плевать, он хорошо знает жизнь со всех ее сторон.

После смерти Шелли Трелони последовал за Байроном в Грецию, и после того как Байрон, пытавшийся собрать армию, чтобы выдворить турецких захватчиков, умер от болотной лихорадки, Трелони некоторое время оставался там и жил жизнью наемного искателя приключений. Позже он отправился в Америку, где под рев водопада переплыл Ниагару, и Кроуфорд слышал, что затем он вернулся в Англию, спутался с замужней женщиной и живет теперь где-то в Монмутшире[450].

Сидел вместе с ним в тюрьме некто Иван Иванович Токарев, уроженец столицы Латвии Риги. Сидел Иван Иванович за мошенничество в особо крупных размерах. Там, на прогулках, и познакомился, разговорился, сдружился с ним Барановский. И тот на многое открыл ему глаза, многому научил, многое объяснил. Выйдя из тюрьмы, своего учителя Геннадий Павлович не забыл, а сразу же, получив документы, отправился в столицу Латвии, где и нашел освободившегося годом раньше Ивана Ивановича Токарева в прекрасном расположении духа, при деньгах и при делах.

Кроуфорд часто думал о Байроне, который умер в 1824-м. Кроуфорд и Джозефина больше не встречали его после их венецианского приключения ― они собирались увидеться с ним и поблагодарить его, но затем он умер в Миссолунги, тридцати шести лет отроду, и уже было слишком поздно.

— Сколько у тебя есть денег? — за бутылкой «Абсолюта» спросил Иван Иванович. — Сколько ты можешь мобилизовать?

― Прости, ― сказал Кроуфорд, ― что ты спросил?

— Тысяч восемьдесят, — сказал Барановский, глядя на широкое лицо Токарева с могучей бульдожьей нижней челюстью.

― Я спросил, ― терпеливо ответил Джон, ― вы знали Шелли тоже?

— Что ж, вези деньги. Мне нужен оборотный капитал. Войдешь в дело. Ты мужик проверенный, так сказать, надежный, на тебя можно рассчитывать. Давай, Гена, привози бабки, станешь моим компаньоном. Я тут кое‑что придумал, кое‑что организовал.

― Да. И Байрона, и Китса. Кстати, тебя мы назвали как раз в честь Китса, не думаю, что мы тебе об этом говорили. И все это началось, ― сказал он, кивая фужером на заросший травой двор, ― в этом самом месте. Он поставил бокал и помассировал левую руку; возможно из-за изувеченных пальцев она начала в последнее время ныть. Болела вся рука, до самого плеча.

Организовал Иван Иванович Токарев лишь одно дело, но зато хорошее, спокойное и прибыльное. Токарев купил завод, вернее, он всем говорил, что купил, и показывал документы. А на самом деле завод купил он сам у себя, причем за те деньги, которые заводик принес за то время, что Иван Иванович Токарев сидел за решеткой. И работа пошла, да так резво, что Геннадий Павлович Барановский лишь удивлялся оборотистости и хваткости своего компаньона.

Джозефина снова наполнила их бокалы. ― Начинай, ― сказала она.

Постепенно, за год он и сам во всем разобрался, так сказать, собаку съел на водочном бизнесе. Заработал денег, купил в Москве квартиру, три небольших магазинчика для того, чтобы стать легальным бизнесменом в глазах государства. Налоги платил исправно, и никогда за два года у Барановского с налоговой службой не возникло ни одной проблемы.



— Плачу налоги и сплю спокойно, — любил говорить Геннадий Барановский всем своим знакомым.

* * *



Солнце уже клонилось к закату, когда он закончил рассказ, и на высокой траве пролегли глубокие тени от старых дубов, окаймлявших двор.

Те удивлялись и не понимали, откуда у человека, имеющего всего три небольшие торговые точки, такие деньги. Он смог‑таки купить огромную квартиру на проспекте Мира, поменял три машины, нанял двух охранников и ни в чем себе не отказывал.

