– Извините, Василий Степанович, – смиренно проговорил он.
– Бог простит! Ладно, жду тебя завтра ровно в девять. Обсудим до летучки, что делать с твоим «Северным экспрессом». Не зря ж ты всю ночь там следствие проводил.
Главнюга опять сменил тон: с языка угроз – на политику умиротворения.
– Хорошо, – согласился репортер. – Давайте, действительно, не пороть горячку. Вместе решим, как лучше.
Шеф бросил трубку, не попрощавшись.
Однако даже теперь, поругавшись с начальником, Дима по-прежнему чувствовал уверенность в том, что решил все правильно. Не будет он ничего писать. Не выгонят же его с работы!
А даже если выгонят... Ни газета, ни сенсационный репортаж, ни кусочек связанной с ним славы, не стоят того, что он может потерять.
НИКТО И НИЧТО НЕ СТОИЛО НАДИ.
Слава богу, он, дурак, наконец-то это понял.
И никаких антиномий.
Никаких неразрешимых противоречий.
А тут... тут и замок щелкнул, и девушка, легка на помине, появилась на пороге: свежая, бодрая, довольная, красивая. И – очень любимая.
Полуянов пошел ей навстречу. Надя завидела его и... Обычно, насколько б он ни уезжал, хоть на три дня, Митрофанова после разлуки всегда бросалась ему на шею. Но не в этот раз.
– А, вот и наша кинозвезда, – молвила девушка насмешливо.
– Привет, Надюшка. Я скучал по тебе.
– Что-то не заметила, – саркастически хмыкнула библиотекарша.
Митрофанова выглядела уверенной в себе и самодостаточной. По сравнению с днями их первой встречи она сильно прибавила в самооценке – да и в красоте тоже.
– И тем не менее, верь не верь – я скучал.
– Ага, за все время – три звонка и семь эсэмэсок.
Надя скинула туфли, переобулась в тапочки и, игнорируя сожителя, отправилась на кухню. В руках, однако, несла пакет с логотипом супермаркета. Значит, что-то вкусненькое все-таки купила. Значит, дела Димы небезнадежны. И она хочет его простить. И простит, если он по-умному поведет себя.
Но Полуянов продолжал вести себя по-глупому. Словно не замечал, что Надя – изменилась. И она уже далеко не та девчонка, что заглядывала в рот своему старшему товарищу.
– О, ты считала мои эсэмэски! – хмыкнул Дима. – Это радует.
Митрофанова поняла, что проговорилась, и щеки ее вспыхнули. Краснеть девушка не разучилась.
– Просто когда скучают – по семь эсэмэсок в день пишут, – буркнула Надя.
– Ну тебе, конечно, лучше знать, – насмешливо бросил журналист. – Именно столько ты мне и писала, как же.
Дима никак не мог наладить нормальный диалог. Словно тень Марьяны витала рядом и мешала ему.
Митрофанова выкладывала из пакета на стол продукты: ничего особо вкусного или праздничного. Традиционные йогурты, сухие каши, сыр. Никакого тебе тортика или бутылки вина. И даже хлеба для любимого не купила – сама Надежда мучного не ела, за фигурой следила.
Чувствовала она, что ли? Видела на расстоянии, что он изменил?
И тогда журналист прибег к испытанному средству: подошел к девушке сзади, крепко обнял. Но она с неожиданной силой вырвалась, отскочила.
– Да что с тобой, милая?
– Послушай, Дима...
Девушка стояла у окна, и Полуянов видел только ее силуэт. Выражение лица не разглядеть, но голос Нади чуть дрогнул.
– Послушай... – повторила она, – может, нам разъехаться?
– С какой стати?! – нахмурился репортер. Он был ошеломлен.
– С такой, что ты меня больше не любишь.
– С чего ты взяла?
– Но и это не главное...
– А что?
– Что я... мне кажется... больше не люблю тебя.
Дима всегда считал, что скорее услышит трубный глас с неба, чем подобные слова – из уст Надюшки. Ее он привычно считал своей – навсегда.
– Да ты с ума сошла! – воскликнул Полуянов.
– Если б действительно сошла, было б легче, – грустно и загадочно молвила подруга.
– У тебя что, кто-то появился? – еще больше нахмурился Дима.
– Пока нет, – ответила она.
Но улыбнулась – загадочно. И, черт возьми, девушка не играла!
Полуянов стал волноваться. Вот так номер! Тихая библиотекарша Надюша, кажется, наставила рога – ему. И это Диме не понравилось. Очень не понравилось. Глухая ревность затопила его.
– Значит, не скучала... – пробормотал он. И понимал, что своими репликами только теряет лицо, но остановиться не мог. – Вот откуда наезд, что эсэмэсок ей мало. Рыльце-то в пушку! Ну и как он в постели?
– Ах, Дима, что ты все на секс переводишь? – досадливо вскрикнула Надежда. – Не спала я ни с кем!
Голос подруги звучал искренне, и у Полуянова чуть отлегло.
– А о чем тогда речь? – успокоенно и даже самодовольно проговорил он. – Флиртовала с кем-то? Целовалась на День независимости на черной лестнице? У тебя в зале новый красавчик-доцент появился?
Никак Дима не мог избавиться от снисходительности по отношению к Надюхе, младшей своей подружке с детских лет, всю жизнь смотревшей на него чуть не как на бога.
– Ох, Дима... – вздохнула девушка: будто устала от непонимания, будто говорила с дефективным.
– Слушай, Надька, а давай лучше для начала поедим, а? – сменил тему Полуянов. – Хоть что-нибудь у тебя похрустеть-то имеется? А то у меня организм уже третий день на одном кофе работает.
Раньше, на заре их жизни, Надя при таком его заявлении немедленно спохватилась бы, засуетилась, стала извиняющимся голосом сетовать, что пирожки плохо поднялись. Но сейчас лишь сухо согласилась:
– Ладно. Давай перекусим.
