– А другого выхода нет?

– Если лекарство не работает, дорогая, значит, это особенно стойкая колика, и тут уж без новой метлы не обойтись.

– Хорошо. Когда вы можете прийти?

– В среду утром. Вам это обойдётся в двадцать гиней. Десять сейчас и десять после работы. Это стоит каждого пенса, милая.

Хильда отправилась на почту и сняла двадцать гиней с военного сберегательного вклада[37], который зареклась трогать в надежде купить мебель для нового дома. Она отдала десять гиней миссис Причард, и та повторила:

– Это стоит каждого пенса. Увидимся в среду.



Следующие несколько дней Хильду терзали сомнения. Не ошибка ли это? Может, лучше всё отменить и просто родить? Но одна мысль о седьмом ребёнке в этой жуткой дыре вызывала такое отторжение, что она решила: всё что угодно, только не это. Говорить ли Биллу? Она не знала. Мужчины такие нервные. Может, ему лучше не знать. К тому же он может сболтнуть коллегам, и неизвестно что из этого выйдет. За ней могут прийти из полиции. Она решила промолчать.

В среду миссис Хаттертон из квартиры напротив согласилась присмотреть за малышами, а старшие ушли в школу с наказом пообедать там же и не возвращаться домой до четырёх. Хильда ждала, и сердце её колотилось. Она притащила несколько вёдер воды, достала чистые полотенца и простыни и пару кусков ваты. Что ещё делать, она не знала. «Ожидание хуже всего», – думала она. В половине десятого в дверь постучали, и она чуть не упала в обморок, хотя и ждала визита.

В дом вошли миссис Причард с дочерью, одетые в простые коричневые плащи самого унылого вида. Головы обе повязали шарфами, как было принято в Ист-Энде. В руках они держали плетёные корзины, в которых виднелась капуста, репа, лук-порей и брюссельская капуста, и напоминали они двух домохозяек, возвращающихся с рынка, – это было прикрытие для полиции.

– Ну что ж, дорогая, раньше начнём – раньше закончим.

Шагая по скрипучей лестнице, миссис Причард с отвращением сморщила свой чувствительный носик.

– Неудивительно, милая, что вы решили избавиться от этих колик.

Она оглядела комнаты профессиональным взглядом.

– Спальня не годится. Используем кухонный стол. Мне понадобится горячая вода. Где у вас плита? В коридоре? Так не пойдёт. Горячая вода должна быть под рукой. Дверь можно запереть? Нет?

Почему? Надо запереться изнутри. Найдите ключ. Это он? Хорошо. Теперь уберите всё со стола. Задёрните занавески – нам же не нужны любопытные взгляды, верно? Теперь выпейте-ка это. Это настойка моей матери, она притупляет ощущения. Забирайтесь на стол. Мириам, поставь ведро сюда, а миску – туда, положи там полотенца и расстели под ней простыни. Подтяните колени к груди и оставайтесь в таком положении, что бы ни произошло.

Мириам – крупная, молчаливая девушка – что-то промычала в знак согласия.

Хильда, вся дрожа, выпила настойку и с трудом забралась на стол. Она приняла, как говорят врачи, литотомическую позицию – ягодицы её были у края стола, ноги подняты и разведены. Голова кружилась. Она нервничала, и её тревожные размышления прервал чей-то бархатный голос.

– У вас есть при себе ещё десять гиней, дорогая? Профессионалы не оказывают свои услуги без надлежащей оплаты.

– На полке, в коричневом горшке, – хрипло ответила Хильда.

Мириам подошла к полке и забрала деньги.

Покопавшись в луке и капусте, миссис Причард извлекла на свет свои инструменты – невероятно старые, сделанные из грубого металла, практически не поддающегося стерилизации (если, конечно, миссис Причард когда-либо пыталась их стерилизовать). Это были древние хирургические инструменты – щипцы, расширители, кюретки и клизма Хиггинсона.

– Всего лишь небольшой укольчик, милая, вы и не почувствуете ничего, – проворковала миссис Причард и приступила.

Хильда не ощущала никакого неудобства. «Всё будет хорошо», – подумала она. От настойки у неё затуманился разум.

Взглянув на неё, миссис Причард бросила дочери:

– Держи её в таком положении и приготовь полотенца.

Она нащупала, как ей показалось, шейку матки, прошипела: «Держи её!», ухватила шейку щипцами и потянула на себя. Хильда почувствовала такую боль, словно в неё вонзили нож, но ей удалось не закричать. Крепко держась за шейку матки, миссис Причард взялась за расширитель и попыталась воткнуть его внутрь, но тщетно.

– Слишком большой, – пробормотала она, взяла расширитель поменьше и воткнула его в маточный зев.

Хильде казалось, что её режут раскалёнными ножами. Она открыла было рот, чтобы закричать, но ей тут же заткнули глотку полотенцем, чуть не задушив её. Мириам всем весом навалилась ей на ноги, и бедняжка не могла пошевелиться.

Миссис Причард взялась за кюретку и принялась тыкать ею, пытаясь вслепую проникнуть в полость матки. Когда она решила, что это удалось, то принялась скоблить изо всех сил, пока не хлынула кровь. Боль была такой чудовищной, что Хильда потеряла сознание, а когда пришла в себя, её рвало, но во рту у неё по-прежнему было полотенце, и она начала задыхаться.

