– Уведите его. Пусть проспится.
– Что ты сказала? Ах, тварь! Вышвырнуть ее! – разбушевался Холмогоров-старший.
Охранники неуверенно переглянулись. Но, к счастью, на помощь Садовниковой пришел Стас. Встал с ней плечо к плечу и твердо произнес:
– Вы слышали, что вам сказали? Уведите его. Он очень пьян, ему надо отдохнуть.
И сделал вид, будто не слышит проклятий, коими их осыпал папаня, покуда его волокли прочь из гостиной.
А когда все стихло, уважительно произнес:
– У тебя не хуже, чем у мамы, получается...
Таня поморщилась: еще один любитель жесткой руки. Спросила:
– Ты мне лучше скажи: сколько в доме гостевых комнат?
– Гостевых? – захлопал глазами Стас. – Точно не знаю... штук пять, наверное...
– Ясно, – вздохнула девушка.
Взглянула на часы: половина восьмого. Что там говорила вчера Фаина? На двенадцать, кажется, назначена панихида – в Сочи. В три нужно быть на кладбище – в Красной Долине. А в шесть – уже здесь, дома. Потому что некоторые из гостей приедут только сюда, на поминки. Но теперь, с арестом экономки, вся организация, весь отлаженный механизм домоуправления явно грозит дать сбой.
– Мне нужны телефоны, – обратилась Татьяна к Стасу, – список всех гостей и наличные деньги. Много денег. Если в рублях, то тысяч двести.
Юноша не колебался ни секунды:
– Пошли. Телефон в кабинете. Список, наверное, там же, в компьютере. Я видел, Фаина за ним сидела... А деньги в сейфе.
«Меня признали хозяйкой, – ухмыльнулась про себя Садовникова. – Смешно».
Но в кресло, не так давно принадлежавшее Марине Евгеньевне Холмогоровой, она опустилась с удовольствием.
Из нее действительно получился неплохой антикризисный управляющий.
И пусть Стас с некоторой укоризной назвал ее «стальной», а повариха, себе под нос, «наглой хамкой», но к половине одиннадцатого утра все было готово. Меню на сто персон окончательно согласовано, и горничные уже начали лихорадочно чистить девяносто два килограмма картошки (именно столько, как прикинули, требовалось для поминального обеда из четырех перемен). К воротам поместья съезжались внедорожники – их должно было прибыть семь, практически все, имевшиеся в Красной Долине. Внизу, в поселке, уже ожидали три представительских «мерса» и несколько демократичных «Фольксвагенов». Далее процессия направится в Сочи, в траурный зал, где пройдет панихида и прозвучит «Реквием» Моцарта в исполнении городского оркестра. А на кладбище, даже если они припозднятся, их все равно проведут через «зеленый коридор» – никакой нудной проверки бумажек, немедленно к месту упокоения, и четверо могильщиков ждут наготове...
Отъезд был назначен на 10.45, и Таня уже уходила из кабинета, как вдруг загремел очередной телефонный звонок. За прошедшие пару часов Садовникова говорила по телефону почти беспрерывно: ругалась, спорила, уговаривала... Кто там на этот раз? Бестолковая девушка-клерк из ритуальной службы? Очередной гость – с соболезнованиями и извинениями, что не может явиться лично?
– Да! – нелюбезно рявкнула она в трубку.
Стасик, правда, тут же заметил, что у них в доме принято отвечать: «Резиденция Холмогоровых», – но от нее они подобных глупостей не дождутся.
– Ты, Танюша? – изумленно откликнулся аппарат.
Бог мой! Отчим! Узнал ее, даже несмотря на холодное односложное «да»!
– Я, я, Валерочка! – радостно закричала Таня.
Часы показывали десять сорок одну. Ровно три минуты на родной голос – и минута, чтобы домчаться до холла. Она как начальница опаздывать не имеет права.
И девушка виновато пробормотала:
– Слушай, я жутко рада, что ты позвонил, но мне бежать надо...
Валера, молодец, ничего спрашивать не стал.
– Хорошо, тогда очень быстро. Я нашел твоего Петюню.
В первую секунду Таня даже не поняла, о ком речь, – слишком многое случилось после того, как Марина Евгеньевна рассказывала о друзьях детства. Впрочем, быстро сориентировалась, с энтузиазмом произнесла:
– Супер! Молодец! Спасибо!
Хотя сейчас ей уж точно не до Петюни. Но Валерочка ведь старался, искал... Наверняка старые связи пришлось поднимать... Чтобы отчим не обиделся, пришлось спрашивать:
– Ну и где он? Что с ним?
Полторы минуты уже пронеслось. Сейчас в гостиной, где гости к отъезду готовятся, раздрай начнется.
– Коротко: ничего особенного. Он жив и вполне здоров. Сохранил свою же фамилию: Горемыхин Петр Петрович, проживает в дальнем Подмосковье.
– И к чему тогда все? – как-то обиженно выдохнула Таня.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, Холмогорова мне якобы страшный секрет открыла. Будто Петюню Матвей Максимович убил. Да и сам Алтухов явно занервничал, когда я его про него спросила... Ты уверен, что это он самый?
– Практически. Год рождения – совпадает. Место рождения – город N. Был прописан на Загородном шоссе, дом 1, по адресу тамошнего кладбища...
Десять сорок пять. Очень может быть, что народ ее не дождется. Самостоятельно ломанется к внедорожникам... Но оборвать разговор на полуслове уже никак не получится.
И Таня задумчиво спросила:
– А как же тогда с тем, что... он, мол, без вести пропал? Значит, не пропадал?
– Пропадал. И заявление его отца имеется, – пояснил полковник. – И даже признание Горемыхина П.П. умершим – как положено, по истечении пяти лет после исчезновения, то есть в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Но только исчезал Петюня в Советском Союзе, а в тысяча девятьсот девяносто третьем объявился уже в суверенной России. И никого это не удивило.
– Как же так может быть?