А когда они уселись за стол – никаких разносолов, лишь куриный супчик да салат из фасоли, – Дима потребовал:
– Давай, рассказывай.
– По-моему, это тебе надо рассказывать. – Надя строго, с прищуром посмотрела ему прямо в глаза.
– И я расскажу тоже. Ох, у меня целая детективная история была...
– Я уже знаю.
– Откуда?
– Вся Москва знает. Все твои «Молвести» прочитали.
– Расскажу, расскажу.
«Может, и о Марьяне поведаю тоже – смотря по тому, насколько Надька далеко зашла в своем желании со мной расстаться».
– Только ты, – продолжил Полуянов, – будешь рассказывать первая.
– Почему это?
– Потому что я первый спросил.
– Ну ладно. У меня ведь тоже, знаешь ли, прямо настоящий детективный роман был.
– Детективный? А я думал – любовный.
– А какой же детектив нынче без любви? – с вызовом глянула на друга Надежда, и ее слова опять болезненно проскребли по душе Полуянова, снова всколыхнули его ревность.
– Давай, колись, Надюха. И рассказывай – все. Как на исповеди.
– Буду я еще перед тобой исповедоваться! – фыркнула Митрофанова.
– Ладно, не исповедывайся. Только не ври.
– А я никогда не вру. – Девушка не удержалась и добавила: – В отличие от некоторых.
– Не буду спорить, кто из нас честнее. А то мы до мамонтовых костей не кончим. Ты меня заинтриговала. Мне уже даже интересно: что у тебя там случилось? В библиотеке похитили очередные раритеты?
– Нет, не раритеты. И не в библиотеке. Там совсем другое. Не знаю, с чего начать...
– С начала, – самоуверенно подсказал Дмитрий.
– Ну ладно, – проговорила Надя. – Начало было странным. Я и думать не могла, что та случайная встреча потянет за собой такую цепь событий...
Эпилог
Прошел год.
Проводница Наташа встретила, наконец, настоящую любовь всей своей жизни. Произошло это не в вагоне, как мечталось ей в юности, а довольно тривиально: у подружки на дачке под Белоостровом.
Вячеслав (старше ее на двенадцать лет) сразу поразил Наташино воображение – своей уверенностью, спокойствием, тихим голосом и удивительными рассказами из собственной жизни. Рано овдовевший, он, бывший радист, моряк и полярник – три зимовки в Арктике, пять в Антарктиде! – теперь работал шофером. Да не простым бомбилой – благодаря совершенному знанию английского, развозил на лимузине по Питеру богатых иностранцев. Денег хватало.
Жить вместе они начали словно молодые: спустя две недели после знакомства, а через месяц Наташа уже переехала к нему. Еще спустя полгода сыграли свадьбу.
Наташа чувствовала, что любит, как никогда не любила в молодости, и счастлива, как никогда в жизни.
Однако другая ее мечта – завести ребенка – осталась пока не осуществленной. Из-за возраста рожать железнодорожнице было заказано. Усыновление паре запрещали – опять-таки не из-за юных лет обоих супругов и профессии Наташи. Но пара, кажется, нашла выход – они стали брать из детдома семилетнюю Любашу. Пока только на выходные. Девочка сперва дичилась, но теперь в них души не чает. Наталья со Славой собираются оформить над ней опекунство – тогда Любаша сможет жить с ними постоянно.
Для Елисея Ковтуна поездка в Питер стала последним его приключением и последним залетом. Спустя две недели после возвращения в столицу он скончался от передозировки.
Эльмира Мироновна Царева, вернувшись со съемок, всю свою энергию и талант посвятила больной дочери. Не дожидаясь решения вопроса о наследстве, она бросилась к знакомым артистам и режиссерам: Чулпан Хаматовой, Галине Волчек, Марку Захарову... Даже до Никиты Михалкова добралась. В итоге – о радость! – для того, чтобы профинансировать операцию ее дочери, все-таки нашелся спонсор.
Они отправились в Германию вдвоем. Старая актриса неотлучно проводила время с дочкой, сама порой удивляясь себе и своим невостребованным до сих пор запасам жертвенности и любви.
Операция прошла успешно (впрочем, врачи предпочитают осторожно говорить о «временной ремиссии»), и на днях Царева вместе с Ириной возвращаются в Москву.
Кряжин после гибели Волочковской (и Прокопенко) опять сорвался, запил. Спасло его лишь то, что генпродюсер компании, что снимала «Невозможно оторваться», не мог позволить себе потерять в разгаре съемок еще одного актера. Он направил к Николе настоящую спасательную экспедицию. Кряжин был вытрезвлен, закодирован и доставлен на съемочную площадку. Сыграл, как шептались за его спиной, вполноги, вполглаза, вполнакала – но сыграл...
Благодаря сложным интригам Старообрядцева и его бесчисленным связям в кинематографическом мире, должность режиссера-постановщика «Невозможно оторваться» досталась-таки ему. Впрочем, гораздо большую роль в его утверждении сыграло то, что летом, в разгар съемочного сезона, генеральному продюсеру так и не удалось найти Прокопенко более достойную замену.
Фильм был закончен. Волочковскую и Марьяну заменили другие актрисы, похожие на них внешне. Средние и тем паче дальние планы не потребовалось даже переснимать. Чтобы доснять «крупняки» с новыми исполнителями, уже осенью в Питер стремительным марш-броском отправилась новая киноэкспедиция – впрочем, Полуянова в нее уже не позвали.
Итак, картина была готова, но пока ее не купил ни один канал. Диме, как автору и, с позволения сказать, актеру, презентовали пару дисков с черновым (то есть без музыки, титров и студийной озвучки) монтажом фильма. Первым делом журналист отсмотрел эпизоды с собственным участием и со вздохом разочарования признался себе, что приглашение в Голливуд ему вряд ли светит.