– Убери полотенце, мы ж не хотим её убить, – приказала миссис Причард.

Кровь текла рекой, но Хильда об этом не знала. Она ощущала только, как в горле поднимается новая волна тошноты, и понимала, что полотенце убрали вовремя. Иначе она захлебнулась бы и погибла. До неё доносился бархатный голос:

– Вот так, дорогая, как хорошо идёт кровь. Это вам и было нужно, милая, как следует всё вымести. Теперь всё хорошо. Вам денёк-другой может быть не по себе, но скоро всё пройдёт и вы будете как новенькая. Теперь вставайте. Да-да, вы можете встать и пойти полежать часок. Мы всё уберём. Это входит в пакет услуг. Я горжусь тем, что никогда не оставляю за собой беспорядок.

Хильда кое-как встала на ноги и с помощью Мириам добралась до спальни. Проходя мимо края стола, она увидела, что с него капает, а на полу стоит полный таз крови. «Господи, неужели это всё вытекло из меня?» – подумала она и ухватилась за полотенце, которое ей сунули между ног. Её снова вырвало.

– Выпейте ещё настойки, дорогая, – мягко сказала миссис Причард. – Живот пройдёт, и вы будете лучше спать. Эти колики – настоящее наказание, не правда ли?

Хильда выпила настойку и упала на кровать. Сознание покинуло её, и до конца дня она то приходила в себя, то снова отключалась.

Женщины кое-как убрались.

– Если она думает, что мы будем наводить чистоту в этой дыре, то сильно ошибается, – пробормотала миссис Причард, и они ушли, оставив оглушённую, истекающую кровью Хильду.



В три часа миссис Хаттертон привела малышей. Увидев Хильду, она всё поняла и сказала:

– Бедная вы душенька.

Она отвела детей обратно к себе и принесла чистые полотенца, простыни и свежей воды, поскольку Хильда мучилась от жажды. Соседка убрала испачканное кровью бельё и постелила чистое. Когда вернулись старшие дети, она тоже забрала их к себе, накормила и несколько раз заглянула к Хильде, чтобы сменить бельё и дать ей напиться. Увидев Билла, возвращавшегося домой с работы, она остановила его и сказала, что жена его больна и что детей она подержит у себя, пока её старик не вернётся, но потом приведёт их домой. Билл решил, что жена простыла: «Она последние дни бледновата». Он не подозревал о случившемся и, когда увидел белую, словно простыня, Хильду, которая с трудом двигалась и говорила, был совершенно потрясён.

– Надо позвать врача, – сказал он.

– Нет-нет, только не это! – встревоженно ответила она и попыталась рассказать ему о случившемся, но он ничего не понял.

– Женские дела! – заявил он. – Не стоит мужчинам в это лезть. Он выпил чаю и ушёл. В половину восьмого миссис Хаттертон привела шестерых детей и уложила их – двоих в шкаф, а четверых – на диван и на кушетку, которые вытащила в гостиную. Она дала Хильде ещё воды и опять сменила бельё.

– Терпите, – сказала она. Вызвать врача она не предложила. Они обе понимали, что вслед за доктором последуют полиция и обвинение. О таких вещах следовало молчать. – Я приду завтра.

Билл вернулся в половине одиннадцатого. Он выпил, но пьян не был. Хильда выглядела также плохо.

– Точно не хочешь вызвать врача? – спросил он с тревогой. Пришлось объяснить, что доктор по закону обязан сообщить в полицию о подпольном аборте. Билл ничего не понял, но упоминание полиции его напугало. Вид бледной, ослабевшей жены всколыхнуло в нём былую нежность.

– Может, чашечку чаю выпьешь, а, милая? – сказал он ласково. – Это пойдёт тебе на пользу.

Хильда с трудом улыбнулась.

– С удовольствием. Спасибо, Билл. Спасибо большое.

Дети крепко спали.

Восстановление заняло около трёх недель. Кровотечение остановилось через несколько дней, но боль и слабость были такими, что Хильда почти всё это время пролежала в постели. Миссис Хаттертон была очень добра. Она приходила каждое утро и собирала старших в школу, заботилась о малышах, стирала, покупала продукты, готовила и таскала воду. Миссис Причард больше не появлялась. Послеоперационный уход не входил в пакет её услуг.

Нелегальные аборты

Право женщины распоряжаться своим телом в наши дни кажется настолько неотъемлемым, что молодёжь не может и вообразить себе, что раньше аборт в Великобритании считался преступлением, за которое и женщину, и врача сажали за решётку. Закон о нелегальных абортах 1803 года действовал сто шестьдесят пять лет и был упразднён лишь в 1967 году.

Но женщины, которые хотели сделать аборт или нуждались в нём, существовали всегда. Для богатых всё было сравнительно просто – тайный визит по засекреченному адресу, зачастую за границей, где врач в незарегистрированной клинике выполнял нелегальную операцию. Как правило, эти операции проходили успешно, и женщина не слишком страдала. Порой даже удавалось сделать легальный аборт – если два врача (один из них психиатр) свидетельствовали, что женщина психически и физически неспособна выносить плод. Это стоило огромных денег, но помогало избежать риска судебного преследования.

