– Да нет в общем-то. Я хочу сказать – может быть, мы будем поблизости.

– Я родился на Ямайке, хотя меня перевезли в Виргинию, когда мне было пять, а теперь я возвращаюсь назад, чтобы встретить смерть.

– Э-э-э…

Шэнди все еще придумывал, какими жестами выразить свою мысль, как бокор прошел мимо, и Шэнди пришлось прибавить шагу.

Вокруг лодки, которую Шэнди пытался столкнуть на воду, столпилась кучка мужчин, и когда Шэнди приблизился, от них отделились двое и направились к нему, отчаянно жестикулируя и перебраниваясь. Один из них был Скэнк, а другой Веннер. Он так побагровел, что не видно стало веснушек.

– Говорите по одному, – велел Шэнди. Веннер яростным движением оттолкнул Скэнка.

– «Дженни» никуда не пойдет, пока не прибудет Вейн, – заявил он.

– Она отплывает на Ямайку сегодня днем, – сказал Шэнди. Хотя он продолжал улыбаться, одновременно он прикидывал, как быстро ему удастся добраться до сабли Скэнка.

– Ты больше не капитан, – заявил Веннер, и его лицо еще больше побагровело.

– Я все еще остаюсь капитаном, – напомнил Шэнди.

Люди вокруг переминались и переговаривались, явно не уверенные, чью сторону принять. Ухо Шэнди уловило часть фразы: «…Чертов пьянчуга за капитана…»

И в этот момент вперед выступил Печальный Толстяк.

– «Дженни» идет на Ямайку, – объявил он, словно ветхозаветный пророк. – Отплываем сейчас.

Пираты были ошарашены, даже Скэнк не догадывался, что бокор Дэвиса – союзник Шэнди. И хотя Шэнди не отрывал взгляда от лица Веннера, он ощутил, как общее настроение сменилось в его пользу.

Веннер и Шэнди еще несколько секунд пристально смотрели друг на друга, потом Скэнк вытащил саблю, которую Шэнди ловко поймал за рукоять. Веннер опустил взгляд на саблю в руках Шэнди, и Джек понял, что Веннер, очевидно, пришел к выводу, что не стоит связываться: не настолько Шэнди пьян, чтобы можно было запросто с ним разделаться. Затем Веннер оглядел толпу, и его губы сжались в тонкую линию: он понял, что общее настроение после слов Печального Толстяка сложилось явно не в его пользу.

– Что ж, – проворчал Веннер, – хотел бы я, чтоб ты… впредь предупреждал нас заранее, капитан. Я… – Он сделал паузу, а затем выдавил слова, словно они встали ему поперек горла: – Я, конечно, не собирался на тебя давить.

Шэнди ухмыльнулся и хлопнул Веннера по плечу:

– Да какие проблемы?

Он оглядел собравшихся и постарался не выдать то разочарование и беспокойство, которое испытал.

Этот экипаж, подумал он, прямое свидетельство эффективности тактики Вудса Роджерса. Единственные, кто теперь согласится отправиться в пиратский вояж, так это те, кто слишком туп, кровожаден и ленив, чтобы годиться для нормальной жизни. А в пиратский поход это вполне может превратиться. Коль мы не найдем «Кармайкл», эти олухи и сволочи непременно потребуют своей добычи.

Скорее всего на этом и закончится недолгое время моей амнистии, подумал он. Однако уж лучше быть пиратом, но иметь цель, чем бесцельно влачить свои дни.

– Скэнк, – сказал он, решив, что тот из всей оравы наиболее надежен. – Будешь боцманом.

Он заметил, но никак не отреагировал на то, как недовольно нахмурился Веннер.

– Проследи, чтобы все погрузились на борт. Надо убираться отсюда как можно быстрее, пока губернатор не сообразил, в чем дело.

– Есть, капитан!

Двадцать минут спустя «Дженни» без фанфар, скромно, сопровождаемая лишь неуверенными взглядами вахтенных на борту корабля Его Величества «Делиция», отправилась из гавани Нью-Провиденс в свое последнее путешествие.



Глава 24



Яркое утреннее солнце освещало выходящий на юг мраморный балкон солидного особняка на вершине холма над Спаниш-Тауном. Временами утренний прохладный бриз колыхал ветви перечного дерева, и солнечные лучи падали прямо на лицо мужчины с элегантной бородкой, завтракавшего за столиком, и тогда тот инстинктивно загораживал лицо рукой, поскольку для него было важно сохранить моложавость, избегая морщин. Во-первых, инвесторы больше полагались на мнение молодых бизнесменов, когда дело касалось состояния рынка и цен, а с другой стороны, теряется весь смысл погони за богатством, если ты достигаешь его только к старости.

От громкого стона, раздавшегося сверху, рука у него дрогнула, и чай, который он наливал, пролился на блюдце. Проклятие, подумал человек, называющий себя Джошуа Хикс, с раздражением ставя чайник на стол. Разве не может человек спокойно позавтракать на собственном балконе без этих стенаний? Еще шесть дней, напомнил он себе, и мой договор с этим проклятым пиратом будет выполнен, он проделает свои трюки, заберет ее отсюда и оставит меня наконец в покое.

Однако он понимал, что надеяться на это не приходится.

«Он никогда не оставит меня в покое, пока я хоть немного остаюсь ему полезен.

Может, мне следовало бы покончить с моей полезностью, ведь нашел же бедняга Стид Боннет мужество в подобной ситуации с Тэтчем: сдаться властям, сознаться во всем… Черт, ведь я же встречался с Боннетом пару раз, когда скачки цен на рынке сахарного тростника приводили его по делам в Порт-о-Пренс, и он вовсе не был ни героем, ни святым».

Нет, признался он себе, глядя поверх полированных перил балкона сквозь пальмовые листья, колышущиеся в прохладном бризе, на спускающиеся террасами белоснежные дома, где селились обитатели Спаниш-Тауна, и красную черепицу уцелевшей части Порт-Ройяла. Он взял со стола хрустальный графин, вынул пробку и налил в чай коньяка, отсвечивающего в лучах солнца золотом.

«Да, кто бы он там ни был, этот Боннет оказался храбрее, чем я, я никогда не смогу поступить так, как он, и Улисс это тоже знает, черти бы его побрали. Если мне приходится жить в клетке, то я предпочитаю роскошную клетку с решеткой, которая хоть и крепче, чем любая железная, но невидима и неосязаема».

Он выпил чай с коньяком и поднялся, изобразив на лице улыбку, прежде чем повернуться к гостиной… к остекленевшим глазам собачьей головы, повешенной на стену, словно охотничий трофей.

Он прошел через гостиную в холл, продолжая изображать улыбку на лице, потому что и там на стене висела собачья голова. Он с содроганием припомнил тот день в сентябре вскоре после его прибытия сюда, когда он покрывалами завесил все собачьи головы и испытал блаженное чувство уединенности. Но уже через час в дом без стука вошла огромная негритянка и, пройдя по всему дому, поснимала все покрывала. Она даже и взгляда не бросила в его сторону и ничего не сказала – впрочем, этого она и не могла бы сделать с подвязанной челюстью. Этот визит настолько выбил его из колеи, что он уже больше не пытался прятаться от соглядатаев Улисса.

Слегка взбодренный порцией коньяка и уверенный в том, что в такую рань негритянка не явится, он поднялся по лестнице и замер, прислушиваясь, у двери комнаты его гостьи. Внутри больше не стонали, и он отодвинул щеколду, повернул ручку и открыл дверь.

Молодая женщина спала, но тут же пробудилась с легким вскриком, когда он, пробираясь на цыпочках в полумраке, случайно наткнулся на ее нетронутый обед, оставленный у двери. Деревянная миска взлетела, ударилась о стену и покатилась, рассыпая зелень по ковру. Девушка села на постели, прижав одеяло к груди.