Затем он взялся смотреть кино сначала – и на второй серии бросил. Честно говоря, получилась лажа. Холодный, тусклый и какой-то провинциально-дешевый фильм. И еще ему показалось: те эпизоды, что снимал покойный Прокопенко, все-таки вышли гораздо лучше, чем у Старообрядцева. Впрочем (когда и если кино выйдет на экраны), неискушенный зритель, не знающий перипетий съемок, эту разницу едва ли заметит.
Недавно состоялся суд. Марьяна получила, как и надеялась, по нижнему пределу: восемь лет лишения свободы.
Процесс над ней вышел громким. Его подробно освещали телевидение, радио, пресса. Впрочем, Полуянов не написал о деле больше ни единой строчки, как ни убеждал его (и даже грозил) главный редактор. Дима не хотел заново переживать события той ночи.
Журналист надеется: когда страсти утихнут, сочинит, основываясь на реальных событиях, выдуманную историю. То есть настоящий детективный роман.
Дмитрий по-прежнему живет с Надей.
После тех трех недель в июне, что они провели в разлуке, когда (впервые в жизни) не разделили приключения и опасности, а пережили их поодиночке, их отношения переменились.
Какими они стали?
А вот это – совсем другая история.
О приключениях Нади читайте в новом романе Анны и Сергея Литвиновых «Смертельное фуэте».
Смертельное фуэте
Глава первая
Нищие Надю Митрофанову обожали. Хотя в Москве миллионы людей – есть, наверное, и более жалостливые, и, уж точно, более богатые, – но из толпы всегда выхватывали именно ее. Неужели попрошайки и впрямь специальные курсы посещают? На которых учат: если девушка задумчива, носит юбку ниже колена и не особо стройна – обязательно подаст? И на срочную операцию, и на хлебушек погорельцам, и даже просто на бутылку.
Сколько Надя себя помнила, она всегда кому-то помогала – не только нищим. Выгуливала соседскую собаку, бегала за хлебом для приболевшей бабки из квартиры напротив, подменяла в предпраздничный день коллегу... А что поделаешь, коли Всевышний наградил несовременным мягким характером?
А уж мужики из Нади просто веревки вьют. Взять ее приятеля Полуянова. Охотно пользуется Надиной добротой – живет в ее квартире, всегда ходит в чистой, наглаженной рубашке, накормлен, ухожен... Но замуж при этом не зовет. Не считает нужным. Естественно, ему проще и приятнее: уноситься куда-нибудь в вихре событий, уставать, набираться впечатлений – одному! – а потом возвращаться под надежное и уютное Надино крылышко. Отсыпаться в ее аккуратной квартирке, отъедаться ее пирогами.
Вот и сейчас: умотал в Питер. В кино его, видите ли, сниматься позвали! С хорошим режиссером, роль почти что главная, да еще и фильм по его собственной книжке. «Просто глупо, – сказал, Надюшка, – отказываться». А что актеры, даже далеко не звезды, часто своих подруг на съемки с собой берут, об этом вроде и не ведает. По крайней мере, когда Надя заикнулась, что у нее как раз отпуск не отгулян, а в Питере белые ночи, Димка только отмахнулся:
– Да ты что, заинька! Я сам-то на птичьих правах, куда еще ты!..
Ну, раз «заинькой» называет – значит, точно планирует в Питере загулять. Приударить за какой-нибудь актрисулей.
Вот и надейся на этого Полуянова...
В итоге попрощались они холодно.
Дмитрий отбыл на свои съемки, между прочим, в вагоне-люкс, в отдельном купе с туалетом и душем (виданное ли дело?), а Надежда твердо решила: скучать без него она не будет. Открыта для любых безумств, положенных свободной женщине, – вплоть до похода на мужской стриптиз. Хватит уже терпеть, надеяться и ждать. Пора и о себе подумать. Или хотя бы в Димино отсутствие весело провести время...
Правда, пока что удалось договориться лишь с бывшим одноклассником Мишкой – и то не на стриптиз, а просто поболтать в кафешке. Не свидание, конечно, просто дружеская встреча, но надо же с чего-то начинать!
...А когда после работы Надя, принаряженная, спешила к метро, к ней опять прицепилась какая-то бабка! Схватила у входа в подземку за рукав, молвила жалобно:
– Деточка! Хоть ты остановись! Совсем плохо мне!..
Первым порывом было просто сбросить бабкину руку со своего плеча и сухо, как в Москве принято, буркнуть: «Бог подаст!»
Но все же – что за наказание этот ее характер! – чуть притормозила, встретилась со старушкой глазами... Одета та оказалась чистенько. И лицо приятное. А главное, на щеках пламенем горел неестественный румянец. Верный признак, что давление подскочило.
И Надя пробормотала:
– Что случилось?
Решила – если бабка сейчас начнет разливаться, что у нее дом сгорел, то она пошлет ее однозначно. А старуха тяжело оперлась на ее руку и прохрипела:
– Голова кружится... И грудь давит... А лекарство свое я дома оставила... Адельфан.
Ну, адельфану – цена копейка. И аптека – совсем рядом, два шага от метро.
«Но с какой стати мне с этим возиться? И так опаздываю!»
Хотя, пожалуй, минут пять запасных у нее еще есть. И лучше уж прийти позже, чем, полной дурой, ждать в кафе опаздывающего одноклассника – а тот наверняка вовремя не явится, сейчас сплошные пробки, а Мишка на метро принципиально не ездит. А старуха, похоже, не врет: вон, и глаза красные, и румянец распылался совсем уж ярко. Типичный гипертонический криз.
Надя строго велела бабке:
– Адельфан я куплю. Пойдемте со мной, аптека рядом. Заодно и давление измерим. Там бесплатно можно.