Джон качал головой. ― А этот… этот ваш Вернер… что с ним потом случилось?

Кроуфорд ухмыльнулся. ― После этого мы некоторое время следили за новостями из Венеции. Неделю спустя стало известно, что во Дворце Дожей обрушилась пара комнат. Все списали на ослабление конструкции вызванное землетрясением.

И самое главное, действительно спал спокойно, никогда не нервничал, не волновался и даже матом ругался крайне редко. В общем, все у него хорошо, глаза от собеседника не отводил, взгляд спокойный, как у школьного учителя.

― Неделю спустя? ― выдохнул Джон.

Раз в месяц Геннадий Барановский ездил к своему компаньону, раз в месяц тот появлялся в первопрестольной. Мужчины тогда сразу же уединялись, и пару дней их никто не видел, они решали свои дела.

― Твой отец хороший хирург, ― сказала Джозефина.

― Значит… значит он так и не нашел свою статую, или другую статую, и не сумел возобновить совмещение. Голос Джона был тихим ― со временем он, возможно, начнет в этом сомневаться, но сейчас он, похоже, верил всему, что они рассказали.

Но, как говорится и как всем известно, если что‑то не имеет границ, так это жадность. Это порок, искоренить который невозможно, она, как раковая опухоль, разрастается, разрастается и постепенно охватывает весь организм — от кончиков волос на голове до кончиков ногтей на ногах. И человек становится рабом самого себя.

― Похоже, что нет, ― сказал Джозефина. ― Но… возможность всегда остается.

― Так вот почему вы двое всегда запрещали мне приглашать в дом незнакомцев.

Именно это произошло и с Барановским.

― Да, Джон, ― сказал Кроуфорд. ― И я надеюсь, что ты следовал нашему совету, а также передал его своим детям.

— Послушай, зачем нам все это? — говорил ему Токарев. — На нашу жизнь, безбедную, мы с тобой заработаем. Хочешь, еще один заводик прикупим и будем тихо водочку разливать?

― Да, конечно, я просто ― никогда вполне ― не понимал всего значения этого.

— Да, да, прикупим, возможно, — говорил Барановский, глядя на бульдожью челюсть своего компаньона.

С водкой дело обстояло не так хорошо, как хотелось Токареву и Барановскому. На торговцев алкоголя сильно наехали, так сильно, что их доходы сократились вчетверо и о покупке нового завода даже думать не приходилось. Водочный бизнес становился с каждым днем все более и более опасным.

Кроуфорд допил вино. ― Теперь ты знаешь, сын.

А мысль о Самусеве не покидала Барановского, она крутилась в его голове, жужжала, как муха, залетевшая в перевернутое ведро, и не давала покоя. Она мучила Барановского, мучила и ночью и днем.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Наконец он случайно встретил одного из старых приятелей, и тот сказал, что знает, где живет Самусев.

Каким-то образом он все еще видел двор, деревья и траву… но это не мог быть двор гостиницы в Варнхэме, так как перед его взором раскинулась долина, на дне которой возвышались тысячи высоких камней, а он тянул повозку, в которой сидел гнусно ухмыляющийся старик, даже еще более старый, чем он сам, и этот старик пел французскую песню с веселым мотивом и грустными стихами…

Огромная квартира Геннадия Барановского, площадью в сто двадцать шесть метров, располагалась на третьем этаже шестиэтажного дома по проспекту Мира. В подъезд дорогу непрошенным и прошенным гостям преграждала железная дверь с кодовым замком и домофоном.

Позади них на лошади скакал Китс, молодой и здоровый. Он приветственно взмахнул рукой, и Кроуфорду показалось, что во взгляде юноши мелькнула благодарность, когда он галопом пронесся мимо.