– Боже мой, это ты, Джон?

– Нет, черт побери, – сказал Хикс. – Это всего лишь я. Я услышал, как вы плачете, и зашел удостовериться, все ли в порядке. Кто этот Джон? Вы уже не в первый раз путаете меня с ним.

– А. – Бет Харвуд откинулась на постель, надежда исчезла из ее глаз. – Да, все в порядке.

В этой маленькой комнатке висело сразу три собачьих головы, и Хикс выпрямился во весь рост и, указав на разбросанные листочки зелени, грозно произнес:

– Я этого не потерплю. Улисс желает, чтобы вы это ели, а я обеспечиваю выполнение его распоряжений. – Он вовремя спохватился и удержался, чтобы в праведном гневе не кивнуть песьей голове, прибитой над кроватью.

– Мой отец – чудовище, – прошептала она. – И когда-нибудь он и вас принесет в жертву.

Хикс тотчас же позабыл о собачьих головах и встревоженно сдвинул брови. В первые дни ее пребывания здесь его забавляли утверждения Бет, будто Улисс Сегундо ее отец. Ведь она постоянно твердила, будто у отца одна рука, а у Улисса их явно было две. Однако в очередное посещение пирата Хикс присмотрелся к правой руке Сегундо и в душе у него поселилось сомнение. Да, она была настоящей, живой, но до странности розовой и пухлой, как у младенца, без мозолей и морщин.

– Что ж, – сказал он хрипло, – до Рождества осталась всего неделя, и тогда я наконец избавлюсь от вас.

Молодая женщина откинула покрывало в сторону, спустила ноги и попыталась встать, но колени подогнулись, и она снова повалилась на постель, тяжело дыша.

– Черт бы побрал вас и моего отца, – выдохнула она. – Ну почему мне нельзя поесть по-человечески?

– А это, по-вашему, что? – наклоняясь и поднимая лист шпината, рявкнул Хикс, тряся им перед носом Бет. – В комнату уже нельзя войти, того и гляди – споткнешься.

– Подайте мне пример – съешьте это.

Хикс с сомнением оглядел лист и, фыркнув, отшвырнул его, давая понять, что не хочет иметь ничего общего с ее детскими выходками.

– Хотя бы пальцы оближите, – настаивала Бет.

– Я… Мне ничего не нужно вам доказывать.

– А что должно произойти в субботу? Вы упоминали какую-то процедуру.

Хикс был рад, что окна были закрыты шторами, потому что почувствовал, как краска прилила к лицу.

– Вы же должны принимать это чертово лекарство, вы же должны все время… – «Дремать, – мысленно закончил он, – а не задавать вопросов, на которые при всем желании трудно ответить прямо». – Кроме того, ваш оте… капитан Сегундо, я хочу сказать, наверняка прибудет сюда к тому времени, и мне не придется… Я хочу сказать, разбирайтесь с ним тогда сами.

Он решительно кивнул, повернулся, но испортил торжественный выход, потому что невольно взвизгнул и отскочил назад, когда заметил стоящую на пороге негритянку, бесшумно появившуюся несколько минут назад.

Бет Харвуд хохотала, негритянка глядела на него пустыми, рыбьими глазами. Хикс поспешно ретировался, подумав: «Почему же ее одежда всегда наглухо зашита, а не застегнута, и почему, если уж она помешана на шитье, не зашьет оторванные карманы, и почему, черт возьми, она все время расхаживает босиком? И еще, – подумал он уже на лестнице, вынимая платок, чтобы вытереть испарину, выступившую на лбу, – почему другие негры так ее боятся? Да что там, моя прежняя кухарка лишь только увидела ее, так выпрыгнула в окно прямо со второго этажа, да и остальных чернокожих, сколько ни секи, в дом не загонишь. Мне пришлось нанимать белых слуг, да и то многие из них уже поувольнялись».

Он вернулся за свой столик на балконе, но утреннее спокойствие было нарушено, и он яростно выплеснул остатки чая и налил в чашку коньяка. «Черт бы побрал Улисса и его присных, – подумал он. – Не стоило мне оставлять Гаити и менять имя».

Он отпил коньяка и скорчил гримасу, припомнив, как красноречив поначалу был Улисс Сегундо. В начале августа он прибыл в Порт-о-Пренс и тут же предъявил векселя крупных европейских банков. Он произвел хорошее впечатление в обществе, прекрасно говорил по-французски, был воспитан и образован, богат, являлся владельцем отличного корабля, который стоял на причале поодаль от берега, по слухам, из-за того, что на борту находилась женщина, только что перенесшая мозговую лихорадку.

Когда Хикса представили ему, на него произвели впечатление явная независимость и богатство этого человека, и когда несколькими днями позже Сегундо пригласил его отобедать и предложил принять участие в паре не совсем этичных, но весьма выгодных предприятий, Хикс был поражен еще и столь глубоким знанием торговли в Новом Свете. Явным стало и то, что ни одна сделка или мошенничество, как бы давно они ни произошли, не были скрыты от взгляда Сегундо: он прекрасно знал о них и безжалостно использовал эти данные. Хиксу даже подумалось: чтобы ориентироваться в таких тонкостях, надо быть либо телепатом, либо иметь связи с загробным миром.

И вот однажды вечером в середине августа Сегундо появился в доме Хикса с плохой вестью. Хикс сонно уставился на Сегундо и отправил слугу за бренди.

– Боюсь, – начал Сегундо, – что вы в опасности, мой друг. Человек, который теперь называл себя Хиксом, только что проснулся, и вначале ему показалось, что Сегундо говорит о разбойниках или о беглых рабах, которые в эту минуту приближаются к его дому.

– Опасность? – спросил он, протирая глаза и зевая. – В доме десять слуг, на которых я готов положиться, с дюжиной заряженных ружей, что…

– Я не об этом, – прервал его Сегундо с улыбкой. – Я говорю о грозящей вам опасности по закону, о судебном разбирательстве.

Хикс мгновенно пробудился. Он взял бокал с бренди с подноса, отпил и осторожно покосился на Сегундо.

– А на каком основании?

– Гм, – отозвался Сегундо, усаживаясь на один из стульев в гостиной. – Трудно сказать. У нас с вами… имеется деловой партнер, и боюсь, что он, оказавшись захвачен и пытаясь облегчить собственную участь, выдал властям всех и вся, кого только мог. Контрабанда, скупка краденого, насколько я понимаю, но за ним водились грешки и другого рода: похищения, убийства, подлоги. Благодарю вас, – кивнул он, когда слуга подал ему бокал с бренди.

Хикс сел на стул напротив. – Кто это?

Сегундо бросил косой взгляд на зевающего слугу, наклонился вперед и проговорил:

– Ну назовем его Эд Тэтч. Вам это имя ничего не говорит?

Хикс осушил бокал, хотел было велеть слуге наполнить его снова, но передумал и приказал ему оставить графин и убираться вон.

– И о каких же, – спросил он, когда слуга вышел и закрыл за собой створки дверей, – нелегальных сделках он поведал закону?

Бог свидетель, Тэтч действительно помог ему во многом, начиная с тетушки, которую пришлось утопить, потому что она вечно совала нос куда не следует, когда ему понадобилось распустить слух, будто его брат мертв. – В этом-то все и дело, понимаете? Мне это неизвестно, но предполагаю, что он выложил все, что знал.

Хикс застонал и спрятал лицо в ладони. Сегундо взял графин и наполнил бокал.

– Не отчаивайтесь, – сказал он. – Полно, взгляните на меня. Я тоже замешан, по крайней мере не меньше вас, и что, я отчаиваюсь? Можно найти выход из любого тупика, кроме вашего последнего.

Хикс поднял глаза:

– Что можно сделать?