И потащила старуху за собой.
А когда оказалось, что давление у той под двести, тем более не смогла ее бросить. Пусть Мишка, если хочет, обижается, но бабуле надо «Скорую» вызвать.
Однако, едва Надя вытащила мобильник, старуха взмолилась:
– Не надо «Скорую»!
И неожиданно извлекла откуда-то из складок одежды тысячную купюру, протянула девушке:
– Пожалуйста, милая... Я тебе потом еще дам. Ты только меня домой отвези!
Пенсионерка, швыряющая тысячи направо и налево, – это что-то новенькое.
Надя отвела руку с дрожащими в ней деньгами и мягко произнесла:
– Что вы! Не нужно...
Снова метнула взгляд на часы – опаздывала она уже конкретно – и закончила:
– Куда вам домой, с таким давлением!
– А в больницу я не пойду. – Упрямо сжала губы старуха. – Сама что ли не знаешь, как там лечат! Особенно нас, стариков... Уж доберусь как-нибудь до дому. Здесь недалеко.
И, попытавшись встать, покачнулась. Надя подхватила ее под мышки. Стоявший в очереди народ равнодушно взирал на мизансцену, а кто встречал Надин молящий взгляд – демонстративно отворачивался. Да, это Москва. У всех свои дела. Передоверить бабку явно некому. Может, раз та такая богатая, просто посадить ее на такси и пусть катится?
И Надя пробормотала:
– А где вы живете?
Но старуха уже совсем сдала. Снова рухнула на стул, откинулась на спинку, прикрыла глаза. И прохрипела:
– В правом... кармане... Там адрес.
А какой-то дедок еще и поторапливает:
– Девушки, сколько можно стул занимать? Я давление измерить уже полчаса жду!..
Надя метнула на него гневный взгляд и отрезала:
– Значит, подождете еще!
Она извлекла из бабкиного кармана аккуратно сложенный тетрадный листок, развернула, вчиталась в старческие каракули... Ого, а бабуська-то, похоже, из крутых! Вторая Тверская-Ямская улица, дом 54, самый центр.
Как бы сказал циничный Полуянов, весьма полезное, перспективное знакомство. Но, главное, вот совпадение: ей самой как раз на Тверскую и нужно. Кафе, где они договорились встретиться с Мишкой, всего через два дома. Значит, судьба. И человеку поможет, и на свидание попадет – пусть с опозданием.
Только прежде надо бабку хотя бы минимально в порядок привести.
Надя решительно обошла аптечную очередь. Какая-то мадам попыталась, правда, квакать, но девушка возмущенно произнесла:
– Не видите, что ли? Я не себе! Человеку плохо!
– Нам всем тут плохо... – проворчала дама, но более возражать не стала.
«Могу ведь, когда надо, всех построить! – мелькнуло у Нади. – Жаль только, для других все получается, а для себя никогда».
Она приобрела – на собственные средства – упаковку адельфана, нитроглицерин и бутылочку минералки. Вернулась к своей подопечной, дала лекарства – та безропотно выпила. Аптечная публика поглядывала на Надю даже с некоторым уважением – как на опытного, не теряющегося в сложных ситуациях доктора. А старушонка и вовсе смотрела на нее будто преданная собака, бормотала:
– Спасибо, детонька, что б я делала без тебя...
«Поехала бы, как положено, в больницу, – сердито подумала Надя. – А теперь вот таскайся с тобой».
Выглядела старуха уже получше. Вряд ли столь быстро подействовали таблетки – просто отдохнула немного да уверилась, что о ней позаботятся, на произвол судьбы не бросят.
«Одно непонятно: мне-то зачем это надо? – тоскливо подумала Митрофанова. – Шла на свидание, а вместо него с какой-то бабкой вожусь. И ради чего?»
Вопрос риторический. Как насмехается тот же Полуянов, у Нади страсть к благотворительности в крови. Но только если иные на добрых делах целые состояния сколачивают, девушке никогда не перепадало и копейки. Ну просто рука у нее не поднимется взять у несчастной пенсионерки ее с трудом скопленную тысячу!
Ловить такси до второй Тверской-Ямской сейчас бессмысленно – вечер, машин полно, минимум час будешь ползти, хотя ехать всего ничего. Придется на метро. Только бы бабуся от духоты и толпы опять помирать не начала.
«Ну тогда сдам ее дежурной по станции – и все», – твердо решила Надя.
В конце концов, у нее свидание или как?..
* * *
Лидия Лебедева исполнила свое последнее фуэте сорок три года назад. Исполнила блистательно – и ведать не ведала, что этот спектакль окажется для нее последним...
Это был обычный, рядовой вечер: ни единого важного гостя в правительственной ложе не ожидалось, никакого телевидения и давали всего лишь «Лебединое озеро», повторенное, зазубренное, годами выстраданное. Но только для звезды это все неважно. Она – лучше всех и должна выглядеть и танцевать соответственно. Никому даже в голову не должно прийти, что суставы с утра болели так, что пришлось просить верную Люську вколоть анальгетик.
...Лебедева беспечно улыбалась мужу, превозмогая боль, порхала по квартире и даже предложила любимому: она отработает сегодняшний спектакль, а потом они махнут в Крым. На целую неделю! И будут, как во время медового месяца, пить «Массандру» и бродить босиком по пляжу...
Мужу идея понравилась, и он пообещал, что немедленно по прибытии на работу отправит своего ординарца за билетами, и Лидия, конечно, сделала вид, что поверила. Хотя прекрасно знала: Виктор на самом деле еще более сумасшедший, чем она, на своей службе горит. Так что в Крым влюбленной парочкой, наверное, они станут ездить гораздо позже – когда оба окончательно состарятся...