У бедных всё обстояло по-другому. Большинство представителей рабочего класса жили в постоянной нищете, и семьи ютились в одной-двух комнатах без отопления, света и еды. Контрацепция практически отсутствовала, и женщины рожали слишком много детей – куда больше, чем могли приютить или прокормить. Известие о беременности зачастую считалось настоящей катастрофой. Для одинокой женщины это было крахом, и многие предпочитали покончить с собой – лишь бы не рожать внебрачного ребёнка.

Таким образом, миллионы женщин искали возможность сделать аборт. Для начала обыкновенно прибегали к спринцеванию. Этот метод редко срабатывал, так как, чтобы подействовать, жидкости надо попасть в матку. При использовании каустического раствора женщина получала химические ожоги вагины и шейки матки.

Тысячи несчастных пытались избавиться от беременности медицинским путём. Использовались сильнейшие слабительные – например, пинта английской соли. Прибегали также к джину и имбирю, скипидару, спирту, алоэ и терновнику. Всё это не работало. В жёлтой прессе рекламировалось то, что называли средством для возобновления менструации: средства эти стоили дорого и были ядовитыми, порой могли повлечь смертельный исход. В состав часто входил хинин, а иногда даже мышьяк или ртуть.

«Мудрые» женщины много веков знали, что чёрная плесень на ржи может вызвать выкидыш. Её называли спорыньёй, и она же была причиной возникновения смертельного заболевания – антонова огня. Когда я только получала акушерское образование и изучала теорию в учебной больнице, моя однокурсница завела роман с доктором и забеременела. Она украла бутылку эргометрина из аптечного шкафа и пила таблетки, пока у неё не случился выкидыш. Она ужасно себя чувствовала, но так боялась вылететь, что продолжала ходить на учёбу. Если бы старшая медсестра узнала о её беременности, девушку исключили бы, а если бы выяснилось, что она украла эргометрин, её имя вычеркнули бы из реестра (она была зарегистрированной государственной медсестрой), а саму её осудили бы в соответствии с законом о нелегальных абортах.

Некоторые женщины прибегали к жестоким методам – падали с лестниц, пытались утопиться, ложились в ванны с кипятком, надеясь спровоцировать выкидыш. Если женщина выживала, то, как правило, обнаруживала, что всё ещё беременна, поскольку надо чуть ли не убить мать, чтобы уничтожить плод.

Доведённые до отчаяния женщины были готовы на что угодно, чтобы избавиться от беременности. В ход шли вязальные спицы, крючки, металлические вешалки, ножи для бумаги, длинные тонкие ложечки, искривлённые иглы для вышивания, велосипедные спицы. Всё это запихивалось в вагину, потому что женщины хотели любой ценой спровоцировать выкидыш. Боюсь даже вообразить, что такое – совать инструмент в закрытую матку, но это проделывалось множество раз, и порой даже успешно.

Когда я только начинала работать акушеркой, то иногда выступала перед женщинами, и всякий раз кто-то из слушательниц рассказывал, как одна из её бабушек когда-то самостоятельно сделала аборт. Я знаю множество подобных случаев, произошедших при разных обстоятельствах, и все они настолько похожи, что сложно сомневаться в их правдивости.

Достаточно будет привести здесь один рассказ, который я услышала на встрече в Институте по делам женщин:

– Моя тётя была респектабельной одинокой дамой, ей было тридцать пять, и она жила с матерью, которая очень гордилась семейной репутацией. Тётя случайно забеременела и попыталась сделать аборт вязальным крючком, У неё началось сильное кровотечение, и когда её мать узнала о случившемся, то сперва отказывалась вызывать врача – настолько она боялась осуждения соседей. Только когда она поняла, что иначе дочь умрёт, она втайне пригласила доктора, и тот сделал аборт и наложил швы прямо на кухонном столе. После этого он сказал: «История случившегося не должна покинуть стены этого дома, об этом будем знать только мы трое». О происшествии молчали сорок лет.

Тот врач спас жизнь женщины, но при этом он рисковал своей карьерой. Если бы об этом случае стало известно и о нём донесли в Генеральный медицинский совет, за нарушение профессиональной этики доктора отстранила бы от работы дисциплинарная комиссия. Он мог бы оправдаться тем, что спасал жизнь, но исход этого дела всё равно оставался бы под вопросом, да и в любом случае подобный опыт для добросовестного врача был бы крайне неприятен.

Альтернативой самостоятельному аборту был визит в нелегальный абортарий. Подпольные акушеры практиковали два метода: хирургическую процедуру или промывание сильной струёй воды. Оба считаются крайне опасными, и только врач-хирург достаточно компетентен, чтобы произвести аборт. Но это не останавливало бесчисленное число женщин, бравших деньги за свои услуги. Они слабо представляли себе женскую анатомию и оперировали самодельными инструментами наподобие тех, что описаны выше, или же устаревшими, украденными из больницы. Операции зачастую происходили прямо на кухонных столах, и не было и речи о стерильности, анестезии или подобающем освещении.

Ввести в вагину инструмент несложно, но шейка матки располагается почти под прямым углом к стенке вагины. Без знания анатомии легко промахнуться и воткнуть инструмент в стенку. Непрофессиональные акушерки работали вслепую и иногда протыкали мочевой пузырь или прямую кишку. Если инструмент и попадал в матку, то иногда пронзал её насквозь. Даже если всего этого удавалось избежать, кровотечение зачастую было неконтролируемым.