– Проще простого: оставить Гаити. Вы можете отплыть на борту моего судна.

– Но, – вяло запротестовал Хикс, – где мне раздобыть достаточно средств, чтобы жить в достатке? И притом власти наверняка станут меня разыскивать.

Улисс Сегундо подмигнул.

– Нет, не станут, если вы все еще остаетесь здесь. Например, что, если в вашей спальне будет найдено тело в вашей ночной рубашке, вашего роста… Тело с полностью уничтоженным выстрелом в упор лицом. Вдобавок может найтись прощальная записка, написанная вашей собственной рукой.

– Да… но… кто же…

– А что, у вас разве не найдется какого-нибудь белого на плантациях, которого не станут слишком разыскивать?

– Ну… я полагаю…

– Что касается денег, я готов сразу заплатить за все: за дом, за плантацию. Предвидя подобное развитие событий, я дал указания своему поверенному подготовить документы: купчие, векселя и закладные, пометив их задним числом за последние два года. Все для того, чтобы создать впечатление, будто вы потеряли все и все теперь в руках кредиторов. Понадобится целая армия бухгалтеров и годы, чтобы добраться до всех этих мнимых кредиторов, анонимных компаний, тайных партнеров и в конце концов выйти на меня. – Сегундо лучезарно улыбнулся. – И это даст мотив для самоубийства, понимаете? Финансовый крах! Я полагаю, вы многим должны, и когда они попытаются взыскать долги, вся история и выплывет наружу.

Так они и поступили. Хикс подписал все бумаги и после того, как Сегундо отбыл, отправился в бараки, где проживали батраки, и, разбудив мужчину приблизительно его телосложения и возраста, велел следовать за ним в дом. Ничего не объясняя, он провел батрака в спальню, напоил его вином со снотворным, и когда тот забылся в тяжелом сне, раздел его, сжег одежду в камине и обрядил безвольное тело в собственную ночную рубашку. Потом зарядил ружье кольцами, золотыми монетами и упаковал оставшееся золото и драгоценности в три сундука. Перед рассветом Сегундо вернулся с несколькими изможденными, но выносливыми моряками, и последнее, что сделал Себастьян Шанданьяк перед тем, как оставить отчий дом и принять имя Джошуа Хикса, – это разрядил ружье в лицо спящему батраку. Отдача вывихнула ему запястье, мощный выстрел повредил стену, разнеся голову спящего на куски, которые через окно улетели в сад.

Сегундо пребывал в отличном настроении и, отъезжая на фургоне, запряженном четверкой лошадей, объявил, что ощущает запах крови, который принес ночной ветерок.

– Именно это мне сейчас и нужно, – сказал он, охаживая лошадей кнутом. – Богатства теперь мне хватит, и единственное, в чем я нуждаюсь, так это морская вода и кровь, много крови, просто безумное количество свежей красной крови.

Его веселый, мальчишеский смех стих в чаще кокосовых пальм и хлебных деревьев, посаженных вдоль дороги, ведущей к гавани.

И вот теперь на балконе богатого дома на Ямайке Себастьян Шанданьяк уныло пил свой коньяк, кривя губы в натянутой улыбке.

«Глупец, – подумал он, – надо было выждать и не лезть в петлю. Ведь Сегундо я нужен лишь как абсолютно преданный слуга, кукла с хорошими манерами, чтобы приглядеть за этой девицей, и в случае если тот не вернется к Рождеству, чтобы… – как это сказал Сегундо? – осуществить ритуал, который превратит ее в пустой сосуд, готовый к наполнению». Молю Бога, чтобы он вернулся к Рождеству, и не только потому, что сама мысль об осуществлении этого гнусного ритуала, последовательность которого Сегундо заставил меня выучить наизусть, противна моему существу, но и из-за того, что в эту самую ночь я устраиваю званый вечер. После того, как с таким трудом мне удалось отрастить эту чудовищную бороду, чтобы во мне ненароком не опознали Себастьяна Шанданьяка, появиться на таком важном для меня вечере в крови, в перьях и воняя могильной землей… Нет, немыслимо!»

Шанданьяк печально покачал головой, ему вспомнилось поместье, плантация, которые он оставил в Порто-Пренсе, и ради чего? Один из банков Сегундо платил ему регулярное жалованье, и все: вопрос о выплате денег за все его имущество даже не обсуждался. И лишь неделю назад во время беседы с почтальоном ему удалось наконец выяснить, что на самом деле Тэтча убили, а вовсе не взяли в плен, еще в середине ноября, ровно за три месяца до того полуночного визита, когда Сегундо убедил Шанданьяка, будто Тэтч схвачен и выдает всех, кого знает.

Он услышал, как наверху захлопнулась дверь, а затем раздался скрежет латунного засова. Он рывком поднялся, залпом допил все, что оставалось в чашке, схватил графин и кинулся в дом, надеясь, что успеет запереться в своей спальне, пока эта ужасная негритянка будет спускаться вниз.



Глава 25



Джек Шэнди опустил наконец подзорную трубу. Он сидел, обхватив ногами рею и опершись спиной о мачту, и вот уже с четверть часа пристально рассматривал волны, редкие облачка над головой, но главным образом разбухавшую на восточном горизонте сизую, гигантскую тучу. Все знания, которые почерпнул он у Ходжа и Дэвиса, а также личный опыт говорили о том, что Веннер оказался прав. Было бы мудрее вернуться к Гранд Кайману, пробраться мимо рифов Ром-Пойнт-Чендла и вытащить там «Дженни» на берег. Решение надо было принимать незамедлительно, поскольку надвигающийся шторм двигался куда быстрее «Дженни», да и ветер, похоже, стихал.

Шэнди охватило отчаяние. Ведь сегодня двадцать третье декабря, и уже послезавтра Харвуд должен осуществить свой магический ритуал, чтобы изгнать душу Бет из тела.

«Мне надо найти этого Улисса Сегундо, как теперь называет себя этот проклятый старик, сегодня или завтра, иначе я мог бы вообще не выходить из гавани, – думал Шэнди. – Если же мы развернемся и будем пережидать шторм в безопасном месте, то теряем как минимум день. Имею ли я право подвергать всю команду опасности и идти навстречу шторму? А, пропади все пропадом, это неотъемлемое право капитана, – подумал он, кинул подзорную трубу матросу, который ждал на палубе, и стал спускаться. – Моя работа не только избегать рискованных ситуаций, а еще и вести людей сквозь опасности и преграды. Да и не поверю я, что Печальный Толстяк, если уж на то пошло, позволит стихии, пусть даже и тайфуну, помешать высадке на Ямайку».

Он спрыгнул на палубу и уверенно улыбнулся Скэнку.

– Мы прошмыгнем под этим штормом, пусть даже половина экипажа валяется вдрызг пьяная, – заметил Шэнди. – Идти прежним курсом.

– Матерь Божья, Джек… – начал было Скэнк, но тут вмешался Веннер.

– Почему бы не повернуть. – Он махнул рукой за корму. – Гранд Кайман всего в нескольких часах пути. Даже если ветер совсем стихнет, чертово течение принесет нас туда!

Шэнди неторопливо обернулся к Веннеру:

– Я не обязан объясняться, но так и быть: мы не доберемся до Гранд Каймана, этот шторм непременно нагонит нас, и нам лучше встретить его лицом к лицу. – Веннер стоял перед ним набычившись, и Шэнди заставил себя рассмеяться. – И что за черт, приятель! Ведь знаменитый Сегундо где-то здесь, забыл, что ли?! Ловцы черепах сказали вчера, что еще утром видели его корабль. У него на борту не только добыча с дюжины захваченных кораблей, он наверняка плавает на старине «Кармайкле». Это наш корабль, это морское судно, гораздо лучшее, и в отличие от «Дженни» оно способно достичь Мадагаскара и Индийского океана, где только нам и раздолье в эти дни. Взгляни, что стало с Тэтчем, когда он стал плавать только на шлюпе.