– У нас в стране все может быть, – хмыкнул Валерий Петрович. – Да и преступления никакого не случилось. Пропал без вести – потом нашелся, личное дело... Никто его все равно не искал, отец давно умер, а других родственников не было. Я тебе больше скажу: он даже паспорт не выбросил. И получал новый российский в обмен на тот, который ему еще в восемьдесят первом году выдали. Не положено, конечно, без решения суда, однако обошлось. И заграничный паспорт у него имеется. Тебе эта информация что-нибудь дает?..
– Да решительно ничего! – фыркнула Таня, глянув на часы.
Она строго объявила: выезд под ее руководством ровно в десять сорок пять. Но сейчас уже без десяти одиннадцать, а она все еще в кабинете. Вот тебе и успешный антикризисный управляющий!
Отчим же об ее угрызениях совести не ведал и задумчиво заметил:
– Мне, правда, странным показалось другое.
По коридору зашелестели шаги. Дверь в кабинет растворилась, на пороге показался Стас. Он мученически взглянул на Татьяну, пощелкал по циферблату наручных часов, прошептал:
– Тань, они там все уже бесятся...
– Сейчас, – одними губами выдохнула Садовникова. И попросила в трубку: – Можешь, Валерочка, совсем в двух словах?
– Наш Петр Петрович никогда и нигде не учился. Даже аттестата о среднем образовании не имеет. Не работал. В наследство не вступал. Инвалидности не оформлял. То есть никаких выплат от государства не получает. Женат не был, детей нет. Однако проживает в собственном доме аж в четыреста пятьдесят квадратных метров. Ездит на автомобиле «Лэндкрузер». И имеет счет в банке на пятьсот двадцать семь тысяч долларов.
– Счастливый человек... – пробормотала Татьяна.
– Смотри! – Стас потянул ее к окну.
Девушка встала, потянула за собой телефон, увидела: народ идет к внедорожникам. Наверняка ведь сейчас умудрятся рассесться так, что кому-нибудь обязательно места не хватит...
– Все, Валер, я правда больше разговаривать не могу. Пока! – И она бросила трубку.
Невежливо, конечно, но ей сейчас абсолютно не до Петра Петровича Горемыхина.
Валерий Петрович
Таня его ни о чем не попросила. Падчерица, как всегда, чем-то увлечена, спешит, и ей совершенно не до него. Но родители на то и родители – чтобы помогать, даже когда дети в этом совсем не нуждаются.
К тому же он никак не мог выбросить из головы Петра Петровича Горемыхина. Мальчишку с кладбища, пропавшего без вести в далеком 1981 году. День назад Татьяна горячо умоляла отчима выяснить его судьбу. Рассказала, будто ее работодательница, миллионерша Холмогорова, подозревает, что Горемыхина убил другой миллионер, Матвей Максимович Алтухов. Уже неправдоподобно. Однако просьба падчерицы для Ходасевича (хотя и неправильно это, детей надо в строгости держать!) – закон. Пусть и пришлось снова поднимать старые связи, звонить куратору, но выяснил все за рекордно короткий срок. Только Татьяна его не то что вполуха – в четверть уха выслушала. Мимолетно поблагодарила и ускакала дальше – по очередным срочным делам. Его Таня – всегда нарасхват.
А у пенсионера Ходасевича всех занятий – читать-перечитывать полное собрание сочинений Рекса Стаута, подарок той же Татьяны. Ну, или приготовить солянку. Или, совсем уж для себя, порассуждать о судьбе совсем ему не знакомого Горемыхина.
Занятная действительно у человека жизнь. По тем сведениям, что удалось добыть, картина вырисовывалась непонятная, неполная. Безвестно отсутствовал, потом вдруг выплыл – под прежней фамилией. Непонятно откуда раздобыл немалые доллары – на дорогой особняк и хорошую машину... У правосудия к Петру Петровичу претензий, похоже, нет. Нет указаний и на то, что Горемыхин сотрудничает с органами. Во всех смыслах интересный человек.
«Да что тебе до него? – уговаривал себя Ходасевич. – Пусть живет, как знает. Да и Таня о нем как спросила – так и забыла...»
Но все-таки не удержался.
Выкурил одну за другой три сигареты, а после решительной поступью вышел из дома. Поспел на электричку с Ярославского вокзала. Дорога, по его прикидкам, займет часа три – до Сергиева Посада с относительным комфортом и дальше непонятно как до деревни Глухово.
Про деревню Глухово, где проживал Петр Петрович Горемыхин, полковник Ходасевич выяснил загодя. Явно забытое богом местечко – никаких предприятий или колхозов, жителей меньше сотни и даже улиц не имеется. До Москвы больше ста пятидесяти километров, прямого сообщения со столицей нет. От Сергиева Посада всего два раза в день ходит автобус. Чем, интересно, местные живут – кроме водки?
Дорога экс-полковника измотала: сначала бесконечные коробейники в электричках, потом – бесконечные ямы-колдобины, на которых то и дело подпрыгивало старенькое такси. Позавтракал сегодня утром Валерий Петрович нехотя, мимолетно, и обедом, пока в Сергиевом Посаде был, не озаботился – не хотелось время терять. И только когда добрался до Глухова, понял, сколь опрометчиво поступил. Здесь, похоже, и куска хлеба перехватить не удастся. Какие там кафе-столовые – даже магазина не имелось.
Давно Ходасевич не видел таких деревенек – неприкаянных, с единственным рядом кособоких, о паре оконцев, домишек. Ни церковки, ни площади, ни клуба. Вместо улицы – грязная колея. Единственная достопримечательность – горемыхинский особняк. Массивный, в три этажа, за внушительным, в два кирпича толщиной, забором, он нависал над крошечными домиками, давил их, уничтожал... Что за странная блажь – возвести дворец в умирающей деревне?
Хотя сомнений, где проживает Петр Петрович, у Ходасевича не было, он все же остановил встречного мужичка – нескладного, в тесном пиджачке и рваных трениках, но, о радость, вполне трезвого. Вежливо поинтересовался:
– Не подскажете, Горемыхина где мне найти?