В одной из частей «Вызовите акушерку» я рассказываю, как познакомилась с Мэри, юной ирландкой, которую заставили заниматься проституцией. Она поведала мне ужасающую историю своей единственной подруги по борделю, которая забеременела и после подпольного аборта истекла кровью и умерла на руках у Мэри. Тело её исчезло, и в случившемся никого не обвинили.

В 2004 году вышел фильм о подпольной акушерке – «Вера Дрейк». В этой великолепной картине говорится о социальных дилеммах того времени. Миллионы людей наверняка полагают, что там даётся достоверное описание нелегальных абортов в середине века, но в кино есть неточности.

В фильме предпочтение отдаётся промыванию. Мы видим, как Вера Дрейк вливает женщине в матку раствор карболового мыла при помощи клизмы Хиггинсона. Однако это обычное спринцевание, которое вряд ли могло повлиять на ход беременности, поскольку жидкость попала бы только в вагину, а не в матку.

Промывание может показаться менее травматичным методом – в кино всё выглядит очень просто, – но он всё равно очень опасен. Во-первых, каустический раствор должен быть правильной концентрации: слишком слабый не подействует, слишком сильный – выжжет слизистую оболочку внутренних органов. Во-вторых, следует точно определить требуемое количество жидкости и скорость её введения. Одно из самых неприятных ощущений на свете – это неожиданное вздутие. Если слишком быстро закачать слишком много жидкости в матку, это может привести к шоку, резкому падению давления, остановке сердца и смерти.

Когда я выступала в Историческом обществе Восточного Лондона в 2006 году, одна из слушательниц рассказала нам, что в 1930-х в маленькой деревушке в Эссексе, где она выросла, к их местной акушерке, опытной и добросовестной женщине, пришла соседка и сказала, что её четырнадцатилетняя дочь забеременела. Она молила акушерку сделать аборт. Та поначалу отказывалась, но мать так её уговаривала, что она согласилась. Акушерка сделала промывание, и девочка умерла на столе. И мать, и акушерка попали в тюрьму.

Нам, медсёстрам и акушеркам, часто приходилось сталкиваться с последствиями домашних абортов – особенно, когда мы работали в гинекологическом отделении. Женщины, пережившие непрофессиональное вмешательство, обычно на всю жизнь оставались больными: они страдали от анемии, спаек, опущения матки и хронических болей, недержания, цистита или нефрита и многих других болезней. Часто случался тромбоз вен, из-за чего сгусток крови мог попасть в лёгкие. Антикоагулянты стали доступны только в середине века.

Я видела множество травм и две смерти от нелегальных абортов. Первая жертва – девочка девятнадцати лет, которой выжгло слизистую и шейку матки карболовой кислотой или другим каустическим раствором. Мы ничем не могли ей помочь, она провела в мучительной агонии несколько дней и скончалась.

Помню ещё одну несчастную – мать пятерых детей, у которой после хирургического аборта в брюшной полости образовалась гнойная киста. Мы безуспешно пытались дренировать её, и несколько недель подряд у несчастной сочился гной из живота. Невозможно забыть, как дети навещали её перед смертью.

Закон о нелегальных абортах 1803 года отменили в 1967-м. Меня иногда спрашивали – согласна ли я с этим. Я всегда отвечала, что считаю проблему не этической, а медицинской. Всегда будут существовать женщины, нуждающиеся в аборте – значит, он должен осуществляться надлежащим образом[38].

Удивительные повороты

Мой дорогой друг, жизнь несравненно причудливее, чем всё, что способно создать воображение человеческое. […] Нам и в голову не пришли бы многие вещи, которые в действительности представляют собою нечто совершенно банальное. Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, вылететь из окна и, витая над этим огромным городом, приподнять крыши и заглянуть внутрь домов […] вся изящная словесность с её условностями и заранее предрешёнными развязками показалась бы нам плоской и тривиальной.
«Установление личности»,сборник «Приключения Шерлока Холмса».Артур Конан Дойль[39]

Прошла пара месяцев, и Хильда постепенно вернулась к хозяйству, но постоянный гомон, стирка, готовка, а главное, убогая обстановка просто-таки убивали её. Она впадала в депрессию, огрызалась на детей и не обращала внимания на Билла. Он никогда её раньше такой не видел. Им всегда было вместе весело, теперь же она почти не разговаривала. Иногда Билл размышлял о том, что же он сделал не так. Он всегда был хорошим мужем и отцом – или, по крайней мере, старался им быть, – приносил домой деньги, в отличие от некоторых, которые всё пропивали, а потом колотили жену за отсутствие горячего ужина.

Хильда собралась с силами и отправилась в управу. Уж она-то всё им скажет. Но, как выяснилось, можно было не утруждать себя. Не было ни домов, ни квартир с четырьмя спальнями. Их строительство было запланировано на следующий год, и Хардингов обещали уведомить. Да, они наверху списка, и им первым предложат расселение. А пока что…

Пока что Хильда была близка к тому, чтобы броситься под автобус. Но решиться на самоубийство не так-то легко, и она так и не смогла себя заставить. Жизнь продолжалась.