– И у этого Улисса та женщина, – со злостью прошипел Веннер, – и не пытайся нас уверить, будто это не единственная причина, по которой ты собираешься догнать его! Что ж, может, она для тебя и значит больше твоей собственной шкуры, но мне на нее плевать, я не хочу рисковать головой. – Веннер обернулся ко всем остальным. – Парни, подумайте, ну какая необходимость разыскивать этого Улисса, или Харвуда, сегодня, что нам мешает сделать это на следующей неделе?

Последние несколько ночей Шэнди почти не спал.

– Сегодня, потому что я так сказал, – бросил он резко.

Печальный Толстяк встал рядом с Шэнди. В его тени Веннер потонул целиком.

– Мы плывем на Ямайку, – объявил он. Несколько долгих секунд, пока грозовое облако разрасталось, а Гранд Кайман уплывал все дальше и дальше, Веннер стоял, не двигаясь, и лишь переводил взгляд с Шэнди и Печального Толстяка на остальной экипаж, он явно оценивал, готовы ли пираты взбунтоваться.

Шэнди, хотя и надеялся, что выглядит уверенно, размышлял о том же самом. Он зарекомендовал себя неплохо за месяц своего капитанства после захвата Харвудом «Кармайкла» и еще пользовался уважением пиратов в результате событий на борту английского корвета; помогала ему и поддержка бокора Дэвиса, несмотря на то, что команда только и говорила о приближающейся смерти этого странного человека. Но Шэнди все же мог лишь догадываться, впрочем, как и Веннер, насколько его репутация была подорвана беспробудной пьянкой на Нью-Провиденс за несколько последних месяцев. – Шэнди знает, что делает, – проворчал один беззубый старый пират.

Скэнк кивнул с убежденным видом:

– Мы просто не успеем вернуться к Гранд Кайману. Шэнди с благодарностью глянул на него, поскольку знал, что Скэнк солгал из верности ему.

Плечи Веннера поникли, и улыбочка, теперь уже больше напоминавшая морщины на смятой рубашке, вновь была нацеплена на лицо.

– Ну да, конечно, знает, – хрипло произнес он, – я просто хотел удостовериться, что мы все… в полном согласии. – Он повернулся и, оттолкнув двоих пиратов, зашагал на корму.

Шэнди отдал команду обрасопить паруса. Пока Шэнди присматривался к облачной пелене, нависшей над ними, Скэнк подошел к нему и кивком отозвал в сторону.

– Что стряслось? – спросил Шэнди голосом, глухим от напряжения.

– Веннер недоволен, – тихо сказал Скэнк. – Гляди в оба, это скорее всего случится сегодня и наверняка сзади.

– А, я поостерегусь, спасибо. – Шэнди уже хотел было отвернуться, но Скэнк загородил ему дорогу.

– Ты знаешь, – торопливо пробормотал он, – нет, ты, наверное, не знаешь… Ведь это из-за него погиб Дэвис.

Шэнди замер на месте.

– Ну-ка рассказывай, – приказал он. Несколько тяжелых капель дождя с глухим стуком упали на палубу. Дождь сначала, потом ветер – вспомнил Шэнди давнее предупреждение Ходжа.

– Ослабить канаты! – выкрикнул он и опять повернулся к Скэнку: – Я слушаю.

– Ну, – быстро сказал Скэнк, боязливо поглядывая на небо, – мертвяк, который убил его, собирался прикончить тебя, ты бежал тогда к этой девице в воздухе… Глядел только на нее и не видел, как он там притаился… Так Фил и поторопился, чтобы прикончить его до того, дело пустяковое, да Веннер вмешался, дорогу преградил. Веннеру-то не нравилось, что ты старшина.

Дождевые капли застучали чаще, но ветра пока не было.

– Эй, на грот-мачте, взять рифы! Нет, отставить! Спустить гафель! Но будьте готовы поднять паруса!

– Ну вот, он задержал Дэвиса, – продолжал Скэнк, – и ты был почти у лестницы, а Дэвис все же сделал попытку догнать тебя, но не успел он снести мертвяку голову, как тот всадил ему шпагу в живот.

В этот момент на них обрушился шквал, и даже с убранными парусами «Дженни» так накренилась, что все поспешно ухватились за снасти и канаты. Мачта легла чуть ли не горизонтально.

Вслед за ветром судно стали захлестывать высокие волны, и Скэнк с обезьяньей ловкостью вскарабкался наверх, чтобы помочь рулевому держать судно носом против ветра. Очень медленно, с огромным трудом, мачта вновь выпрямилась.

Какое-то мгновение судно балансировало на гребне волны, усеянном клочьями пены, румпель беспомощно болтался в воздухе. Затем суденышко начало скользить вниз, и бушприт ушел в следующую волну. Шэнди затаил дыхание, ожидая, что вот-вот, в любой момент, бушприт не выдержит, волна проломит нос судна, хлынет в трюм и утянет корабль на дно. Однако сердце успело сделать всего восемь долгих ударов, как бушприт и нос корабля вынырнули, каскадами расплескивая пенистую воду, словно человек, стряхнувший с себя стаю седых от инея волков. Задирая нос, корабль вновь полез вверх.

Шэнди шумно выдохнул. Кто бы там ни строил эту «Дженни», он прекрасно знал свое дело. Он приказал лечь в дрейф. Когда они выбрались на гребень новой волны, ветер уже дул с правого борта, и парусов хватало, чтобы «Дженни» могла лечь на курс. Таким образом, спокойно можно было продолжать лавировать в шторм.

Цепляясь за канаты и скользя по палубе, Шэнди наконец добрался до кормы и пиратов, боровшихся с румпелем. Корабль дрейфовал, никаких приказов не стоило отдавать, да и сильный ветер все равно заглушал слова. Поэтому Шэнди просто прислонился к переборке и стал прикидывать, сколько еще «Дженни» сможет протянуть в такую бурю, не получив серьезных повреждений.

Теплый ветер, похоже, усиливался, брызги пролетали мимо густыми облаками, словно картечь, обжигая лица и руки. Шэнди нервно облизал губы, и соленый привкус во рту сразу дал понять, что это морские брызги, а не капли дождя. Волны вздымались вверх, нависая над «Дженни», как зеленые скалы, и каждый раз, когда хрупкое суденышко соскальзывало с одной волны и врезалось в следующую, весь корпус содрогался, мачта так и ходила ходуном над головой. Вслед за налетавшими брызгами Шэнди тут же захлестывали бурные потоки воды, пытавшиеся утащить его за борт.

Прищурившись от сильного ветра и брызг, Шэнди внимательно следил, чтобы судно не поворачивалось носом к ветру и в то же время не слишком уклонялось от курса. Вот уже несколько минут его удивляло, как старый шлюп превосходно ведет себя при такой погоде, повинуясь румпелю. И тут он заметил струйки пара, которые поднимались оттуда, где руль соединялся с румпелем. Приглядевшись, Шэнди заметил, что железная скоба раскалилась до вишневого цвета. Печальный Толстяк стоял рядом, и Шэнди, отерев брызги с лица рукавом, так и впился взглядом в фигуру колдуна. Глаза бокора были закрыты, он нервно грыз кулак, и хотя дождь и брызги сплошным потоком текли по его руке, Шэнди заметил струйку крови и догадался, что послушное поведение «Дженни» связано не только с мастерством рулевого.

Но каждая следующая волна оказывалась выше и круче, и когда суденышко с трудом вскарабкивалось на гребень и Шэнди, смаргивая воду с ресниц, оглядывал море, ему казалось, будто некая сила несет корабль через сияющие вершины Альп. Ему приходилось напоминать себе, что за неистовыми порывами ветра не кроется сознательная злая воля.