А едва муж отбыл на работу и необходимость делать вид, что все в порядке, отпала, Лидия едва не застонала. Что же с ней такое? Боль в ногах – привычная, ничего нового. И мигрень от погоды – тоже рядовое явление. И какой-то озноб, пробегающий по телу, он не от болезни, от нервов. Потому что вечером спектакль. И пусть он рядовой, проходной – все равно проживаешь его словно в последний раз. Ну и подумаешь, что сегодня, как говорят у них в театре, «колхозный день» – придут зрители по билетам, распределяемыми профкомами. Она все равно обязана быть безупречной. Совершенством. Богиней.
Лебедева всегда стремилась к этому – еще с первых классов в балетной школе. Когда совсем девчонкой оставалась в репетиционном зале после уроков. Запиралась, чертила мелом круг на полу. И до мушек в глазах отрабатывала пресловутые фуэте. Вылетая сначала после двух па, потом после трех, десяти, шестнадцати... А сегодня, в «Лебедином озере», ей предстояло сделать тридцать два оборота. И она, разумеется, не сомневалась, что исполнено все будет безукоризненно. Без единой погрешности, точно в унисон с оркестром.
Но только балет – это ведь не математика. И не спорт. Здесь не всегда достаточно – всего лишь четко и без помарок отработать номер. Должно присутствовать что-то еще. Душа. Огонек. Кураж.
А вот куража-то сегодня как раз и не было. И даже за несколько часов до спектакля, предательская мыслишка закрадывалась: не позвонить ли в театр? Не сказаться ли больной? Но только и без того идут все эти шепотки: что она, Лебедева, готова сойти с дистанции. Раз призовешь на помощь дублершу, другой – а потом тебя и вовсе с первого состава снимут...
Лидия снова кликнула безропотную Люську, велела поставить еще один укол. Приказала себе: не думать о хвори, забыть о ней. И, уже стоя за кулисами в ожидании своего выхода, поняла, что опять поступила правильно. Потому что эта особая атмосфера, это дыхание зала, казавшееся сквозь плотный занавес шумом океана, способны были излечить любое недомогание и любой сплин. И пусть публика сегодня колхозная и дружно хлопает совсем не в тех местах, где положено, – бешеная энергия их присутствия, сопереживания, их лиц все равно заряжала фантастически. А уж когда посередине второго акта она увидела в служебной ложе такое родное лицо... Виктор! Любимый… Несмотря на всю свою занятость, пришел – и неприкрыто любуется ею, словно в первый раз...
Осмеливалась ли она надеяться, – когда в балетной школе получала лишь презренные роли снежинок и колокольчиков, что ей когда-нибудь станет рукоплескать лучший театр страны? Могла ли думать, что ее лицо, в общем-то довольно заурядное, привлечет внимание самого замечательного, благородного и достойного мужчины в мире?
А когда спектакль закончился и Виктор, презрев строгое театральное правило, что цветы дозволено вручать лишь служительницам, поднялся на сцену и лично подал ей букет ее любимых алых роз, она и вовсе чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И ведать не ведала, что это ее блистательное выступление окажется последним. Потому что сегодня ночью ее мужа не станет.
Виктор погибнет внезапно, нелепо, несправедливо. И его смерть настолько ее ошеломит, что она больше не сможет выступать. Сначала – от горя заболеет сама. А после, когда физическая боль отступит, поймет: ее основным козырем на сцене было то всепоглощающее, абсолютное счастье, которое она излучала. Но теперь мужа нет, и быть без него счастливой – абсолютно невозможно...
А дальше – без Виктора и без театра – ее жизнь окончательно покатится под откос. К забвению. К старости. К одиночеству. Медленно и неумолимо, ступенька за ступенькой.
* * *
Я всегда любил приключения – как и положено мальчишкам. У кого детство без них обходилось? Кто не уходил в пираты, не сбегал из дома в поисках сокровищ, не мечтал отыскать необитаемый остров? К тому же мне, в отличие от школьных друзей-приятелей, с родителями повезло. Обычно-то папаши с мамашами лишь ухмыляются, заведи с ними речь о кладах. В лучшем случае просят оставить их в покое, а то и вовсе сажают дите под замок – чтобы не сбежало на свой необитаемый остров. А у меня родители сами романтики. До сих пор помню, как мамуля читала мне сказки и как горели у нее глаза, когда она про всяких прекрасных принцев и превращение лягушек в принцесс повествовала. А отец – тот вообще однажды старинную карту принес. На выцветшей бумаги, с ятями. И к ней – писанное чернилами сопроводительное письмо. Что в нашей волости, в дальней деревеньке Туканово, якобы изрядный клад зарыт. О-о, это были лучшие деньки в моей жизни! Когда вместе с папаней разрабатывали маршрут, брали напрокат металлоискатель, потом долго ехали, ночью забирались в заброшенный дом, разбирали ветхие доски пола... И, кстати, действительно клад нашли: десяток серебряных монеток начала девятнадцатого века.
Я, когда подрос, потом долго у папани выпытывал: сам ли он все придумал, и карту нарисовал, и монеты в старом доме припрятал. Но тот, партизан, так и не признался. Только еще больше туману напустил. Мол, когда я совсем взрослым стану и докажу ему, что вырос достойным человеком, он мне и вовсе потрясную историю поведает. Про какой-то вроде бы совсем сумасшедший клад, который к тому же и принадлежит мне по праву... Заинтриговал ужасно, но ничего больше не рассказал, одни сплошные родительские напутствия: ты, сын, учись, набирайся мудрости, опыта. Потому как реальные, сумасшедшей ценности клады должны доставаться лишь тем, кто имеет право ими владеть. А если сие сокровище попадет в руки желторотого юнца, у которого к тому же во второй четверти трояк по русскому, то никакого толку из этого не выйдет. Вот я и гадал: это папа во мне стремление учиться таким образом вызывает? Или просто меня развлечь старается? А может, сам в детстве кладов не наискался? Ну как в том анекдоте, когда мужика спрашивают, сына он хочет, или дочку, а тот отвечает: «Конечно, сына! Чтоб наконец железную дорогу купить».