– Упыря-то? – ухмыльнулся мужичок. – Да вон его замок, не ошибешься!
– А почему упыря? – Ходасевич извлек из кармана верный «Опал», предложил сигарету местному жителю.
Тот прикурил, с удовольствием втянул дым, похвалил:
– О, раритет! А Петьку тут все так называют: упырь или вурдалак. Или кровосос, по-простому. Да ты на его рожу только взглянешь – сам все поймешь.
– Действительно кровь сосет? – усмехнулся Валерий Петрович.
– Сосет не сосет, а вся деревня на него пашет, – недобро оскалился мужичонка. – То забор ему наладь, то дымоход почисти, то кирпичи разгрузи. Эксплуататор!
– Плохо платит, что ли?
– Да нормально платит, – неохотно признал мужик. – Вопрос в другом: где берет?
– И правда, – подлил масла в огонь полковник, – с каких, интересно, доходов у него такой особняк?
– А потому что упырь, – вздохнул мужичонка.
Разговор, похоже, вернулся к исходной точке, и Ходасевич уже собирался откланяться, когда собеседник вдруг зашептал:
– И попереть против него не попрешь. Боязно. Знаешь, какие мордовороты к нему ездют? Сами на джипах, и охрана на джипах, встанут у ворот – мимо не пройди.
«Интересное кино», – мелькнуло у полковника.
Осенило только сейчас: не скрывается ли под именем Петра Петровича Горемыхина совсем другой человек? Немало ведь случаев, когда по документам давно погибших вдруг всплывают абсолютно посторонние лица – как правило, с обширным криминальным прошлым. Может, и под фамилией Горемыхина нынче обретается какой-нибудь сбежавший с зоны авторитет?
Хотя нет, не сходится. Беглые каторжники стараются жить тихо. А Горемыхин в глухой деревеньке, напоказ любопытным местным, роскошный особняк выстроил. Да еще и в открытую принимает гостей на роскошных джипах. Неразумно.
В любом случае: раз уж приехал – надо идти, знакомиться и выяснять.
И полковник неспешной поступью приблизился к особняку. Твердой рукой вдавил кнопку звонка на калитке. Тот оказался самым простецким, безо всяких видеокамер. И дверь распахнулась по-деревенски широко, доверчиво. На пороге, заслоняя собой почти весь проем, показался мужчина.
«Действительно: упырь», – пронеслось у Ходасевича, едва метнул на встречавшего мимолетный взгляд. Огромный, явно выше двух метров, необъятных габаритов, а лицо и вовсе исключительное: глаза-щелочки, огромный приплюснутый нос, хищный оскал зубов. Детишки, наверное, себе Бармалея таким представляют.
Зато улыбка широкая и голос приветливый:
– Здравствуйте. Вы ко мне? Проходите. Как раз к столу. Чай, кофе, борщец, бигос?
– Бигос? – Валерий Петрович против воли оживился.
Сие блюдо он жаловал и сам частенько готовил, а время, как ни крути, более чем обеденное.
– И огурчики, самолично их солю, и капуста из погреба, и картошечка рассыпчатая имеется, и ноль пять самое время раздавить. – Хозяин явно почувствовал его интерес.
– Не откажусь, – улыбнулся в ответ полковник.
Редко сейчас такое встретишь – чтобы абсолютно незнакомому человеку с порога предлагали выпить. Или Горемыхин его за какого-то другого принимает?
Но за кого бы ни принимал – улыбается широко. Может, просто скучно человеку в деревне, вот и рад любому интеллигентного вида гостю, готовому разделить с ним трапезу?
Мужчины миновали двор и вступили на террасу – необъятных размеров, с паркетным полом и массивными, под бронзу или действительно бронзовыми, люстрами. Из мебели здесь имелись лишь сервант с посудой да круглый стол, устланный скатертью с роскошными кистями. На нем уже был сервирован обед – на одну-единственную персону.
– Служанок у меня не имеется, – коротко проинформировал Горемыхин. – Берите вон сами в шкафу вторую тарелку.
Покуда Ходасевич доставал посуду и приборы, тот внимательно его рассматривал. А едва сели за стол, хозяин задумчиво произнес:
– Вы – образованный человек. По складу ума – аналитик. Живете, похоже, один. В столице. Любите детективы – что-то добротное, интеллектуальное. Агату Кристи? Себастьена Жапризо? Угадал?
И ведь действительно – почти в точку!
– Угадали, – кивнул полковник. – Только читаю я Стаута.
– Что ж... Разделить трапезу с умным человеком всегда приятно, – подытожил Петр Петрович. Разлил по стопочкам водку. Но, едва Ходасевич поднял свою, сделал упреждающий жест:
– Прежде скажите: вы мне друг или враг?
– Полагаю... я держу нейтралитет, – пожал плечами полковник.
– Уже приятно, – усмехнулся Петр Петрович. – Но все же: что привело вас ко мне?
И Ходасевич пошел ва-банк. Внимательно посмотрел на хозяина и спросил:
– Я хочу знать: зачем вы тогда, в восемьдесят первом году, исчезали. И зачем спустя двенадцать лет вернулись. Под той же фамилией. И чем все эти годы жили. И чем живете сейчас.
Рука Горемыхина дрогнула. Капли водки из рюмки выплеснулись на скатерть. Он откинулся на своем стуле, пробормотал:
– Вопросы, конечно, по существу... Но почему они вас интересуют?
Полковник слегка усмехнулся:
– Вы можете мне не поверить, но на девяносто процентов – из праздного любопытства.
– Да, да, понимаю... – хмыкнул в ответ Петр Петрович. – Здесь, в деревне, все голову ломают: почему это я ничего не делаю и живу королем, а им за копейки горбатиться приходится.
Ироничный, с печальными глазами, великан становился Ходасевичу все более симпатичен. И Валерий Петрович не стал наспех выдумывать никакой легенды, а просто сказал правду:
– Узнать о вашей судьбе попросила моя дочь.