Когда суденышко стало взбираться на очереднук крутую волну, Шэнди физически почувствовал, как палуба под ногами словно бы развернулась. Они уже выскочили на гребень, и тут крепление реи не выдержало, лопнув с оглушительным грохотом, похожим на пушечный выстрел. Она крутанулась, порвав веревки, и рухнула на транец, как копье с тремя остриями.

Шэнди пригнулся в ту самую секунду, когда рея пронеслась над его головой. Он огляделся, опасаясь, как бы, не дай Бог, не убило рулевого или, того хуже, не разнесло румпель в щепки. Однако рулевой был цел, но не успел Шэнди с облегчением вздохнуть, как заметил, что окованный железом конец реи вонзился в грудь Печального Толстяка и пригвоздил того к транцу.

– Дева Мария! – выдавил Шэнди онемевшими губами. Сумеют ли они теперь уцелеть без бокора?

Уверенность окончательно покинула его, но, несмотря на это, он оттолкнулся от леера, ухватился за гик и, перебирая руками, добрался до мачты, где бился на ветру ничем не закрепленный парус. С другой стороны шел кто-то еще, это оказался Скэнк, в его руках были нож и веревка. Когда судно устремилось в провал между волнами, они вдвоем умудрились прорезать несколько дыр в парусе, потом ухватились за мачту и держались, пока вода не схлынула с палубы. Когда же судно выскочило на гребень, Шэнди зашвырнул конец веревки на левый борт, ветер перехлестнул ее вокруг мачты, Скэнк поймал конец и успел два раза обмотать вокруг кнехта, прежде чем ветер снова налетел на них со всей своей силой.

Пары квадратных ярдов поставленного паруса хватило, чтобы удержать корму от заноса по ветру, но Шэнди знал, что такой меры надолго не хватит. Но на помощь им уже спешили другие, и Шэнди прижался к лееру, пропуская их. Он ощутил резкую боль в животе, то ли оттого, что он перенапрягся, то ли от съеденного. Шэнди надеялся, что в ближайшее время от него не потребуется никаких физических усилий.

В ту же минуту он вдруг осознал, что какая-то тяжесть давит ему на грудь. Он непроизвольно посмотрел вниз и даже отшатнулся от леера, ибо на отворотах камзола болтались невесть откуда взявшиеся два серых угря с круглыми головами. И лишь когда он схватил одного, намереваясь оторвать от лацкана и выкинуть за борт, Шэнди понял, что это оторванные по локоть руки мертвеца.

Все его существо содрогнулось от отвращения и страха, но сознание приказывало успокоиться. На нем сейчас был тот самый камзол, что и в день преследования «Кармайкла». Он помнил, как руки мертвеца, вцепившиеся в его камзол, не выдержали, оборвались, и тот свалился в пучину. Потом руки, казалось, исчезли, но, похоже, они все это время призрачно цеплялись за его камзол, подобно паутине, которую можно разглядеть только при определенном освещении.

Усилившаяся боль в животе заставила его согнуться. Он заставил себя размышлять. Что же это за освещение, которое выявляет эту мерзость? Ну конечно же, чья-то враждебная магия, не скованная ограничениями берега. Ты бы давно уже догадался об этом по запаху горячего железа, если бы не ветер. Боль в желудке явно чей-то злобный подарок.

Морская вода захлестнула его, когда «Дженни» врезалась в очередную волну. Но несмотря на страстное желание скорчиться в три погибели – от проступившего холодного пота даже брызги казались теплыми, – он выпрямился и схватил за плечо первого же пирата.

– Где Веннер? – проревел Шэнди тому в ухо.

Тот с удивлением уставился на руки, болтавшиеся на лацканах камзола, но все же указал куда-то вперед и вниз.

Шэнди отпустил его и, мучительно переставляя ноги, стал пробираться к люку. Он хватался за все, что попадалось под руку, пытаясь удержаться на ногах. Внезапный порыв ветра, когда «Дженни» взмыла на гребень волны, сбил его, и последние несколько ярдов он прополз, словно какое-то огромное неуклюжее насекомое. Прилагая огромные усилия, от которых у него, казалось, полопаются кишки, Шэнди откинул крышку люка и наполовину свалился, наполовину сполз по трапу в трюм.

В трюме было темно, но он прекрасно знал, где хранится оружие. «Дженни» резко накренилась на волне, и Шэнди толчком отбросило влево, где в подставках стояли сабли и рапиры. Он вытащил одну из них. Рапира была легче сабли и немного длиннее. Шэнди поудобнее перехватил рукоять. Впереди по носу различалось смутное багровое сияние, и он двинулся туда. При каждом толчке омерзительные мертвые руки у него на лацканах раскачивались из стороны в сторону.

Веннер скорчился над маленьким котелком, что-то шепча и кидая в него какие-то растения.

Усилием воли превозмогая боль в желудке, Шэнди заставил себя броситься вперед, на Веннера, но в этот самый момент «Дженни» перевалилась через гребень волны, ее нос нырнул, и Шэнди неловко упал, налетев на Веннера. И они оба рухнули в плескавшуюся воду по левому борту. И сквозь натужный скрип шпангоутов корабля, с трудом противостоящего напору стихии, надрывное дыхание и свист ветра Шэнди ясно различил, как зашипел котелок, когда вода залила тлеющие в нем угли. И даже скорчившись в темной воде, под тяжелой тушей Веннера, который локтем немилосердно давил ему на спину, Шэнди почувствовал невероятное облегчение, боль в желудке в мгновение ока исчезла, и руки мертвеца исчезли бесследно.

Нос судна врезался в новую волну, и на несколько секунд их еще сильнее вдавило в борт. Шэнди буквально ощущал как вода проникает сквозь щели обшивки, как будто само море плюется на него сквозь деревянные клыки. Раскаленный котелок прокатился по шее, обжигая кожу, а затем шлюп задрал нос и начал свое восхождение на новую волну.

Шэнди, Веннера и добрую порцию морской воды швырнуло в сторону кормы. В кромешной тьме Шэнди перекатился на бок, пытаясь попасть рапирой в Веннера. Дважды он ясно ощущал, что конец рапиры утыкается во что-то мягкое, а не в деревянную обшивку корабля, но, скользя и перекатываясь, ему было слишком трудно сделать выпад. Серый свет, льющийся из открытого люка, на мгновение ярко высветил силуэт Веннера, но секундой позже Веннер вскарабкался по трапу и исчез.

Шэнди вскочил на ноги и последовал за ним, держа рапиру – теперь он узнал в ней одну из запасных рапир Дэвиса – перед собой, чтобы блокировать нападение. Но когда выбрался на палубу, то увидел Веннера на носу; выхватив у кого-то пистолет, он целился в Шэнди.

Шэнди подавил желание нырнуть обратно в трюм, ибо он был капитаном и даже в самый разгул стихии половина команды с изумлением смотрела на это противостояние. К тому же выстрел на мокрой, скользящей под ногами палубе не мог быть слишком точным, да и наверняка брызги подмочили порох. И все же он повернулся к Веннеру боком, глядя на того через правое плечо. Он поднял рапиру в дуэльном салюте, одновременно стремясь продемонстрировать невозмутимость уверенного в себе капитана и в тайной надежде, что если пуля и полетит точно в него, то угодит либо в клинок, либо в эфес рапиры.

Брызги не подмочили порох, и в то же самое мгновение, когда он увидел вспышку, огненный шар обжег кожу под ребром. Он невольно отшатнулся, но тут же преодолел растерянность и, насколько было возможно в этой круговерти стихий, вежливо поклонился, хотя для этого ему пришлось ухватиться за леер и пошире расставить ноги, и неумолимо двинулся к Веннеру.