Но, как бы то ни было, родителей я обожал. Никогда не давили, не ломали – что хочешь, то и твори. В разумных пределах, конечно. Сплошных пятерок не требовали, музыкой заниматься не заставляли. Единственное, на чем отец настаивал: чтоб я английский знал, как родной. Не для профессии, а потому, что цивилизованному человеку без иностранного языка никак. А у мамы другой пунктик, она с детства мне на мозги капала: научись, мол, хоть что-нибудь делать лучше других. Что угодно, пусть мелочь. Танцевать, жарить яичницу, чинить розетки, рисовать закат...
Я, правда, пытался английским языком заниматься – достаточно, что его буду знать лучше других. Но не прокатило. Маман все зудела, мол, знание языка – умение рядовое. А ей, видите ли, изюминка нужна. Точнее, не ей – а чтобы сын у нее был с изюминкой. Самому мне когда-нибудь пригодится.
Ну что ж. Всякие пляски, готовка или картиночки – занятия для девчонок, а я, мужчина, выбрал себе другое. Не самое сложное, но эффектное. Я решил в совершенстве овладеть искусством смешивать коктейли. В несознательном возрасте практиковался на взбитых сливках, мороженом, газировке и сладких сиропах. Ну, а потом пошли «Дайкири», «Мохито», «Черный русский», «Секс на пляже» и сотни, без преувеличения, сотни других, менее известных. И мама (хотя выбранное хобби, я видел, ее несколько разочаровало) всячески поощряла мои старания. Доставала специальные книжки, искала ингредиенты, безропотно покупала всевозможные шейкеры и положенные бокалы...
Самое интересное, что эта, как я всегда думал, родительская блажь действительно сослужила мне хорошую службу. Потому что, когда я уже учился в институте (ничего особенного, просто на инженера), у нас вдруг объявили конкурс: пятеро лучших едут на стажировку в Америку. Это был девяносто восьмой год, Америка всем казалась невыразимо сладким раем, и за поездку разгорелась самая настоящая битва. Я, далеко не отличник, был почти уверен: победа мне не светит. С чего им брать рядового четверочника, когда однокурсник N. уже опубликовал пару статей в научных журналах, а однокурсник P. помимо пятерок по всем предметам еще и отлично играет в теннис? Но все же (во многом благодаря вбитому папаней английскому) я прошел в число финалистов и оказался на собеседовании, которое проводили американцы. Ну, один из них и спросил словно бы между делом:
– По поводу ваших научных интересов мы поняли. А что, господин Шипов, вы умеете делать лучше других?
Я и брякнул:
– Коктейли смешивать.
– Водку с апельсиновым соком? – серьезно поинтересовался штатник.
А я скромно ответствовал:
– Ну, если вы имеете в виду «screwdriver
[14]», то я умею готовить по меньшей мере десять его различных вариаций...
И стал рассказывать, какие.
И, мой бог: американцы слушали меня куда внимательнее, чем соперников, повествующих о своих научных успехах. А на девятом варианте – в коктейль добавляют палочку корицы, а бокал украшают приготовленным по особому рецепту цукатом – сломались. Так что в Штаты – в компании четверых самых факультетских зануд – отправили и меня.
Самое удивительное: коллег-товарищей по истечении двух месяцев стажировки дружно отослали домой. А мне предложили учиться дальше: «Есть в вас, господин Шипов, какая-то изюминка...»
На первых порах пришлось тяжело. Американцы – они ведь не совсем благотворители. Оплачивали одну учебу, а на жилье, учебники и еду приходилось, хоть умри, добывать самому. Но я не роптал. Тем более, что разрешение на работу pаrt-time
[15] было. Начинал в скромном ресторанчике официантом, потом пару раз подменил заболевшего бармена... А однажды шеф попробовал смешанный мною «Закат над Карибами» – тут и наступил звездный час. И очень скоро на мои коктейли начал ходить практически весь студенческий городок. Тут уж одних чаевых хватало, чтобы платить за жилье и прочее, – ну, а я ведь еще и всякие милые хитрости практиковал, хорошо знакомые любому российскому бармену, но неизвестные в Штатах. Чуть менял рецептуру – чтобы вкус, как у настоящей «Кровавой Мэри», но и лишняя водка оставалась.
Потому жил почти как король. Любые джинсы и все, что положено, родителям в Москву регулярно посылочки отправлял... Да и в университете дела неплохо шли. Студенты ведь в основном на две группы делятся: или откровенные ботаники, не приспособленные к реальной жизни, или же конкретные лоботрясы. А я оказался как раз посерединке. Удовлетворительный багаж знаний плюс немалая практическая сметка. То есть человек безусловно полезный любому работодателю. Потому у меня уже на последнем курсе было как минимум пять предложений о работе. Так и удалось зацепиться за страну. Начинал помаленьку, на смешной зарплате, а сейчас, спустя десять лет, не барствую, конечно, но свои сто тысяч в год получаю. А в прошлом году осуществил наконец давнюю мечту: вытащил в гости родителей. И получилось, честное слово, как в моем детстве – только наоборот. Тогда маманчик с папанчиком пытались устроить мне сказку – приключения, клады, цирки, интересные книжки и прочее. А теперь я им настоящую нирвану организовал. В Москве-то они, пенсионеры, привыкли каждую копейку считать и на рынках, в целях экономии, отовариваться. В Штатах же – полное изобилие, все улыбаются, а за мою месячную зарплату абсолютно реально купить слегка подержанный «додж». И родители мои милые, как-то в одночасье постаревшие, откровенно наслаждались вдруг открывшейся им «страной больших возможностей». Голливуд, Лос-Анджелес, Лас-Вегас, даже Диснейленд – все это радовало их, словно детей. И еще больше, я видел, они были счастливы потому, что я, их любимый и единственный сын, полностью вписался в американскую действительность. Везде возил их на собственной машине, помогал заказывать еду в ресторанах, привозил на самые достойные распродажи...