Прошло ещё пару недель, и с Хильдой стало происходить что-то странное. Сначала она решила, что это газы, и приняла английской соли. После мощной очистки организм вроде бы успокоился, и больше она об этом не думала. Но неделю спустя всё началось заново, и сильнее прежнего. Как-то раз она положила руки на живот и ощутила толчок. В этот момент она с ужасом осознала, что кровотечение, видимо, было артериальным, а все эти ужасные боли и страдания оказались напрасными. О потраченных деньгах даже думать не хотелось. Она всё ещё была беременна.

Охваченная яростью, Хильда приехала на автобусе к миссис Причард и заколотила в дверь. Дом никак не изменился, обстановка была всё такой же шикарной. Разукрашенная миссис Причард выглядела так же, но гостеприимная улыбка и сочувственные и понимающие интонации куда-то пропали.

– Ну? – спросила она.

– Шарлатанка! Я всё ещё беременна!

– Если вы опускаетесь до обзывательств, мне нечего вам сказать.

– Слышишь? Я беременна!

– Вы и не были беременны. Напрягите память, у вас была желудочная колика, и я лечила вас от колик по рецепту моей дорогой покойной матушки.

– Лгунья! Ты сделала мне аборт.

– Ничего подобного. И не смейте называть меня лгуньей, жалкая крыса.

– Сделала и теперь лжёшь мне в лицо!

– Ещё раз скажете что-то подобное и можете сразу уходить. Я травница, лечу старинными методами, о которых мне поведали разные мудрые женщины.

– Так что же ты делала у меня дома, когда чуть меня не убила?

– Я пришла в эту дыру из жалости, потому что вы донимали меня своими коликами. Иногда я по доброте душевной навещаю своих клиентов.

– Ты меня чуть не убила!

– Чушь.

– Я чуть не умерла от боли.

– Теперь-то вы выглядите вполне здоровой.

– Ты тут ни при чём, чёртова убийца!

– Всё, я не могу больше выносить эти грубости. Вынуждена попросить вас удалиться.

– Сначала верни мне двадцать гиней!

– Двадцать гиней! Какие ещё двадцать гиней? В жизни не слышала подобной чуши. Я взяла с вас две гинеи за травяную микстуру, приготовленную по тайному рецепту моей покойной матушки. Эта микстура превосходно лечит желудочные колики и рецепт её известен лишь избранным.

– Да гори в аду твоя матушка!

– Бедная матушка. Слышала бы она эти слова.

Миссис Причард вытащила кружевной платок и приложила его к густо накрашенным ресницам. Хильда была вне себя от ярости.

– Так, ты собираешься возвращать двадцать гиней, которые содрала за аборт?

– Простите, я не брала с вас двадцать гиней.

Миссис Причард торопливо подошла к двери, цокая каблучками по полу.

– Мириам, дорогая, подойди сюда, пожалуйста.

В комнату вошла рослая Мириам и уставилась на Хильду тяжёлым взглядом.

– Эта, гм, леди, скажем так… Эта леди, Мириам, утверждает, что я взяла у неё двадцать гиней. Я этого не делала. Ты получала какие-либо деньги, Мириам?

– Нет.

– Ну вот видите. Мы никаких денег с вас не брали. Боюсь, это мошенничество. Я уже встречала вам подобных.

– Так что же вы делали у меня дома, когда чуть меня не убили?

– Не преувеличивайте. Мы поставили вам клизму от желудочных колик и оставили вас совершенно здоровой.

– Клизму?

– Травяную клизму. И всё.

– Я чуть не умерла! Я истекала кровью!

– Геморрой, моя дорогая. Геморрой. Если у вас кровотечение из-за геморроя, я тут ни при чём. А теперь прошу меня простить, но меня ждёт важная работа. Я ожидаю визита её светлости, леди Лукреции, которая мне одной доверяет свои мигрени и головокружения.

– Да будь ты проклята, слышишь, размалёванная кошёлка!

– Боже, так меня ещё никогда не оскорбляли.

Миссис Причард поправила причёску. Блеснули алые ногти, золотой браслет. Этот жест должен был заставить Хильду почувствовать свою ничтожность.

Несчастная Хильда, страдающая от клинической депрессии, анемии, усталости, боли, причинённой этой женщиной, измождённая вечными трудами и страхами, вдруг живо ощутила, что на ней – дешёвое пальто семилетней давности, стоптанные ботинки, что волосы её всклокочены, руки отекли, а ногти – сломаны. В её душе всколыхнулась волна горечи, и бедняжка практически утратила контроль над собой. Она бросилась на миссис Причард, пытаясь схватить её за белокурые локоны и выдрать их с корнем, но Мириам стремительно шагнула вперёд и удержала её. Хильда испустила крик досады.

– Крашеная сучка с фальшивыми ресницами, что, думаешь, раз парик надела да умные слова выучила, всё можно, да? Ты просто старая грязная лживая корова!

– Ну всё, это уже слишком. Слышал бы вас мой покойный муженёк, он бы за меня вступился.

– Да гори он в аду, твой муженёк!

– Теперь вы решили оскорбить моего дорогого мужа, капитана Причарда, который погиб как герой в битве при Азенкуре? Мириам, выведи её.

Сильная и молчаливая Мириам с угрожающим видом ухватила Хильду за руку, дотащила её до входной двери и выставила на улицу. Ослеплённая слезами, Хильда потащилась обратно к себе – мысленно она так и говорила, «к себе», а не «домой», потому что слово «дом» было слишком уютным для этой дыры. В магазине на углу она купила четыре фунта[40] сосисок и пару батонов. На вечер этого хватит.