Рулевой, отвлекшись на разыгрывающуюся драму, не успел поставить нос судна к волне, и очередной удар пришелся в левый борт. «Дженни» грузно завалилась на правый борт, зеленая масса воды с грохотом обрушилась на палубу, закружилась вокруг мачты и по меньшей мере одного матроса смыла за борт.

«Дженни» боком вынырнула в провале меж волнами, им грозила неминуемая гибель, и перепуганный этим больше, чем нападением Веннера, Шэнди заторопился на корму. По пути ему пришлось бросить рапиру и ухватиться двумя руками за канат, чтобы не быть смытым волной. Скэнк с другими успели высвободить еще несколько квадратных футов паруса, один смельчак даже карабкался по раскачивающейся мачте с концом каната в зубах, надеясь перебросить канат через уцелевшую верхнюю рею и таким образом подтянуть полотнище кверху. Ничего больше они сделать не могли, но Шэнди прекрасно понимал, что этого слишком мало.

И позади, двигаясь медленно, поскольку ему не хотелось терять подобранную где-то саблю, на корму пробирался Веннер.

Шэнди глянул на рулевого, который всем телом навалился на румпель, до упора поворачивая его. Шэнди понимал, что надо бы помочь ему, ибо стоит только «Дженни» взобраться на гребень волны, и по ним снова ударит шквал ветра; в этот момент взгляд его упал на Печального Толстяка.

Бокор оторвался от транцев и теперь стоял на палубе, широко расставив ноги и взбугрившимися мышцами руками стискивая воткнувшийся в его грудь обломок реи. Треска лопающегося дерева Шэнди не слышал – свист ветра заглушал звуки, – но он собственными глазами видел, как в разные стороны полетели щепки. Пригибаясь, неловко переступая с ноги на ногу и кружа на месте. Печальный Толстяк гнул и ломал длинный обломок. Наконец бокор отшвырнул от себя обломок реи.

Шэнди даже озноб прошиб, когда он увидел, как из спины бокора показался дымящийся кусок металла. И Шэнди вдруг понял, что магия тут ни при чем, что бокор добился этого лишь силой собственных рук.

Железный наконечник так и остался торчать из спины, когда бокор в изнеможении опустился на колени. Шэнди кинулся было на помощь, но Печальный Толстяк, превозмогая боль, с усилием отодвинул одной рукой обломок реи, и само по себе это было впечатляюще: шесть футов крепкого дерева, обмотанного обрывками мокрой парусины и канатами.

– Плавучий якорь, – прохрипел бокор. – Брось по правому борту.

Шэнди тотчас все понял. Перехватив обломок – ему пришлось ухватиться за него двумя руками, напрягая все силы, – он с трудом перевалил гафель через леер, в бушующее море.

И в этот момент «Дженни» взмыла на гребень, метнулась в сторону под напором ветра и начала скользить по пологому склону в провал между волнами. Рулевой яростно, точно лев, сражался с румпелем, дюйм за дюймом уступая стихии. Шэнди поспешно отвязал фал и принялся травить веревку, чтобы дать плавучему якорю больше свободы.

«Дженни» врезалась в следующую волну, так и не успев развернуться носом, и снова волна накрыла корабль, перекатившись через палубу. Задыхаясь в воде, Шэнди отчаянно цеплялся за леер, гадая: не перевернулись ли они, не проломлен ли борт, может, «Дженни» уже идет ко дну? Это мгновение длилось целую вечность.

Но вот вода стала спадать, сначала вынырнула голова, потом руки, и когда море еще захлестывало колени, Шэнди принялся вторично привязывать фал, поскольку теперь канат был отпущен на полную длину.

Самой реи видно не было, она болталась где-то за гребнем волны, но как только «Дженни» начала взбираться на следующий водяной холм, Шэнди ощутил, как натянулся фал, корпус под ногами вздрогнул, и старый шлюп слегка развернулся. В дело вступили остатки паруса и румпель, нос развернулся к ветру, судно стало более послушным.

Шэнди изо всех сил стискивал пальцами леер, он был сосредоточен только на своих ощущениях, внимательно прислушиваясь к малейшей вибрации корабля, и потому, когда позади раздался незнакомый подозрительный скрип, он лишь оглянулся. И тут же бросился на палубу ничком. Сабля Веннера рассекла леер вместо головы Шэнди.

Шэнди перекатился в сторону, пока Веннер выдергивал саблю из твердого дерева, и успел лишь подняться на корточки, когда Скэнк улучил минутку и, оторвав руки от паруса, перекинул Шэнди свою саблю.

Палубу кидало из стороны в сторону, дождь и брызги заливали глаза, Шэнди не поймал саблю, он слышал, как она со звоном упала на палубу и заскользила по ней, слышал, как, глухо заскрипев, лезвие противника вышло из дерева и тут же раздались шаги Веннера.

Шэнди кинулся туда, куда отлетела сабля. В этот же момент нос шлюпа врезался в очередную волну: нахлынувшая вода перекатилась через него, едва не смыв за борт, но Шэнди успел ухватиться за планшир. Волна не успела схлынуть, а он уже, моргая и стряхивая воду с лица, оглядывался по сторонам. Освещение было плохое, но он успел заметить блеск сабли, перекатывающейся в воде, и нырнул, поднимая брызги. Ладонь его натолкнулась на эфес.

Веннер нанес удар, когда Шэнди пытался встать, но в этот момент палубу резко накренило. Веннер потерял равновесие, и хотя конец сабли задел плечо Шэнди, удар был нанесен плоской стороной.

Тем не менее толчок бросил Шэнди на колени, но и Веннер тоже упал, и Шэнди улучил мгновение и ткнул острием сабли в колено Веннера, куда смог дотянуться, и стал устало подниматься на ноги.

Веннер тоже успел подняться.

Шэнди понимал, что эта стычка может закончиться для него поражением, либо расколотой головой, либо распоротым животом. Но он был настолько измотан, что не испытывал никаких чувств, кроме усталости. Он привалился к транцам, покрепче перехватывая скользкий эфес пальцами.

Веннер замахнулся саблей, метя в голову Шэнди. Тот заставил себя поднять руку, чтобы отразить смертельный удар, но единственное, что он сумел сделать, так это изменить направление удара: Веннер снова ударил его плоской стороной сабли, но на этот раз по уху. Резкая боль обожгла голову, в ушах зазвенело, колени подогнулись.

Он попытался выпрямиться, но в этот момент Веннер сделал выпад вперед, и вместо этого Шэнди присел и едва успел отклониться: сабля скользнула по ребру, зацепила полу камзола и пригвоздила ее к дереву. Шэнди успел поднять свою саблю и хоть и с запозданием, но оказался способен нанести удар. На дрожащих от нервного напряжения ногах Шэнди выпрямился, подавшись вперед, камзол с треском разорвался, лезвие вошло в тело Веннера сначала на два дюйма, потом на четыре. Чуть не упав, Шэнди вовремя спохватился и успел отступить.

Внезапно побледнев, Веннер отшатнулся назад, рука выпустила эфес сабли. «Дженни» взмыла на гребень волны, на мгновение резко накренилась, все, за исключением двух дуэлянтов, схватились за что-нибудь, чтобы удержаться на палубе. Шэнди же использовал этот момент и бросился вперед. Палуба резко ушла из-под ног, и на лету Шэнди ударил в широкую грудь Веннера с такой силой, что лезвие с треском обломилось, и оба сквозь дождь и брызги полетели за борт. Шэнди выпустил обломок сабли и инстинктивно успел ухватиться за один из канатов, но Веннер, кувыркаясь на лету, скрылся за бортом. Потом нос шлюпа пошел вниз, корма поднялась, канат выскользнул из онемевших рук Шэнди, и он рухнул на палубу.