А вечером, уже накануне отъезда, папа попросил, чтоб я отправил маму «в какой-нибудь самый ударный магазин». И на ушко шепнул:
– Чтоб как можно дольше бродила... Мне с тобой поговорить надо. Как мужчине с мужчиной.
И за «Манхэтенном» моим фирменным коктейлем, словно бы между прочим спросил:
– Влад, скажи. Ты когда-нибудь слышал про генерал-полковника Маркова?
И уставился так испытующе.
А я в полководцах не силен, потому брякнул первое, что взошло в голову:
– Улицу генерала Маркова в Москве помню. Там еще неплохой кабак был... Не знаю, остался ли сейчас.
Отец поморщился:
– Все бы тебе кабаки!
Однако еще один глоток моего «Манхэттена» сделал. И назидательно продолжил:
– Генерал-полковник Виктор Петрович Марков, к твоему сведению, – выдающийся полководец. Кавалер множества орденов. Это благодаря ему мы одержали победу на Курской дуге. Маршал Жуков о нем писал, что это был в высшей степени грамотный военный, сделавший очень многое для укрепления обороноспособности нашей страны.
– Очень интересно, конечно, – вежливо начал я. И невежливо закончил: – Только мне-то что до этого Маркова?
Но отец будто не слышал. Задумчиво продолжал:
– Генерал Марков, помимо прочего, был исключительно обаятельным человеком. Высокий, статный, породистый. Считался одним из первых красавцев столицы. Но женить его на себе долго ни у кого не получалось. Очень долго. И только когда ему было сорок, он вступил в брак. С очень известной балериной. Лидия Лебедева, ее-то ты хотя бы знаешь?
– Ага, – кивнул я. – Читал. Это та самая, что могла фуэте в шестьдесят четыре оборота прокрутить?
– Ну про шестьдесят четыре оборота – это, наверно, преувеличение, но примой главного театра страны она была очень долго.
– Что ж. Генералы часто женятся на балеринах, – кивнул я, решительно не понимая, к чему клонит папаня.
– Это была пара, известная на весь Советский Союз. И жили они, кажется, счастливо. По крайней мере, генерал присутствовал на всех выступлениях Лебедевой. И всегда дарил ей букеты – охапки ее любимых алых роз...
Отец снова запнулся. Я терпеливо ждал.
– Я читал все, что написано об этих людях, – по крайней мере в официальных источниках, но ответа на свой вопрос так и не нашел. Поэтому остается лишь гадать: а знала ли она?.. И я почти уверен, что знала. Она была – да и сейчас остается – исключительно мудрой и тонко чувствующей женщиной...
– Кто – она?
– Лидия Лебедева. Законная супруга генерала.
– Да о чем знала-то?
– О том, что у Маркова была другая семья. Неофициальная. И о том, что у него растет дочь.
И тут я начал наконец догадываться. Ведь моя мама – когда я пытался ее расспрашивать – никогда не рассказывала о своем отце...
– Ты хочешь сказать... – выдохнул я.
– Да, – грустно кивнул папа. – Генерал Марков – твой дед.
– Но...
– Доказать это невозможно, – торопливо продолжил родитель. – Тот его первый брак не был зарегистрирован, и в свидетельстве о рождении твоей мамы в графе «отец» стоит прочерк. Свою связь Марков и твоя бабушка тщательно скрывали. Однако о дочери генерал знал. Вплоть до самой своей смерти помогал деньгами. Выбил квартиру...
Так вот почему моя скромная бабушка проживает в роскошной кирпичной двушке в престижнейшем столичном районе!
– А когда, ты говоришь, генерал умер? – пробормотал я.
– Очень давно. Сорок три года назад.
– А ты мне рассказываешь только сейчас, – обиженно буркнул я.
Отец же спокойно парировал:
– Но зачем тебе было знать об этом раньше? Чтобы хвастать своим именитым родственником перед одноклассниками?
– Да причем здесь хвастать! – хмыкнул я. – Просто знал бы: в кого у меня этот медальный профиль. Генеральские повадки. Пронзительный взгляд... В конце концов, улица Маркова в какой-то степени в мою честь названа!
– Не надо ерничать, Влад, – устало произнес отец. – И повторюсь: юридически тебе Марков не дед. Твоя бабушка никогда не пыталась посягать на его фамилию. И на его имущество.
– А... много у него было имущества?.. – вкрадчиво поинтересовался я.
– Сколько бы ни было – тебе оно не принадлежит, – отрезал отец. – У генерала есть законные наследники.
– Ну и что мне тогда от этого родства толку? – хмыкнул я.
– Все бы тебе толк, Владик... – вздохнул отец. – Хотя, может быть, так и нужно. Вон ты какой практичный. В Америке, на хорошей должности, свой коттедж, машина...
И одним махом допил коктейль. А потом отставил бокал и веско произнес:
– Ладно. Все-таки расскажу. Дело в том, что твоей маме – и тебе – действительно кое-что завещано. Это старинная, принадлежавшая еще бабке Маркова брошь. Удивительно изящная, с чистейшей воды бриллиантом в центре. Очень дорогая. И, как всегда говорил генерал, брошь должна достаться его единственной и любимой дочери.
Мое сердце предвкушающе заколотилось. Кажется, разговор, наконец, сворачивал на тот самый, исключительной ценности, клад, на который еще в моем далеком детстве глухо намекал отец.