– Всё в порядке, миссис Хардинг? – бодро спросила продавщица.

«Пронырливая дрянь, вечно сплетничает», – подумала Хильда.

– Нормально, – ответила она мрачно.

Вся эта боль, весь ужас, долгие недели в постели – и всё впустую. Она опять вернулась к тому, с чего начинала, только потеряла двадцать гиней.

Вечером, когда дети уснули, она сказала Биллу, что аборт оказался неудачным, и она по-прежнему беременна. Он выслушал это молча, глубоко затягиваясь папироской. «Вот оно что», – подумал он.

– Ты уверена?

– Уверена.

По крайней мере, он не рассердился. Возможно, возмутился, но не злится.

– У нас и так слишком много детей.

– Я знаю.

– Больше мы не потянем.

– Я знаю.

– А нельзя ещё что-нибудь сделать? – спросил он с надеждой. – Ну что-нибудь, чтобы избавиться?

Она вздохнула. Знал бы он, через что ей пришлось пройти.

– Я пыталась. Я сделала всё, что могла, и по-прежнему беременна. Придётся рожать. Прости, Билл.

И вдруг он повёл себя совершенно неожиданно – она такого и не предполагала. Муж взял её за руку. Этот простой жест всё изменил. Он пожал её ладонь и сказал:

– Да не за что тут извиняться, милая. Тут ведь столько же моей вины, сколько и твоей. Нам вместе всегда хорошо. В этом-то и проблема – слишком хорошо.

Он ухмыльнулся и подмигнул ей.

– Разберёмся. Вот увидишь. Мы же вместе, ну и придумаем что-нибудь. Ну давай, не плачь. Всё будет в порядке. Пойду-ка я эля принесу, он тебя взбодрит.

Когда Билл ушёл, Хильда уронила голову на стол и разрыдалась от облегчения: муж на её стороне, и ужас сменился надеждой. Ничего не изменилось, у них было по-прежнему слишком много детей, и жили они в жуткой дыре, и она опять была беременна, но, как сказал Билл, вместе они что-нибудь придумают.



Историю Хильды и Билла рассказала нам подруга и коллега, Эна, которая работала в гинекологической клинике Армии спасения в Клэптоне. К клинике в то время было прикреплено несколько окружных родильных домов, и Эна трудилась в том, что стоял на Хакни-роуд, в Шордиче, то есть неподалёку от нашего района. Мы часто встречались, когда разъезжали по окрестностям на велосипедах. Их район был так же густонаселён, как наш, но когда у нас было время, мы делились новостями. У большинства акушерок в те дни были в запасе интересные байки, и наши рассказы сопровождались взрывами хохота или криками ужаса. Но эта история была самой поразительной и жуткой из всех, что мне доводилось слышать.

Эна познакомилась с Хардингами как-то вечером, когда в дверь постучали. Она открыла и обнаружила на пороге неизвестного мужчину.

– Чем вам помочь?

Он молча стоял и мял в руках кепку.

– Что случилось? – спросила Эна.

Он продолжал молчать, потом вытащил из кармана папиросы и трясущимися руками сунул одну в рот.

– Что вас привело к нам? – продолжала расспрашивать озадаченная Эна.

Мужчина вытащил из кармана коробок и принялся неуклюже в нём копаться – его неловкие пальцы, казалось, никак не могли ухватить спичку. Эна заметила, что на его руке засохла кровь.

– Давайте я вам помогу, – сказала она доброжелательно, вытащила спичку, чиркнула и дала ему прикурить. Он глубоко затянулся.

– Что вы хотели?

– Вы акушерка?

– Да.

– Ну, оно уже.

– Что – уже?

– Ребёнок.

– Чей?

– Моей жены.

– Кто ваша жена?

– Хильда. Миссис Хардинг.

– Миссис Хардинг стоит у нас на учёте?

– Не знаю.

– Давайте разберёмся. Ваша жена, миссис Хардинг, родила?

– Да.

– Когда.

– Минут пятнадцать назад.

– Вы хотите сказать, только что?

– Да.

– Где?

– Дома.

– Кто был рядом?

– Я.

Мужчина глубоко затянулся и сплюнул на тротуар. Казалось, он крайне неловко себя чувствовал и избегал смотреть на Эну. Та начала тревожиться. Роды до прибытия акушерки были обычным делом, но, как правило, её всё же вызывали заранее, и она просто не успевала добраться до роженицы.

– Вы вызывали кого-нибудь?

– Нет.

– Почему же?

Он снова затянулся и принялся грызть окровавленные ногти. Эна начала догадываться.

– Вы что, приняли роды? – спросила она недоверчиво.

– Ну да, а что? – ответил он с вызовом.

– Ничего, просто это очень необычно.

Мужчина выпустил клуб дыма, по-прежнему не глядя на неё.

– Да он просто вышел. Раз – и всё.

– Ну раз младенец только что родился, надо поторопиться. Вашей жене и ребёнку нужен уход. Вы не знаете, она стояла у нас на учёте? Если да, мне надо найти записи.

– Говорю же, не знаю.