Глава 26



Шэнди приходил в сознание медленно, постепенно, с большой неохотой расставаясь с видениями, которые были гораздо предпочтительнее холодной и неуютной действительности. Эти видения возвращали его в прошлое, когда он путешествовал со своим отцом и кукольным театром по всей Европе, он видел осуществление своей мечты: будто он находит Бет Харвуд и говорит ей все то, что давно уже собирался сказать. Поначалу ему даже показалось, что если он сосредоточится хорошенько, то сумеет изменить реальность, в которой ему предстоит очнуться. Но действительность все настойчивее и настойчивее вторгалась в его сознание, и когда он наконец пришел в себя и открыл глаза, то обнаружил, что лежит на палубе «Дженни».

Он попытался присесть, но внезапная тошнота подкатила к горлу, и он вновь откинулся навзничь, совершенно обессиленный. На лбу выступил пот. Когда Шэнди опять открыл глаза, то увидел над собой озабоченное лицо Скэнка. Шэнди попытался заговорить, но язык не повиновался, его бил сильнейший озноб. Он стиснул зубы, а затем повторил попытку:

– Что… что произошло?

– Ты здорово припечатался о палубу после того, как покончил с Веннером.

– Где Дэвис?

Скэнк озадаченно сдвинул брови.

– Он… э-э-э… мертв, кэп. Погиб еще тогда, когда Харвуд захватил «Кармайкл». Разве ты забыл?

Шэнди показалось, что он действительно помнит о чем-то подобном. Он попытался сесть, но снова бессильно рухнул на палубу. Все тело сотрясала крупная дрожь.

– Что произошло?

– Ну ты же был там, кэп. Да и я рассказал тебе сегодня, помнишь? Ну о том, как один из мертвяков Френда убил его.

– Да нет, что произошло сейчас?

– Ты грохнулся на палубу, я же только что сказал тебе.

– А. – Шэнди сделал еще одну попытку присесть, на этот раз успешно. Тошнота подкатила к горлу, но тут же отступила. – Тебе, вероятно, какое-то время придется обо всем напоминать мне. – Шэнди поднялся, шатаясь, ухватился за леер и непонимающе посмотрел по сторонам.

– Э-э… шторм прекратился, – отметил он, гордый тем, что способен оценить обстановку.

– Да, кэп. Кончился, пока ты был без сознания. Мы легли в дрейф и переждали бурю. Твой плавучий якорь здорово тут помог. Шэнди потер лицо.

– Мой плавучий якорь. – Он решил ничего не спрашивать. – Отлично. Какой у нас курс?

– Зюйд-ост.

Шэнди поманил Скэнка и, когда пират наклонился к нему, негромко спросил:

– Куда мы плывем?

– На Ямайку, ты же сказал.

– А-а. – Он сдвинул брови. – А что нам там нужно?

– Улисс Сегундо, – пояснил Скэнк, все больше и больше нервничая, – и его корабль «Восходящий Орфей». Ты сказал, что он на самом деле Харвуд, а «Орфей» – это «Кармайкл». По слухам, он крутился где-то возле Каймановых островов, но, когда мы добрались туда, ты узнал, что он вернулся к Ямайке. Да, и Печальный Толстяк тоже хотел попасть на Ямайку, да умер.

Скэнк печально покачал головой.

– Что, Печальный Толстяк мертв?

– Большинство из нас так думает. Этот гафель проткнул его насквозь, как вертел курицу, и после того, как он выломал его, он свалился и больше не двигался. Мы оттащили его в трюм, чтобы похоронить, когда высадимся на берег. Мертвого бокора не станешь хоронить в море, если не уверен, что так и следует. Однако двое парней говорят, что нащупали у него пульс, а Ламонт утверждает, будто никак не может делать свое дело как следует, потому что Печальный Толстяк что-то напевает. Но сам я, кэп, ничего не слышал.

Шэнди заставил себя сосредоточиться. Он смутно вспомнил кое-что из того, о чем говорил Скэнк. Он осознавал острую необходимость торопиться, что-то делать, но сколько ни пытался, так и не мог вспомнить, что он должен был сделать, откуда такая необходимость. В настоящую минуту им владела единственная мечта: найти сухое местечко, чтобы выспаться.

– Эта буря, она налетела внезапно? – спросил он. – Разве мы не могли где-нибудь укрыться?

– Мы могли бы вернуться назад и найти убежище у Гранд Каймана, – сообщил Скэнк. – Веннер как раз предлагал это, но ты велел плыть дальше.

– А я сказал, зачем?

– Ты сказал, что буря все равно нас настигнет, так что лучше продолжить поиски «Орфея», а Веннер сказал, что ты лишь хочешь разыскать эту девицу… ну помнишь, дочь Харвуда.

– А, – смутные мысли начали обретать какой-то порядок. – Какой сегодня день?

– Не знаю. Вроде пятница. А в воскресенье Рождество.

– Ясно, – задумчиво произнес Шэнди. – Продолжай напоминать мне изредка, хорошо? А сейчас, раз буря миновала, распорядись-ка поставить все уцелевшие паруса.



***



На следующий день на рассвете они увидели «Восходящий Орфей». Как поступить, сомнений ни у кого не возникло. В этом вопросе все были единодушны. Ночь они провели, вычерпывая воду из трюма «Дженни», но, несмотря на то, что они забили щели мешочками с рисом и обтянули борт пластырем из парусины, вода с каждым часом заполняла трюм все быстрее и быстрее. Шэнди сомневался, что потрепанный стихией старый шлюп продержится на плаву достаточно долго, чтобы достичь берега. Поставив все оставшиеся паруса, «Дженни», поминутно зарываясь носом в волну, рванулась навстречу кораблю.

Шэнди вглядывался в подзорную трубу, щурясь от ярких бликов солнца на воде.

– «Орфея» тоже потрепало, – бросил он сгрудившимся вокруг пего дрожащим, усталым людям. – Рей не хватает, на бизань-мачте сплошная путаница из парусов и канатов… но корпус, похоже, цел. Если мы в ближайший час проделаем все, как надо, то нам хватит рома, жратвы и сухой одежды.

Гул одобрительных возгласов был ответом на его слова, поскольку большинство команды провели бессонную утомительную ночь на помпах, выкачивая воду из трюма, поддерживая себя лишь надеждой на короткий отдых и пригоршню размокших крошек от сухарей. Бочонок с ромом же ударило о борт во время шторма, щепки от него разметало по всему трюму, и теперь в воздухе витал лишь аромат недостижимого напитка.

– Как там с порохом, не весь подмочен? – поинтересовался Шэнди.

Скэнк пожал плечами:

– Кто ж его знает.

– Хм, ну что же, мы же все равно не собираемся повредить «Орфей». – Шэнди опустил подзорную трубу. – Если мачта не обломится, то мы сможем отрезать им дорогу на юг, и тогда – на абордаж.

– Верно, – подхватил молодой, с красными от бессонницы глазами, пират, одетый в какие-то лохмотья. – Либо сражаться, либо вплавь добираться до Ямайки.

– Ты не боишься, что он попытается удрать, когда увидит, что мы гонимся за ним? – выразил свои сомнения Скэнк.

– Может быть, – вздохнул Шэнди, – хотя готов биться об заклад, что мы в любом случае нагоним его даже в нашем теперешнем состоянии. К тому же вряд ли мы сейчас кажемся особенно большой опасностью.

Шэнди снова приставил подзорную трубу к глазу.

– Впрочем, не важно, – буркнул он мгновением позже. – Он сам направляется к нам.

На секунду на палубе воцарилась тишина.

– Видать, сильно их потрепало штормом, – заметил кто-то угрюмо, – нужны лишние руки.

Скэнк закусил губу и, морща лоб, глянул на Шэнди.

– Кэп, когда последний раз ты с ним столкнулся, он тебя просто поднял и бросил в воду. У тебя есть… основание думать, что этого снова не случится?