– Ваша дочь? – Горемыхин непонимающе уставился на него. – А кто она?
– Это неважно, – отмахнулся Ходасевич. – Но она пишет биографию Марины Евгеньевны Холмогоровой.
И лицо Квазимодо тут же просветлело:
– Маришка свою биографию решила написать? Ох, ничего себе!
– Вы с ней знакомы? – с напускной небрежностью поинтересовался Ходасевич.
– Конечно! Еще как знакомы! Я почти каждый день о ней вспоминаю. И скучаю. И часто представляю ее: совсем юную, солнечную, носик в веснушках... – Великан мечтательно вздохнул, умолк.
– Все-таки, что тогда, в восемьдесят первом году, случилось? – вернулся к волнующей его теме полковник.
– Давайте прежде выпьем, – предложил хозяин.
И, не чокаясь, выплеснул в себя водку из рюмки. Ходасевич последовал его примеру. Петр Петрович сразу разрозовелся, налил себе и полковнику еще по полтинничку, со смаком выпил (полковник эту рюмку пропустил), начал рассказ:
– История на самом деле проста. Папаня у меня был могильщик, мать умерла. Жили мы в халупе при кладбище, сортир на улице. Да к тому же пил папаня по-черному. Короче, все беспросветно. А я еще мальчишкой о путешествиях мечтал. О доме хорошем, о машине собственной... Голова, слава богу, всегда варила, так что не сомневался: заработать смогу. Только ведь батя пропьет, сколько денег ни принеси. Да и вообще достал он меня... И был у меня приятель, Матвейка. Тоже при кладбище жил...
– Матвей Максимович Алтухов? – уточнил полковник.
– Ну да, он, – кивнул Горемыхин. И продолжил: – Матвейка еще тогда, когда мы оба пацанами были, понимал, кто в нашем тандеме сила, а кто – мозги. По всем вопросам со мной советовался, и все задачки я за него всегда решал. Я с ним общался, хотя и скучно с ним было. Один бабл-гам на уме, фирмовые джинсы да «Жигулевское». Но однажды я с ним поделился: думаю, мол, юнгой на корабль попроситься, только чтоб из дома сбежать, вдруг возьмут... Ну и говорит мне тогда Матвей: хоть и головастый ты, Петюня, а дурак. Какие перспективы у юнги? Максимум – дорасти до капитана, и то для этого институт заканчивать надо. А разве капитаны, даже которые в загранку ходят, хорошо живут? К тому же, говорит, ты не от мира сего, капитаны из таких не получаются. Тут он прав был, конечно... И вместо того, чтоб на корабль, Матвей предложил... сюда, в Глухово, к его тетке поехать. Женщина она одинокая, за помощь по хозяйству с радостью примет. И деревенька никому не нужная – никто меня здесь искать не будет. А я и говорю: «Идея неплохая, только с чего бы тебе, Матвей, мне помогать? И как я с тобой рассчитываться буду?» А он смеется: «Вот умом своим и рассчитаешься!» Что ж, мозгов-то мне не жалко. Уехал я. Перебрался сюда, в Глухово. Освоился. Понравилось. Матвейка про меня, казалось, забыл. Только через пару лет после того, как я в Глухово пожаловал, вдруг заявился. В восемьдесят третьем году. И рассказал: он с приятелями большую фарцу затевает – фирмовые джинсы к нам из Венгрии везти, огромную партию. Но сначала хочет с моей светлой головой посоветоваться: каким маршрутом лучше, чтоб по пути не замели. Послушал я его и сразу сказал: полный, мол, бред. Без налаженных связей, без опыта, да с народом нашим болтливым – однозначно загребут. Матвейка, как услышал, расстроился. Говорит мне: «Просто трус ты, Петюня, а не помощник». А я ему отвечаю: «Сам ты дурак». И предложил альтернативу куда проще: чем везти и рисковать, те же джинсы самому сработать. Всего-то и нужно: пара швейных машинок да пяток нормальных портних. А этикетки с клепками, если заплатить, еще лучше фирмовых нарисуют... Подумал Матвейка, потом говорит: «Ладно, Петь, попробуем. Но исключительно под твою ответственность». Вот и началось: сначала подпольный цех открыли... Когда перестройка пошла, легче стало. Автосервис заделали, компьютеры продавали, потом недвижкой занялись, а лет пятнадцать назад я Матвейке напророчил строительный бум, посоветовал цементные заводы скупать, производством кирпича заняться...
– Получается, вы все эти годы... работали на Алтухова? – уточнил полковник.
– Ну да. И сейчас работаю.
– А в какой, если не секрет, должности?
– Матвейка много раз меня в замы звал, – усмехнулся Горемыхин. – В официальные – чтоб в офисе сидеть и всеми делами ворочать. Но мне оно без надобности. Я не скрываю: к большой жизни я не приспособлен. Чужая она мне. Телевизор не смотрю принципиально, Интернетом не пользуюсь, газет не люблю. Зачем – когда еще столько книг нечитанных? И работать мне лучше тут, дистанционно. Матвейка меня обманывает, конечно. Обещал пятнадцать процентов от прибыли, а сам и пяти не платит, но мне хватает. В конце концов, я ж ничего особенного не делаю. Всего лишь Матвейке мозги вправляю. И слежу, чтоб он, со своим умишком куриным, в очередную историю не влип.
– Вот, значит, как...
– Не хочу хвастаться, но без меня он бы и жалкого миллиона не заработал. Да Матвейка это и сам прекрасно понимает. Поэтому перед каждой сделкой ко мне бежит.
Хозяин презрительно улыбнулся. Помолчал многозначительно. И Ходасевич не нарушал нависшую тишину.
