Когда я оказываюсь на лестнице, мне приходит в голову мысль, что, возможно, я перестарался, ага, перестарался, может быть, я немного вышел из себя. Я слышу, как снаружи доносится какой-то шум, крики и все такое. Я поднимаюсь наверх и вижу, как на лестницу выходит пакистанская женщина, мисс Икбал, со своим темнокожим ребенком, я говорю ей:
— Не выходите на улицу! В пабе через дорогу пожар! Это все из-за меня. Я не должен был этого делать, но там внутри плохие люди.
…Я была влюблена в него как кошка. Давно и взаимно. Еще с тех пор, когда жила с сестрами в семействе К-ных, а Лагранж был нашим учителем.
— Да, да, очень плохие. Каждый раз, когда я прохожу мимо с ребенком, они говорят нехорошие вещи, и это меня так пугает! Скорее заходите, — говорит она, хватает меня за руку и вместе с ребенком ведет к себе домой.
Мы встречались с ним тайно. Никто не знал о нашей связи.
Я выглядываю в окно из-за занавесок. На улице завывают сирены пожарных машин.
Потом – какой удар по нашей любви! – мы оказались с ним разлучены. Мария вышла замуж за графа О-ского. Нам, вслед за нею, пришлось переехать в дом адмирала.
— Я попаду в тюрьму… — Я смотрю на мисс Икбал, сегодня на ней маска только на половину лица, и у нее ужасно добрые глаза. Она выглядывает на улицу вместе со мной; открываются передние двери паба, на улицу, кашляя и задыхаясь, выходят люди, я ужасно напуган. — Мне пора делать ноги, — говорю я мисс Икбал, — они придут за мной!
Однако моя страсть к Лагранжу не угасала. Встречи наши, после того как мы с сестрами переместились в Никольское, стали редки. У Пьера не было повода делать нам визиты. Мне нечасто удавалось вырваться из дома. И тем сильнее крепло мое чувство. Я не владела собой…
— Там плохие люди, но ты хороший человек.
Пьер говорил, что наша любовь обречена. Мы никогда не сможем быть вместе. Если только… Если только я не стану хозяйкой своей собственной судьбы. Лагранж исподволь внушал мне, сколь счастливо может перемениться наша жизнь, когда бы… Когда бы старый граф умер. «Твоя сестра никогда не забудет тебя и даст позволение на наш брак. И мы обеспечим свое счастье и вместе уедем», – говорил он мне.
— Ага, но меня сейчас повяжут, — говорю я ей, — ага, точняк. Они узнают, что это я, точняк, узнают.
Однако Павел Иванович был здоров и крепок. Его естественной кончины нам пришлось бы дожидаться долгие годы. И тогда Лагранж – клянусь, я была как в тумане! – стал убеждать меня отравить старого графа. Благо заморские яды имелись в избытке в шкапу Павла Иваныча в гостиной, а ключ к нему был легко доступен. Я отказывалась наотрез.
— Да, ты должен идти. Нужно торопиться! Но тебе нельзя идти в таком виде!
Она ведет меня в другую комнату и заставляет надеть одно из тех платьев, в которых выходит на улицу. Она говорит, что это паранджа. Я хотел ответить ей, что мне не нравится эта паранджа, потому что раньше они были спонсорами «Хибз», — я видел старую фотографию, на которой Джордж Бест надел такую поверх формы «Хибз». Но на самом деле все изменилось, и теперь, если бы Джордж Бест был еще жив, вы бы не увидели его в такой штуке. Поэтому я ее надеваю.
Но потом… Старый адмирал повелел нам всем после Крещения отправиться в Москву – с тем чтобы выдать нас с Ольгой замуж. Это означало неминуемую разлуку с любимым – навсегда. Сердце мое разрывалось от мысли, что мы расстанемся.
Ага, клевая здесь сеточка. Мне почти ничего не видно, не слышно и все такое. Канареечно-желтую куртку я запихиваю под платье, потому что это куртка Мориса, а я не один из тех плохих людей, которые занимаются такими вещами за деньги или одежду. Точняк. По ступенькам спускаться неудобно, но я прощаюсь с мисс Икбар, выхожу на улицу и иду мимо пожарных машин.
И тогда я согласилась действовать. Я была как в дурмане. Правда, я наотрез отказалась своей рукой влить в питие графа отраву. Я лишь пообещала Лагранжу добыть один из заветных пузырьков.
Ага, видно не очень хорошо, и все вокруг размыто еще сильнее из-за дыма, который идет из паба.
Чтобы предварительно проверить действие ядов, француз однажды тайно, покуда Павел Иванович вместе с Машей и Ольгой были на прогулке, проник в наш дом. Я сказалась больной, мы остались с ним наедине, и я передала возлюбленному несколько снадобий.
Вот в «скорую помощь» несут плохого Эвана Баркси, с одной стороны лицо у него совсем обгорело. Его брат, Крейг Баркси, смотрит на меня, прямо мне в глаза, как будто знает, что это я, и я оборачиваюсь, когда он говорит:
Впоследствии он испытал их и указал мне, какое из зелий даст немедленный, безболезненный результат, и смерть адмирала покажется всем естественной.