Шэнди ломал голову над этим вопросом с тех самых пор, как они отчалили с острова Нью-Провиденс. «Соедини свою кровь, – вспомнились ему слова губернатора Сауни, – с холодным железом шпаги, пусть атомы крови и железа выстроятся в одну цепь, сольются в одном стремлении, как игла компаса поворачивается на север. Или наоборот. Это все относительно, приятель…»

Несмотря на приложенные усилия, улыбка у Шэнди вышла несколько кривой.

– Будем надеяться. Я буду у нактоуза. Пусть кто-нибудь принесет мне саблю, молоток и зубило.

«Орфей» развернулся и несся прямо на «Дженни» с востока. Восходящее солнце отбрасывало на паруса тени мачт и рей. Поминутно вглядываясь в приближающийся корабль, Шэнди срезал с части рукояти сабли, которую ему принес Скэнк, кожу, отколол дерево, оголив железный стержень, чтобы ладонь соприкасалась с металлом. В этом месте он процарапал узкий желобок. Шэнди закончил работу, когда «Орфей» был в ста ярдах от них, и высоко поднял саблю за лезвие.

Шэнди выпрямился и посмотрел на «Орфей».

– Если события повернутся против нас, – сказал он Скэнку, который с удивлением следил за его действиями, – то постарайся обогнуть его с востока и правь прямо на Ямайку. В том состоянии, в котором находится «Кармайкл», он не успеет вовремя развернуться.

– Уж лучше пусть нам повезет, кэп. Шэнди улыбнулся, но улыбка получилась усталой и вымученной:

– Это точно.

Он стукнул молотком по стеклу компаса, потом отбросил молоток и принялся шарить среди стеклянных осколков, пока не зажал в окровавленных пальцах стрелку компаса.

– Проверь, все ли на местах, готовы ли веревки и крючья. Если повезет, мы атакуем его раньше, чем он сообразит, что мы собираемся напасть.

Шэнди вставил конец стрелки компаса, указывающий на север, в желобок, который процарапал в рукояти, и положив саблю на палубу, подобрал молоток и вогнал стрелку поглубже.

Он осторожно засунул подготовленную таким образом саблю за пояс и на минуту замер, дыша как можно глубже, стараясь сосредоточиться. И когда «Восходящий Орфей» врезался носом в левый борт «Дженни», бросив тень на палубу, Шэнди раскрутил абордажный крюк и метнул его. Зубья блеснули на солнце, крюк на мгновение застыл в воздухе, потом зацепился за борт «Орфея».

«Дженни» в последний раз атакует «Кармайкл», – подумал Шэнди и начал карабкаться по веревке.

От усилия у него носом пошла кровь, и голова раскалывалась от невыносимой боли. Добравшись до конца веревки, он обессиленно повис на леере и никак не мог сообразить, зачем же он сюда полез. Что ему здесь было нужно? Он был уверен, что перед ним «Громогласный Кармайкл», но часть ограждения была снесена, полубак отсутствовал напрочь. Они что, до сих пор не добрались до Ямайки? И где же капитан Чаворт и эта болезненная девушка с сопровождающим ее толстяком-врачом?

Растерянность несколько уменьшилась, когда он узнал в человеке, спускавшемся по трапу с юта, отца девушки. Как там его зовут? Харвуд, да, Харвуд. Но тут Шэнди озадаченно нахмурился: он явственно помнил, что у того не было одной руки.

Его внимание отвлек лязг сабель и крики. Шэнди перевел взгляд на палубу и, щурясь, поскольку яркое солнце слепило глаза, попытался приглядеться к происходящему. Он подумал, что явно сходит с ума. Чумазые люди в драной, но яркой одежде сражались с ожившими трупами, и не верилось, что костлявые руки мертвецов способны держать оружие, а молочно-белые запавшие глаза – видеть. Кровь, текшая из его ушей, биение пульса в висках делали окружающий мир почти беззвучным, придавая всему происходящему гротескную призрачность ночного кошмара. Даже вопрос, с какой стати вдруг он вздумал украсить свой камзол оторванными по локоть мумифицированными руками, казался совершенно не важным.

Шэнди боялся потерять равновесие и потому осторожно перебрался на палубу. Человек, который, казалось, был Бенджаменом Харвудом, шел ему навстречу. На его лице играла приветливая улыбка…

И должно быть, у Шэнди вновь начались галлюцинации, потому что он неожиданно оказался рядом с отцом на затемненном помосте, над освещенной кукольной сценой, держа в руках коромысла. Он смотрел на освещенное пространство внизу и лихорадочно соображал, что, наверное, они разыгрывают какую-то массовую сцену, потому что слишком уж много коромысел раскачивалось одновременно. И тут, на мгновение забыв, что это всего лишь галлюцинация, Шэнди почувствовал подступающую панику, поскольку совершенно забыл, какую же пьесу они сегодня играют.

Он присмотрелся к крошечным марионеткам внизу и тотчас же узнал их – это были персонажи из пьесы «Юлий Цезарь». К счастью, начинался третий акт – оставалось не так уж много действий. Они дошли до сцены убийства, и маленькие деревянные сенаторы уже сменили обычные правые руки на руки с кинжалами.

Марионетка-Цезарь заговорил, и Шэнди в изумлении широко раскрыл глаза, потому что личико уже не было деревянным, оно было из плоти, это было его собственное лицо.

– Иль Олимп ты сдвинешь? – произнесло его миниатюрное воплощение. Куколки-сенаторы, которые теперь все были во плоти, кинулись к нему… и сцена исчезла, и Шэндн вновь оказался на палубе «Кармайкла», и, щурясь от яркого солнца, смотрел в лицо Харвуду.

Уверенная улыбка быстро исчезла с лица Харвуда, но он атаковал снова, и Шэнди опустился на горячий песок на берегу острова Нью-Провиденс, критически оглядывая четыре бамбуковых шеста, воткнутых в песок. Они стояли до тех пор, пока он не попытался скрепить их друг с другом сверху, и теперь они накренились в разные стороны, словно пушки, готовые отразить атаку со всех сторон.

– Что, плетете корзину? – послышался за спиной голос Бет Харвуд.

Он не слышал ее шагов и хотел было раздраженно отмахнуться, но потом улыбнулся:

– Вообще-то это должно было быть хижиной, в которой я собираюсь ночевать.

– Но проще построить шалаш. Вот, я вам сейчас покажу.

Это был один из жарких дней июля, когда они производили переоснастку «Кармайкла». Бет показала ему, как можно соорудить более устойчивый каркас, и был момент, когда она, стоя на цыпочках, заматывала пеньку восьмеркой, но не удержалась и, потеряв равновесие, упала ему в объятия. Карие глаза и медно-рыжие волосы ее оказались совсем рядом. Его охватили чувства, в которых физическое влечение было лишь частью, как партия духовых инструментов в звучании огромного оркестра. Это воспоминание часто возвращалось к нему в снах.

На этот раз, однако, все происходило иначе. Вместо пеньки она воспользовалась молотком и гвоздями, она оскалила зубы, глаза были широко открыты. Она прижала его руки к бамбуковым шестам, приставила к запястью гвоздь…

…и снова он стоял на палубе «Кармайкла», непонимающе мигая, глядя на Харвуда.

Харвуд явно растерялся.

– Что, черт возьми, с вашим рассудком? – проворчал он. – Он похож на полосатый волчок!

Шэнди готов был согласиться. Он все пытался вспомнить, что же он тут делает, и каждый раз, когда его взгляд падал на кошмарное сражение, кипевшее вокруг, он чувствовал изумление и ужас. И теперь, словно для того, чтобы окончательно свести его с ума, палуба начала удаляться, и, к собственному изумлению, он обнаружил, что медленно поднимается в воздух.