– Впрочем, – задумчиво заговорил вновь Горемыхин, – у него тоже есть свои положительные качества. Прет, как танк. Любую бетонную стену пробьет. Не боится ни бога, ни черта. И действовать, когда надо, умеет быстро. И людей чувствует. Вон, сразу понял, чего я хочу от жизни, что мне и в Глухове хорошо. Тетка умерла, я на месте ее хибары этот дом построил. Езжу, как и хотел, на хорошей машине. И путешествую, как мечтал. Почти весь мир объехал. Пришлось даже из мертвых воскреснуть – чтоб заграничный паспорт выдали...
– А Марина? – осторожно спросил полковник. – Вы ведь, кажется, ее любили?
– Да что Марина... – вздохнул Горемыхин. – На рожу мою посмотрите и скажите: нужен я Марине? Тем более, Матвейка говорит, она теперь тоже крутая. Миллионерша. Замужем. Сын. Поклонники...
«Он, похоже, не знает, что Холмогорова умерла», – понял Валерий Петрович.
А Горемыхин продолжил:
– Была у меня мысль к ней на Кипр съездить... хотя бы одним глазком взглянуть... да Матвейка отговорил. Он хоть и дуб дубом, а в житейских вопросах дока. Зачем, сказал, душу травить? Нет хуже: смотреть на женщину и понимать, что она не про тебя. Пусть лучше считает безвременно и трагически погибшим.
– А Марина... разве она на Кипре? – осторожно спросил Ходасевич.
– Что-то я не понимаю, – насторожился собеседник. – Вы сказали, что ваша дочка ее биографию пишет, а где Мариночка живет, не знаете?
– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, – повысил голос Ходасевич.
– Я же сказал: на Кипре! Пару лет назад уехала. Навсегда. Заработала денег и отошла от дел.
– Вы уверены, что говорите про Марину Евгеньевну Холмогорову? – еще раз уточнил полковник.
Горемыхин наконец понял. Начал бледнеть. Выдохнул:
– А что... разве неправда?
– По моим сведениям, Марина Евгеньевна здесь, в России, – пожал плечами Ходасевич. – Живет в районе Сочи. Вовсю работает. У нее свои санатории, рестораны... И дочка моя в Сочи. Точнее, в Красной Долине. Где у Холмогоровой особняк.
Петра Петровича бросило в краску.
– Что? Что вы сказали? Где она живет?!
– У нее особняк в районе Красной Долины.
Валерий Петрович встретил растерянный взгляд Горемыхина и пояснил:
– Вы, наверное, не знаете. Это горнолыжный курорт. Там еще зимняя Олимпиада будет.
И в изумлении увидел, как Горемыхин схватился за голову и простонал:
– О, великий боже! Какой же я идиот...
Глава 14
Таня
Марина Холмогорова ушла в последний путь красиво. Изящная полировка гроба, белоснежный шелк покрывала, вместо мрачных кладбищенских музыкантов с трубами и литаврами лучший в Сочи оркестр. И провожающие не подкачали, смотрелись один эффектней другого. Не зря «Прада», «Гуччи» и «Хьюго Босс» славятся одеждой именно черного цвета. А если еще выходишь одетая в маленькое черное платье из шикарного угольно-лакового «Бентли»... Единственное отличие от свадьбы или приема в мэрии: на дамах несколько меньше, чем обычно, бриллиантов. И макияж более сдержанный. А у мужчин – костюмы и галстуки несколько темнее, чем носят летом.
Хотя некоторые даже на минимальные ограничения не пошли – артист Пыльцов, например, явился весь в светлом: кремовые льняные брюки, ослепительная рубашка... Не вполне к месту, но смотрелось эффектно. Особенно в сочетании с бледным лицом, серебряной проседью в волосах и мягким, сдержанным баритоном. Ходил меж гостями, царственно улыбался дамам, всем, кто просил, писал автографы.
В общем, настоящие гламурные похороны. Ярмарка тщеславия и немножко бизнес. Ни единого по-настоящему скорбного лица Таня в толпе не увидела. Один Стас, когда на гроб стали падать комья земли, судорожно всхлипнул. Но тут же виновато огляделся, сжал губы и затем стоял с сухими глазами. А вдовец и вовсе, покуда могильщики (по случаю дорогих похорон тщательно умытые и в одинаковых, чистых комбинезонах) работали лопатами, смотрел в ярко-голубое летнее небо и улыбался. «Я б на его месте тоже радовалась, – услышала Таня чей-то саркастический шепот. – Такие миллионы унаследовать...»
Нелли Бориславская слово, данное Татьяне, сдержала – на похоронах не появилась. Впрочем, от ее отсутствия никто не страдал, даже официальный жених. Антон Шахов, хотя и нацепил подобающий случаю траурный костюм, но времени на скорбь не тратил. Сновал меж гостями, заискивающе улыбался и даже, заметила Садовникова, какие-то бумаги на подпись вдовцу подсунул. Тот подмахнул, не читая.
Не было на кладбище и Фаины, и Таня представляла, как той тяжело: не потому, что в тюрьме по ложному обвинению, а из-за того, что любимую хозяйку в последний путь проводить не смогла.
Народ на похоронах, Татьяна прислушивалась, активно шептался, строил собственные версии. Большинство (тихо, вполголоса) обвиняли в смерти Марины Евгеньевны мужа. Некоторые косились на Стаса. Одна напыщенная, килограммов на сто, особа в шелковом костюме от Марины Ринальди утверждала, будто Холмогорову погубил кто-то из домашнего персонала. Меж гостями маячили двое внимательных, в бедненьких костюмах, молодых людей. Явно менты. Присматривались, тоже прислушивались.
И Таня внимательно разглядывала гостей, но ничего подозрительного не заметила. Сплошь бесстрастные лица; торопливые, украдкой брошенные, взоры на многотысячной стоимости часы; приглушенные, через ладошку, разговоры по инкрустированным бриллиантами телефонам... У всех – бизнес. И похороны Холмогоровой – тоже часть бизнеса, на которую в деловом расписании отведено строго определенное время...
Один только артист Пыльцов никуда не торопился, лихорадочных разговоров по мобильному не вел. Таня услышала, как он обронил кому-то из гостей:
– Прости, господи, но спасибо Мариночке. Хоть в кои-то веки удалось на море вырваться.