Эна решила, что искать записи, которых может и не существовать, это пустая трата времени, и побежала за медицинской сумкой. В голове у неё роились десятки мыслей одновременно: только что родившемуся младенцу требуется уход, пуповину наверняка не перерезали, надо разобраться с третьим этапом родов, у женщины может начаться кровотечение. Вернувшись, она увидела, что мужчина всё ещё стоит в дверях. Он закурил очередную папиросу.

– Где вы живёте?

– За углом.

Он указал на практически разрушенную улицу, большинство домов на которой пострадали во время бомбёжек или были расселены как непригодные для жилья.

– Я думала, там никто не живёт, – заметила Эна.

– Нам вот не свезло.

– Пойдёмте к вашей жене и ребёнку.

Эна быстро зашагала. Мужчина плёлся в паре шагов позади, подволакивая ноги.

– Который дом?

– На той стороне. С окнами.

Акушерка пересекла улицу и подошла к двери. Она была заперта.

– У вас есть ключ?

– Где-то есть.

Он принялся безуспешно рыться в карманах.

– Быстрее! Должен быть, вы же только что вышли из дома.

Незнакомец фыркнул и продолжил копаться в карманах. Наконец дверь была открыта.

Эна вошла в вонючий подъезд и впервые за это время подумала, что это может быть ловушка. Эну пронзил страх. Мужчина вёл себя странно – с самого начала разговора он держался очень неестественно. При мысли, что кровь могла остаться у него на руках не после родов, а от чего-то другого, её охватила паника. Заброшенный дом на разбомблённой улице – не то место, где рождаются дети. Но всё-таки он искал акушерку. Если бы у него были какие-то скрытые мотивы, он бы скорее обратился к медсестре. Следующие его слова успокоили её:

– Моя жена наверху. Придётся подняться. Осторожнее, тут ступенька сломана. Не покалечьтесь.

Эна взяла себя в руки и проследовала за мужчиной. Он открыл дверь.

На кровати лежала женщина и смотрела в потолок. Она молчала. Молчал и её муж.

– Где ребёнок? – спросила Эна.

Тишина.

– Где? – повторила она. Её вновь охватил страх. В их молчании было что-то зловещее. Она смотрела на них, но они словно избегали встречаться с ней взглядом.

– Где ребёнок? – повторила Эна с нажимом.

– Там, – ответила женщина и указала на пол.

Эна опустила взгляд и увидела ночной горшок, переполненный кровавой слизью, из которой торчали две беленькие ножки. Она бросилась к горшку – это была плацента, и малыш утонул в ней. Эна схватилась за ножки и вытащила младенца. Это был крохотный мальчик, вялый и безжизненный. Он захлебнулся в собственной плаценте.

Шок, ужас и паника лишили её дара речи. Она была ещё совсем молода, немногим больше двадцати, и никогда не видела ничего подобного. Завернув тельце в простыню, она попробовала сделать искусственное дыхание рот в рот, попыталась помассировать пуповину по направлению к животу, в напрасной попытке возобновить кровоснабжение, простимулировать сердце. Всё тщетно. Ребёнок был мёртв.

– Почему вы его так бросили? – вопросила она чуть ли не в слезах.

– Мы не знали, что делать.

– У вас есть дети? Вы же знаете, что ребёнка нельзя оставлять в горшке головой вниз.

– Никто не говорил нам, как надо. Откуда ж нам знать?

– Почему вы не позвали нас раньше?

– Всё произошло очень быстро. Времени не было.

– Так почему вы не взяли сына на руки?

Они промолчали. Женщина смотрела в потолок, а мужчина пускал дым в окно, глядя на улицу.

– Мне надо обратиться к старшей акушерке.

Я не знаю, что делать.

Эна выбежала из комнаты и поспешила вниз по лестнице, спотыкаясь и чуть не падая. На улице ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя, и акушерка привалилась к стене. Расстояние было небольшое, всего несколько сотен ярдов[41], но она еле держалась на ногах.

Старшая акушерка вызвала полицию и отправилась к супругам Хардинг. Те пересказали стражам правопорядка ту же историю. Тело ребёнка забрали на вскрытие.

В отчёте говорилось, что это был здоровый, доношенный младенец. Все внутренние органы – сердце, мозг, лёгкие, печень, почки, кишечник, кровеносная система – были полностью развиты и должны были нормально функционировать. Лёгкие расширились при родах, и мальчик успел сделать несколько вдохов, но потом в них попала кровь и околоплодная жидкость. Заключение гласило, что младенец захлебнулся попавшими в лёгкие жидкостями.

Несколько недель спустя состоялось дознание, на котором Эне пришлось давать показания. Она рассказала всё, что знала. Мистера и миссис Хардинг подвергли допросу. Хильда сказала, что стояла на учёте в гинекологической клинике Армии спасения, что она почувствовала начало схваток и попросила соседку, миссис Хаттертон, позвать её мужа и присмотреть за младшими детьми. Билл вернулся, и когда они собирались в больницу, ей захотелось в туалет. Она присела на горшок, и ребёнок выскользнул из неё.

Старшая акушерка подтвердила, что это звучит правдоподобно, и женщина, у которой это была не первая беременность, действительно могла почувствовать лишь лёгкий дискомфорт и тяжесть в животе – как и описала миссис Хардинг. В этом случае роды заняли бы не более четверти часа от самого начала схваток до появления на свет младенца.