Байрон тоже был здесь, его темные волосы были лишь слегка посеребрены сединой. Лорд улыбался, держа дымящийся пистолет. Только что его меткий выстрел послал монету далеко в маремма. ― Бедные наши дети, ― сказал Байрон…

В начале седьмого зазвонил телефон. Барановский небрежно взял трубку, плотно прижал к уху и негромко произнес:

Далеко впереди шел Шелли. Возможно, он искал монету, которую забросило сюда выстрелом Байрона, так как он бесцельно гулял по траве ― но не по меч-траве растущей в маремма ― он шел по саду, и Кроуфорд откуда-то знал, что он ищет там себя, свой собственный образ.

— Алло!

Где-то посреди этих лугов Кроуфорд знал, он снова когда-нибудь найдет Джозефину. Он знал, что найдет ее… как это всегда случалось прежде.

— Гена, ты? — услышал он усталый голос.

Он шагнул вперед, и уже больше не хромая, зашагал вдаль за своими друзьями.

Солнце к тому времени красным закатным светом затопило горизонт, и двор скрылся в тени.

— Я, я, Ваня!

― Подожди нас внутри, хорошо, Джон? ― мягко сказала Джозефина, гладя безвольную руку Кроуфорда. ― Скоро мы оба будем… готовы ехать.

Их сын поднялся и направился обратно в гостиницу, а Джозефина держала все еще теплую руку своего мужа, слушая биение своего сердца. ― Только не забредай далеко, Майкл, ― нежно сказала она. ― Я знаю, тебе понадобится помощь.

— Я недалеко от тебя, минут через пятнадцать буду во дворе. Откроешь дверь.

Она откинулась в кресле и глубоко вдохнула вечерний воздух, все еще сжимая руку Кроуфорда. ― Дважды два четыре, ― мечтательно сказала она. ― Дважды три шесть. Дважды четыре восемь. Дважды пять десять…

Немного погодя, литания замерла в тишине, и на темнеющем небе начали зажигаться звезды. Пока Джон снова не вышел из дома, двор лежал в молчании ― молчали лягушки, не пели насекомые, деревья стояли, не шелохнувшись, и даже дыхание не тревожило неподвижный ночной воздух.

— Хорошо, Ваня.





Барановский собрал бумаги со стола, спрятал их в сейф. «Что‑то он сегодня рановато решил припереться.» Затем подошел к окну и посмотрел во двор, заставленный дорогими иномарками. Его собственный джип стоял точно напротив окна. Минут через десять во двор медленно въехал роскошный темно–зеленый «Крайслер». Иван Иванович Токарев сам сидел за рулем. Он припарковал машину и со старым огромным портфелем в левой руке, глянув на окна квартиры Барановского, заспешил в подъезд. А через пять минут он уже сидел в кожаном кресле, поставив портфель у ног на ковре.



Барановский нервно потирал руку об руку.

— Что‑то ты сильно волнуешься, будто на зоне перед шмоном?

— Есть новости, Ваня.

— У меня тоже есть новости: одна хреновая, а вторая еще хуже, — сказал Токарев, медленно двигая тяжелой бульдожьей челюстью и глядя на свой портфель. — С какой начать?

— Может, выпить хочешь?

— Нет, ты же знаешь.

— Выпьем? Останешься у меня..,

— Нет, я у тебя не останусь, Гена, я поеду проведаю свою старую любовь.

— О господи! —тряхнул головой Геннадий Павлович. — Ты чего не бреешься, Ваня, а?

— Некогда мне. Мотаться много в последнее время приходится. Вот в Питер съездил, там вопросы решил. Затем из Питера на Витебск двинул, а из Витебска к тебе, в Москву.

— Значит, в Смоленск не заезжал?

— Нет, не заезжал, я по телефону с нашими все уладил. С белорусами сложней.

— Это хорошо?

— С какой новости начать? — хрустнув сильными пальцами, спросил Токарев.

— С какой хочешь, Ваня, мне едино.

— Чего так?