Вот она, жизнь! Похороны – повод для посещения пляжа...
Таню все принимали за одну из обслуживающего персонала, что слегка ее обижало. Ладно, пока могильщики сверхурочные вымогали, но когда какая-то гламурная дамочка капризным тоном потребовала немедленно подать ей воды со льдом, Садовникова ей едва в физиономию не плюнула. Но удержалась. Саркастическим тоном посоветовала прогуляться до имевшейся на кладбище колонки.
– Как ты смеешь так со мной разговаривать! – взвилась тетка, явно чья-то богатая, избалованная женушка.
Гости с интересом оторвали взоры от гроба, начали коситься в их сторону. Назревал скандал. Забыть, что ли, временно про гордость, сбегать несносной дамочке за водой? Но, спасибо, какой-то мужчина выручил. Молодой, серьезный, как положено, в черном. И с глазами грустными, что странно выглядело на фоне равнодушной толпы. Он подхватил скандалистку за руку, отвел в сторонку, успев шепнуть Тане:
– Извините...
Садовникова с интересом посмотрела странной парочке вслед. Она его жена, что ли? Но даме, несмотря на всю пластику, верный полтинник, а мужику – от силы двадцать семь.
– Кто это? – спросила Татьяна у Антона Шахова, очень кстати оказавшегося рядом.
– Супруга мэрская, – хмыкнул тот.
– А мужик?
– Мишка Беркут. Большой здесь, в Сочи, авторитет. Крупнейшее в городе охранное агентство и куча всего другого, – просветил Шахов.
А ведь он молод для большого авторитета! Таня с интересом посмотрела ему вслед. Хорош! Высокий, осанка царственная, дорогой костюм безупречно облегает стройную, в меру накачанную фигуру. Сразу видно – настоящий мужчина. Не чета избалованному мальчику Стасу. Впрочем, девушка быстро отвела взгляд. Как не стыдно, ей-богу! Сама осуждает Холмогорова-младшего, что тот свою личную жизнь в преддверии похорон устраивает, а тоже на кладбище на мужиков засматривается...
Впрочем, Садовникова могла гордиться собой – ее работа, организация похорон, оказалась выполнена на пять баллов. Мест в машинах хватило всем, ни единой задержки нигде не произошло, ни единой накладки. И стол, когда вернулись в особняк, был уже сервирован. Повариха, правда, с ходу нажаловалась на привлеченную к готовке Зухру – та спалила три листа свиных отбивных под гранатовым соусом. И хлеба, оказалось, катастрофически не хватает... Но Таня цыкнула на ябеду, ободряюще улыбнулась запуганной Зухре и в срочном порядке отправила один из внедорожников вниз, в Красную Долину. Покуда гости соберутся, рассядутся – тысячу раз можно успеть хлеба купить. И уж тем более привезти готовые отбивные из любого ресторана.
А когда наконец зазвучали первые тосты – как положено, за безвременно погибшую и пусть земля будет ей пухом, – Татьяна тихонько выскользнула из-за стола. Убежала в свою комнату, бессильно раскинулась на кровати. До чего же она устала... И какая вообще дура, что взялась за все хлопоты. Да еще бесплатно. В голову только сейчас хорошая идея пришла: надо было не за красивые глаза и за жалкую информацию соглашаться, а предложить Стасику сделку: устройство похорон в обмен на те злосчастные пятьдесят тысяч евро аванса.
В дверь тихонько постучали. Никуда от них не денешься!
– Открыто! – обреченно выкрикнула Татьяна.
Опять Зухра. Виновато смотрит, бормочет:
– Татьяна Валерьевна, выручайте! Там Игорь Феоктистович опять себя ведет неанде... неадеква... бузит, короче.
– Господи, а я-то здесь при чем?! – не выдержала Садовникова. – Я что вам всем – мама родная? У этого алкаша, в конце концов, сын взрослый. Иди к Стасику. Пусть он разбирается.
Зухра мученически закатила глаза:
– Да искала я Стасика. Нету его нигде. Ни в его комнате, ни в саду.
– Значит, плохо искала!
– Татьяна Валерьевна, ну пожалуйста! Он же сейчас подерется с кем-нибудь. Перед людьми неудобно!
– Да мне-то что... – начала Татьяна. И осеклась. С кем она спорит-то... – Ладно, сейчас разберусь.
Пять минут, пара окриков на охранников – и счастливый вдовец уже водворен в свою спальню. А Таня – раз уж все равно из своей комнаты вышла – на минутку заглянула в столовую. В конце концов она тоже заслужила поминальную рюмку водки.
Здесь ничего не изменилось, пир шел горой, раскрасневшиеся лица гостей ярко контрастировали с их черными одеяниями. Горничные не успевали обносить поминающих усопшую водкой – Тане своих пятидесяти граммов пришлось минут пять ждать. И ломтик сырокопченой колбасы она с блюда ухватила последний.
За столом шла оживленная беседа, подвыпившие гости говорили в полный голос, дамы щедро расстегнули верхние пуговки своих траурных платьев и активно строили глазки мужчинам, то и дело слышались взрывы смеха. Тане стало совсем грустно, и она уже поднялась, чтобы уйти, когда вдруг за спиной раздалось:
– Налить вам еще?
Голос был мужским.
Она в удивлении вскинула глаза – тот самый красавчик, который выручил ее на похоронах. Кажется, Михаил. С выразительной фамилией Беркут. Стоит совсем рядом, внимательно смотрит в лицо. И вблизи выглядит еще более симпатичным, чем на кладбище. Или ей водка в голову ударила?
– Налейте, – кивнула Таня.
И хватанула еще пятьдесят. Спиртное ожгло горло, приятно согрело желудок, губы сами собой расплылись в улыбку, а хохочущие гости перестали казаться такими противными. Сейчас этот Беркут ее за последнюю алкашку примет. Но тот лишь сочувственно произнес:
– Устали?