Когда следователь спросил Хардингов, что произошло дальше, они вновь сказали, что не знали, что делать, а подсказать было некому. Мистер Хардинг сообщил, что ему пришло в голову сходить за местной акушеркой, но когда он вернулся, ребёнок был уже мёртв.

Следователь заметил, что затрудняется с выводами. Ему было сложно поверить, что супруги Хардинг не знали, что делать. Однако можно было предположить, что в отсутствие квалифицированной акушерки или врача двое безграмотных, необразованных людей действительно могли впасть в ступор, особенно если их потрясли такие внезапные и быстрые роды. Мистер Хардинг поступил так, как они сочли нужным, – отправился за акушеркой. Но было уже поздно.

Вердикт оставил вопрос открытым – это значило, что дело не закрыто, и если в нём появятся какие-либо новые улики, его могут рассмотреть заново. Но новых улик так и не поступило.

Дочь капитана

Хорошо, что в ту ночь дежурила Чамми. Кому ещё хватило бы мужества, энергии и физической силы отважиться на то, что сделала она?

Камилла Фортескью-Чолмели-Браун происходила из старой семьи «строителей империи». В её роду были полковники и начальники. Все женщины звались леди Такая-то или Сякая-то и умели не только устраивать вечеринки или балы на тысячу персон, но и выживать в знойной глуши, управлять поселением и поддерживать своих мужей, начальников колонии, в одиночку руководивших территориями размером с Уэльс. Что бы ни говорили о Британской империи, те, кто стоял во главе, воистину отличались храбростью и надёжностью.

В этом отношении Чамми была типичной представительницей своего рода. Во всём остальном она была белой вороной – нескладной, неловкой и застенчивой. Роденская школа и дорогие пансионы не пошли ей на пользу. Чамми не обладала никакими социальными навыками, совершенно не подозревала об этом и неизменно обижалась, когда мать давала ей понять, что она снова опозорила семейство. Не помогало также и то, что она была больше шести футов[42] ростом и плохо управлялась со своими длинными конечностями. Она то и дело падала или врезалась во что-нибудь, и после нескольких конфузов в общественных местах родители решили больше никуда её не брать. Ей предлагалось на выбор множество достойных леди занятий, но вскоре стало ясно, что она ни на что не пригодна.

– Что нам делать с Камиллой? – спрашивала мать в отчаянии. – Она ничего не умеет, и её никто не возьмёт замуж.

Чамми пала духом и смирилась со своей ролью неудачницы. Однако пути Господни неисповедимы. Неожиданно она нашла своё призвание – ей суждено было стать миссионеркой. Для этого девушка получила медицинское образование, и на этом поприще её ждал мгновенный успех. Затем она прошла обучение, чтобы стать акушеркой, и так мы с ней и встретились в Ноннатус-Хаусе.

Как я уже говорила – хорошо, что в ту ночь дежурила именно Чамми.

Телефон зазвонил в половине двенадцатого, разбудив её.

– Говорит ночной дежурный лондонского порта Вест-Индия, нам нужна медсестра или врач.

– Что случилось? – спросила Чамми. – Несчастный случай?

– Нет, женщина заболела.

– Женщина? Вы уверены?

– Уверен, конечно, думаете, я их не отличаю?

– Нет, я имела в виду не это. Простите. Просто женщинам нельзя в порт.

– Ну, этой можно. Она жена капитана или что-то в этом роде, мне так этот товарищ сказал. По крайней мере, я так понял, потому как по-английски он не говорит, только закатывает глаза, стонет, да живот трёт. Поэтому я и решил позвонить акушеркам.

– Я приеду. Куда мне идти?

– Главные ворота. Вест-Индия.

– Буду там через десять минут.

Чамми поспешно оделась и отправилась в путь. Ночь была ветреная, хотя и тёплая, и, несмотря на отсутствие дождя, девушка ехала медленно из-за встречного ветра и добралась до порта только минут через двадцать. Дежурный сидел у горящей печурки рядом с воротами и отпер их для прибывшей акушерки.

– Долго вы. Чёртов ветер. Не люблю это дело.

Чамми никогда раньше не заходила в портовые ворота, и в темноте это место выглядело странно и пугающе: маслянистая поверхность вод, громады торговых судов, бесчисленные подъёмные краны. На некоторых кораблях горел свет, остальные были погружены во тьму. На причале светился огонь дежурного. От ветра вода плескалась, а снасти дрожали, издавая гулкие стонущие звуки.

– Шведская баржа с лесом на Южной пристани. У женщины там живот болит или что-то в этом роде. Я уж сказал, что не место ей тут, но он вроде как и не понял.

Дежурный с неохотой поднялся, оставил своё уютное место и подбросил угля в огонь.

– Так-то, – вздохнул он. – Чёртовы бабы. Нельзя им сюда. Мне и так есть чем заняться.

Они подошли к Южной пристани.

– Ну вот, это «Катрина». Вот лестница, вот тут нужно держаться.

Он схватился за верёвку и окликнул матросов. Футах в сорока[43] над ними кто-то ответил. Дежурный мечтал о печке, уютном сарае, сосисках и жареном хлебе.

– Чёртовы бабы, – пробормотал он. – Без обид, сестра.

Над бортом возникла чья-то голова.

– Йа?

– Медсестра.

– Бра. Валькоммен. Так[44].