– Марков очень ценил, что твоя бабушка не стала поднимать шума, когда он ушел от нее – ушел к блистательной Лебедевой. И пусть он бросил свою любовницу – но не бросил дочь. И, чтобы доказать это, написал завещание. Вот оно.
Отец извлек из кармана и бережно расправил пожелтевший от времени листок. Я жадно вчитался в написанные уверенным почерком строки:
Завещание
Двадцать пятого марта Одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года
Я, Марков Виктор Петрович, проживающий по адресу: город Москва, улица 2-я Тверская-Ямская, дом 54, квартира 16, настоящим завещанием на случай моей смерти делаю следующее распоряжение:
Из принадлежащего мне имущества, как-то: брошь из драгоценных камней и бриллиантов, изображающая сидящего на цветущей ветке орла с распростертыми крыльями, который держит в клюве желтый бриллиант размером четыре карата огранки «бриолет», покрытая изумрудами, рубинaми, сапфирами и бриллиантами огранки «подушечкой», в серебряной и золотой оправе, изготовлена приблизительно в 1750 году, длина – 7.6 см – завещаю Лукиной Марине Серафимовне (девичья фамилия, имя, отчество моей мамы!) в ее полное и безраздельное владение.
Содержание соответствующих статей ГК РСФСР мне разъяснено. Настоящее завещание составлено и подписано в двух экземплярах, один из которых направляется на хранение в Государственную нотариальную контору номер 8. Настоящее завещание удостоверено мною, нотариусом Котенковым Г.В.
И подпись:
В. Марков
– Пап... – тихо вымолвил я. – Но это ж вообще обалдеть!.. Такая брошь! Она же бешеных денег стоит!..
Отец лишь вздохнул.
А я перешел к следующему – очень, признаться, меня волнующему вопросу:
– Но где эта брошь сейчас?
– Ох, Влад... – вздохнул отец. – Мы переходим с тобой к самому сложному. Дело в том, что брошь скорее всего находится у Лидии Лебедевой. Той самой балерины.
– Но почему? – опешил я.
– Знаешь... жизнь иногда выкидывает досадные фортели... Гримаса судьбы, больше никак не скажешь. Брошь всегда хранилась в доме твоей бабушки – хотя она, понятное дело, никуда с такой драгоценностью не выходила. В те времена кто мог себе позволить появляться с бриллиантами? Жены дипломатов, те же звезды балетные, но не простая учительница, как твоя бабушка. Поэтому она любовалась сокровищем лишь дома. И однажды, примеряя брошь с каким-то новым платьем, случайно сломала у нее замочек. Очень расстроилась, конечно, расплакалась, позвонила Маркову... А тот (хотя отношения у них к тому времени почти разладились) успокоил ее и пообещал: он отнесет брошь к ювелиру и починит. И все сделал, позвонил твоей бабке, сказал, что замочек исправили и завтра он драгоценность вернет. А ночью – генерал внезапно скончался. Погиб при невыясненных обстоятельствах. И брошь принести не успел.
– Но, если есть завещание... Надо было явиться к этой балерине! Потребовать свое!..
– Твоя бабушка – а потом и твоя мама – делать это категорически отказались.
– Но почему?
– Бабушка просто очень боялась того, что ее связь с генералом выплывет наружу. Ведь она коммунистка была, секретарь парторганизации. И тут вдруг – внебрачная связь, да с кем! А мама... Ну ты же знаешь нашу маму. Она очень любит истории про принцев – и совсем не приспособлена к жизненным дрязгам. А тут бы пришлось доказывать, спорить... Возможно, судиться... Не захотела сама – и мне не позволила.
– Ну а сейчас... Сейчас, наверное, слишком поздно, – задумчиво произнес я. – Ведь у завещаний, кажется, какие-то сроки давности есть... Не вступил вовремя в наследство – и все, до свидания.
– Но ведь текст завещания остался. И его копия в нотариальной конторе наверняка тоже, – задумчиво произнес отец. – И Лидия Лебедева еще жива. И ты, – он внимательно взглянул на меня, – наконец вырос и производишь впечатление человека, который, м-мм... умеет устраиваться в жизни.
– Я все понял, папа, – поспешно кивнул я. – Я все понял...
* * *
Старики – они как дети. Только что горе горькое, жизнь кончена, но обрати на них внимание, пожалей, приласкай – и мгновенно расцветают.
Вот и спасенная Надей старушка, совсем недавно почти что умиравшая, в метро воспрянула духом – несмотря на час пик и духоту. Царственным кивком поблагодарила паренька, уступившего ей место, и даже пыталась, перекрикивая грохот поезда, завязать с Надей классическую пенсионерскую беседу – что цены растут, на улицах грязь, а от приезжих шагу ступить некуда...
Надя в разговор не вступала. Ей места, разумеется, никто не уступил, и девушка, одной рукой вцепившись в поручень, второй пыталась отстучать Мишке извинительную эсэмэску. На свидание она уже опоздала – как минимум на двадцать минут. Может, просто бросить бабку на «Пушкинской» и со всех ног рвануть в кафе? А то ведь, мелькнула предательская мыслишка, одноклассник может и не дождаться. Он парень видный, а в столичных увеселительных заведениях девушек вечерами куда больше, чем молодых людей...
Но отвязаться от старухи оказалось не так-то и просто. Едва вышли на станции, та по-хозяйски оперлась на Надину руку и объявила:
– Я решила: мы пойдем по Дмитровке – там народу меньше.
– Послушайте! – психанула Надя. – Давайте вы сами пойдете по Дмитровке! А я между прочим опаздываю!
И старуха мгновенно преобразилась: снова – потерянный взгляд выцветших старческих глаз, дрожащие губы, и воздух начала хватать, будто задыхается, взмолилась:
– Деточка! Не бросай меня!