– А то... – вздохнула Татьяна. – Попробуй организуй такую ораву...
– Но справились вы блестяще, – похвалил он. И протянул девушке визитную карточку.
«Холдинг „Золотой глаз“. Михаил Беркут, президент», – прочитала Татьяна. И глупо ухмыльнулась в ответ:
– Я тоже когда-то была начальством... творческий директор. А теперь вот наемная писательница. И менеджер по похоронам.
– И еще очень красивая девушка, – серьезно закончил Беркут.
– Ох, ладно вам... – поморщилась Садовникова. От двух подряд рюмок водки в голове шумело, руки, видно, от недосыпа и последних переживаний, подрагивали.
– Я согласен, кладбище – не лучшее место для знакомства. И завязывать отношения на поминках мне тоже не по душе. Но вдруг иного случая не представится? А вы мне правда очень понравились. – Он понизил голос и словно бы для себя добавил: – Впервые кто-то понравился. Впервые за пятнадцать лет...
И тут Таня вспомнила, где раньше слышала его фамилию: кажется, именно о каком-то Беркуте говорили, когда речь шла о погибшей фотомодели. Он еще добивался, чтоб улицу в Сочи назвали в память о ней. Фу, опять похоронная тематика.
Таня поспешно встала. В голове зашумело, и девушка, чтоб не качнуться, схватилась за спинку стула. Пробормотала Беркуту:
– Извините... У меня еще есть дела.
И спешно покинула столовую.
У нее действительно были дела. Таня вдруг забеспокоилась: почему за поминальным столом нет Стасика Холмогорова? Мальчик, конечно, взрослый, и смерть матери вроде переживает не сильно, явно рук на себя не наложит, но мало ли что... Все-таки инвалид, ранимая психика... Нужно убедиться, что с ним все в порядке. Только где искать парня? Проверить в саду? Или сначала подняться в солярий? Очень может быть, что младший Холмогоров там. Сейчас как раз закат, из солярия его видно прекрасно, а Стас ей однажды говорил, что нет прекрасней зрелища, чем умирающее светило. Н-да, умирающее... Опять кладбищенская тема...
Таня вихрем взлетела на третий этаж, торопливо зашагала по устланному коврами коридору. И вдруг услышала из-за двери одной из спален:
– Да, Игнат. Все бумаги готовы. Да, да... Сейчас шум немного уляжется – и начинаем.
Голос Матвея Максимовича.
Садовникова остановилась. Алтухов же, не ведая, что его подслушивают, продолжал:
– Нет, Игнат. Три ресторана – это совсем не много. Ведь гостиница, не забывай, на восемьсот номеров, плюс кемпинги и частные пансионы. А как дорогу из Красной Долины протянем – трех кабаков и вовсе будет маловато...
И голос такой деловой, озабоченный. Совсем не скорбный. Впрочем, насильно печалиться не заставишь... Таня уже собралась двинуться дальше, когда вдруг услышала:
– И не говори, Игнат. Вроде умная баба была, а золотую жилу не прочухала. Такую чушь несла! Заповедная, ха-ха, территория, птички, речушки, воздух... Смешно слушать. Какие, на хрен, птички? Да тут, когда все завертится, не миллионами – миллиардами пахнет!
Таня вновь замерла на месте. Обратилась в слух. До нее донеслось:
– Да, ты прав. Мертвые молчат. И не протестуют. А супруг ее как был лохом... За копейки все отдал...
И в голове наконец сложилась картинка: Алтухов начинает большое строительство – на землях Марины Евгеньевны. Тех самых, где она мечтала сохранить заповедный край. Пока Холмогорова была жива, за свой заповедник стояла насмерть. Таня вспомнила: прием в гостиной особняка... друзья детства хохочут, вспоминают, как подсунули в гроб котенка... но вот Матвей Максимович вдруг становится серьезным и начинает рисовать подруге заманчивые перспективы, а та резко отвечает, что никакого строительства на своих землях она не допустит... Теперь же, когда Марины Евгеньевны не стало, ее вечно пьяный и патологически глупый супруг разрешение на стройку, конечно, дал. Что ему до воли жены – было б денег побольше!
«А ведь они оба выиграли от того, что Марина Евгеньевна умерла, – мелькнуло у Тани. – И ее муж, и еще больше – Алтухов».
Разговор за дверью стих, и девушка тихонько двинулась прочь.
Она не видела, что дверь гостевой спальни приоткрылась и ей в спину уперся пристальный взгляд глаз цементного магната. И не слышала, как Матвей Максимович снова набрал телефонный номер и негромко произнес в трубку несколько слов.
Валерий Петрович
Танин мобильник, конечно, не отвечал. Особняк Холмогоровых приветствовал отстраненным женским голосом автоответчика. До Москвы было сто пятьдесят километров. До Красной Долины – почти две тысячи.
Петр Петрович Горемыхин стоял у окна. Лицом в стекло, плечи поникли. Он действительно наивный, этот советник. Добряк с лицом Квазимодо. Человек с мозгами, похожими на калькулятор. А калькуляторы – они ведь умеют считать, но ничего не понимают в человеческих отношениях.
...Примерно полгода назад Матвей Максимович Алтухов приехал к нему за очередным советом. В Красной Долине продавали два гектара земли. Лет десять назад их можно было купить за копейки, но нынче, в преддверии Олимпиады, цена взлетела до небес: сотка – двести тысяч у.е. Как на столичной Рублевке. А на круг выходило четыреста миллионов долларов... Местечко, конечно, выигрышное: совсем рядом горнолыжные подъемники, возводятся ледовый дворец и гостиницы для олимпийцев. Одна беда: весь капитал Алтухова как раз и исчислялся этой суммой. А ведь нужны еще деньги на строительство. И на откаты – чтоб позволили воздвигнуть дома в блатном местечке.
– Но я, Петюня, считаю: все равно надо рискнуть! – горячился Матвей Максимович. – Наберем кредитов – и все отобьем, нутром чую, за пару лет.