— Чего уставилась, сраная пакистанская шлюха, это мой брат!
А вокруг ходит полиция, и мне хочется сказать: «Это был я, это я сделал, чтобы отомстить за малышку Джинти…», но вместо этого я просто иду мимо. Собралась большая толпа, интересно, откуда они все взялись, ведь сегодня не играют, никакого Райана Стивенсона, и полицейские пытаются отвести всех в сторону, но из паба продолжают выносить тела, поэтому я иду дальше.
Именно Лагранж в тот святочный вечер убедил молодых К-ных и полковника отправиться, в виде ряженых, в наш дом.
Ох, мне это совсем не нравится, точняк, совсем. Нужно убираться отсюда, точняк, точняк…
Когда веселье было в разгаре, мой возлюбленный незаметно влил снадобье в стакан графу. Павел Иванович упал замертво. Это было ужасно!
— Пакистанская шлюха!
Однако нас никто не заподозрил…
Ох, точняк… ага… ага…
А Лагранж умело, подметными письмами, шепотками и наветами, убеждал общественное мнение, что виною смерти графа стала вдова, моя сестра Маша. Я тысячу раз готова была ей открыться. Однако меня удерживала любовь к Лагранжу – ведь в случае моего признания неминуемо пострадал бы и он.
— Вас сюда не звали!
Я продолжаю идти, ага, ага, продолжаю, точняк…
— Я думал, вас не выпускают на улицу одних! Спорим, это была она! У этой шлюхи-террористки под одеждой наверное еще одна чертова бомба!
В итоге Пьер с помощью интриг добился своей цели. Не в силах вынести позора, Мари удалилась в монастырь. Треть огромного состояния она оставила мне.
— Оставь ее, это был придурок в канареечно-желтой куртке, я видел его на камере!
Наконец-то моя мечта сбылась! Мы с Лагранжем обвенчались и уехали в Париж…
Все это неправильно, точняк, неправильно. Я все иду, пока не дохожу до подъезда Мориса. Я захожу внутрь, потому что домофон и замок совсем сломаны, на цыпочках поднимаюсь на его этаж, там ужасно воняет кошачьей мочой, точняк, достаю канареечно-желтую ветровку и вешаю ее на ручку его двери. Я слышу, как кто-то выходит из своей квартиры, и поэтому сбегаю вниз по лестнице, придерживая юбку, чтобы быстрее перебирать ногами. А на улице по-прежнему полное безумие, приехала еще одна «скорая помощь» и еще больше полицейских.
Однако деньги и любовь, добытые ценою убийства и позора, не принесли мне счастья…
Я проскальзываю в переулок и припускаю в сторону Полворта. Я иду, точняк, я все иду по улице до самого конца. Иду не останавливаясь, я чувствую себя странно в парандже, но я не стал ничего говорить на этот счет мисс Икбал, потому что это так мило, что она помогла мне, и еще я думаю о том, что мне придется очень долго идти до Пеникуика, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк, точняк…
Ах, Маша, простит ли она меня?.. Умолите за меня сестру о прощении… Простите и вы, бедный Павел Иванович… Скоро, совсем скоро и я отправлюсь туда, где пребывает ваша душа…
Господи, прости и помилуй мя, грешницу…
39. Парень в канареечно-желтой куртке
Слава яйцам, существует такая игра, как гольф! Мы с Ронни с самого утра играли на пафосном «Сент-Эндрюсе», а потом я отвез этого придурка в аэропорт. Он купил мне классный набор клюшек, и я сразу воспользовался им по назначению: сделал засранца на два удара — 75 на 77! Он поначалу все не верил, даже начал спорить, говорил, что этого не может быть, что у него пятый гандикап. Я ответил на это, что про гандикапы знаю все, что нужно, потому что максимальный, сука, гандикап — это не иметь возможности потрахаться. Он ненадолго улетел по делам в Нью-Йорк, и мне будет не хватать этого засранца, поэтому нужно по-быстрому найти нового партнера для гольфа. Только гольф останавливает мою одержимость мохнатками. Все, сука, из-за этого свинга! Выглядит достаточно просто, но тонкостей там хватает: стойка, проводка, обратный ход, все как на съемочной площадке, когда пытаешься присунуть пташке в задницу, сталкиваешься шарами с Кертисом, который уже засадил ей в мохнатку, а Больной подгоняет тебя и кричит, пытаясь протиснуть поближе свою сраную камеру.
У Ронни на табло сплошное довольство, я ничего ему не говорю, но знаю, в чем причина. Все из-за ебли, и я лично знаком с тем драматургом из Портобелло, с той несостоявшейся ныряльщицей, которая прочищает ему трубы. Только лучше бы они не шухерились за моей спиной, как чертовы дети: мне не важно, кто кого ебет. По этой части я никогда никому не завидовал, правда, должен признать, теперь я завидую каждому. Мы стоим у выхода на посадку, и он говорит:
— Я хочу, чтобы ты тренировался каждый день. Мы должны будем показать все, на что способны, если хотим уделать этих шведских говнюков.