Но Горемыхина идея не вдохновила. Слишком рискованно. И неразумно. Двести тысяч за сотку, он считал, – нереально много. Даже в преддверии Олимпиады.
И тогда Петр Петрович задумчиво произнес:
– Слушай, Матвей. А чего ты уперся в Красную Долину?
– Так ведь Олимпиада именно там будет, в поселке, – возразил друг.
– Не думаю, что вся жизнь замкнется Красной Долиной, – пожал плечами Горемыхин. – Олимпиада – это сотни тысяч приезжих. Понимаешь, сотни! Один поселок их всех элементарно не вместит. Вот и забудь о Долине. Совсем необязательно именно в нее инвестировать. Где-нибудь по соседству выйдет гораздо дешевле. И не менее прибыльно. Какие там поселки поблизости есть?
– Да никаких, – вздохнул Матвей Максимович, – одни горы да леса. И Сочи в часе езды.
– А если подумать? – не отставал Горемыхин.
– А если подумать... – Лицо Матвея Максимовича просветлело. – Живет в тех краях одна баба. Бизнесменша. У нее дом в горах, в двадцати километрах выше Красной Долины. И пятнадцать гектаров земли в долгосрочной аренде. Кажется, на пятьдесят лет.
– Нормально! Вот и забрось удочку: за сколько она землю продаст?
– А стоит ли? Вот если б земля в собственности была...
– Да какая разница? Главное, чтобы разрешение на строительство дали. А бабки свои ты за три года отобьешь, а дальше только прибыль получать будешь. Все пятьдесят лет аренды.
– Но как туда люди добираться будут? Выше Красной Долины дороги нет. Только на внедорожнике...
– Ох, косно мыслишь! Любая дорога – даже в горах – дороже миллиона за километр стоить не может. Вот и сравни: двадцать миллионов за дорогу – или четыреста миллионов за жалкие два гектара.
– Да, Петюня, ты действительно голова! – согласился наконец Алтухов.
На том и порешили: Матвей Максимович попробует договориться с бабой. И выкупить злосчастную землю...
– Но мне и в голову прийти не могло, кто она! Я даже подумать не мог, что речь идет о Маришке! – потерянно повторял сейчас Петр Петрович. – До чужой бабы какое мне дело? Я убеждал Алтухова, что чистюплюйничать не надо. Что землю нужно любой ценой оттяпать, что любые средства хороши... вплоть до физического устранения бабы и переговоров с ее более сговорчивыми наследниками...
Простейшая комбинация. И Таня Садовникова, ни о чем не ведая, оказалась в эпицентре. А он, Ходасевич, слишком поздно понял, сколь серьезная опасность грозит падчерице.
...Валерий Петрович снова, чуть не в сотый раз, набрал номер особняка. Телефон опять не отвечал.
Таня
В солярии Стаса не оказалось. Не было его и в гостиной, и в кухне, и в бассейне. Таня заглянула в кабинет – тоже пусто, только звонит-надрывается телефон. Кто, интересно? Очередной не доехавший до особняка гость? Охота была вежливо выслушивать его соболезнования!
Она машинально взглянула на дисплей, отображавший количество звонков. Ого: целых двадцать четыре. Продолжают скорбеть. Изображают, как им жаль Марину Евгеньевну. Удалить, что ли, все лживые сообщения скопом?
Но Таня все же нажала на «play», и кабинет заполнился приторным, будто патока, женским голосом:
– Дорогой Игорь Феоктистович! Примите мои самые искренние соболезнования! Какое горе!..
На заднем плане играла музыка, слышался заливистый смех. Таня, не дослушав, вдавила кнопку «delete». Автоответчик послушно перешел к следующему сообщению, и Таня вдруг услышала такой родной голос:
– Здравствуйте. Мне нужно срочно поговорить с Татьяной Садовниковой...
Валерочка!
– Пожалуйста, передайте ей, чтобы немедленно мне позвонила. Мой телефон...
Голос отчима подрагивал. Что-то явно случилось.
Валерий Петрович
Полковник Ходасевич уважал безопасность, однако новые правила в аэропортах явно перехлестывали через край. Что за маразм, когда трехлетнего мальчишку заставляют снимать сандалики? И зачем глубоко беременную женщину несколько раз гонять через «рамку»?
Валерий Петрович не сомневался: среди окружавших его пассажиров террористов нет. Он, конечно, прекрасно знал, что невозможно определить преступника по внешнему виду или по глазам. Но безошибочно улавливал флюиды страха, исходящие от тех, кто готов на все. Сейчас, он чувствовал, все безопасно, мирно. Однако аэропортовская служба безопасности работала строго по инструкции – проверить без исключения всех, и плевать, что громкоговоритель повторяет: регистрация на рейс 843 до Сочи закончена, а девушка по ту сторону, за стойкой, кричит:
– Кто на рейс 843? Проходите без очереди!
Но досмотр все равно тянется бесконечно. Свистушка с металлоискателем в руках важно хмурит брови, небрежно укоряет его, пожилого человека:
– Сами виноваты, надо было заранее приезжать... Снимайте ботинки, куртку, ремень.
Он с трудом удержался от резкости. Еще минимум пять минут потерянного времени. Если, не дай бог, он не успеет на этот борт, следующий будет лишь в семь утра.
Ходасевич, покуда ехал в аэропорт, набирал номер особняка Холмогоровой минимум раз двадцать. Несколько раз даже – при всей неприязни к подобной технике – пообщался с автоответчиком. Просил падчерицу срочно – чрезвычайно срочно! – ему перезвонить. Хотя всегда раньше придерживался правила: никогда не выдавай конфиденциальной информации в общедоступное поле.
Мобильник затренькал в самый неудобный момент: Валерий Петрович как раз снял ботинки и, кряхтя, облачал стопы в бахилы. Отставив пластиковую коробку, куда уже уложил обувь, он поспешно нажал на «прием».
– Слушаю!