– А что случилось? – поинтересовался я, слегка отстраняясь от его запаха.

– Я твою картину продал! Ты понял?! Ту, где голая баба в винограднике.

– Очень приятно.

– А ты знаешь, за сколько я ее продал? За сто тысяч! Долларов!! Нет, ты понял? За сто тонн этих гребаных франклинов!

Я усмехнулся.

– Приятно, конечно.

Он возмутился:

– Приятно тебе?! И все?

– Ну, а чего мне особо радоваться? Картина-то уже была вашей. Значит, и навар ваш.

В свое время я продал Шевченко «бабу в винограднике» за тысячу долларов.

– Хороший у вас бизнес, – добавил я и вымученно улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой. – Десять тысяч процентов прибыли.

– Да ты че, за хама меня держишь? – вдруг взвился мой меценат.

Я снова усмехнулся: ничего особо хамского в его поведении не было. Нормальная спекуляция – скупить задешево на корню, перепродать с оглушительным наваром… Весь российский бизнес на этом построен.

Но Шевченко, кажется, даже обиделся. И продолжил свою мысль:

– Ты че, не въезжаешь, что мне кидать тебя, натурально, невыгодно? Ты ведь и надуться можешь. Задепрессуешь. В творческий кризис войдешь. Картинки свои малевать перестанешь…

– Ближе к делу. – Я изо всех сил старался сохранять хладнокровие.

А мой спонсор продолжал разоряться:

– Не, конечно, я бы мог тебя кинуть – картина-то, конкретно, моя. Ты б и не узнал ничего! Но тогда зачем бы я к тебе приехал? Понты гонять, какой я крутой? Ты учти: я на тебе какие-то деньги, конечно, зарабатываю. Но это хобби мое – понимаешь, хобби! И, типа, благотворительность. Поэтому и тебе должно кой-чего обламываться. Короче, навар от продажи картины мы поделим. Двадцать процентов – моему агенту, который покупателя нашел, сорок – мне, за хлопоты и беспокойство. Ну, и тебе – сорок процентов. Итого получишь – сорок тонн баксов! Что, мало?!

– Нормально, – выдавил я, пораженный очевидным благородством своего мецената. Ведь, как ни крути, он и вправду мог перепродать мою картину и со мной ни копейкой не поделиться.

– А перспектива-то, перспектива! Какие горизонты перед тобой открываются! Ну ладно, че болтать!.. Лучше, как говорится, деньгами. Ща чек тебе выпишу.

Шевченко плюхнулся за журнальный столик, вытащил из внутреннего кармана чековую книжку и принялся золотым пером нетерпеливо заполнять графы. Вырвал заполненную страничку, помахал ею в воздухе, чтоб высохли чернила, и передал мне:

– На, владей и радуйся.

А тут и бессловесная Марина появилась из кухни – с подносом, на котором дымился кофе, плескался в рюмочках и графинчике коньяк, а в вазочке горкой возвышалось печенье. Очевидно, в бэкграунде у нее имелся секретарский опыт, потому что она споро и красиво расставила еду и напитки на журнальном столике, ни единой капли ни коньяка, ни кофе не расплескав.

– Ну, давай, Женька Батькович, – провозгласил тост меценат, вздымая рюмку с коньяком, – за славу отечественного искусства, за успехи российской живописи и за тебя лично, наш растущий и многообещающий талант!

Мы все трое чокнулись. Марина пригубила, я тоже, Шевченко опрокинул рюмку до дна.

– Давай-давай, пей, – ободрил меня меценат. – За такое дело грех не выпить. – И налил себе вторую.

…Они провели у меня не больше получаса, запили коньяк кофием, а потом нефтяной король, скупавший оптом и в розницу художников и моделей, благополучно отбыл вместе со своей спутницей навстречу новым делам, контрактам и приключениям.

Ошарашенный нежданным визитом мецената, я долго тупо смотрел на оставленный им чек, на сумму прописью – «сорок тысяч USD», а потом стал собираться.

Я знал, что сделаю дальше, и это казалось мне единственно правильным.

ХУДОЖНИК. ЛЮБИТЕ НА ЛЕТУ

Назавтра утренним рейсом Аэрофлота я летел в Москву. К Лизе.

Я купил билет в один конец, а свой «фолькс» оставил на стоянке в аэропорту Швехат. Я не стал звонить Лизе. Пусть мой приезд станет для нее сюрпризом.

Встал я в тот день в шесть утра, поэтому на борту после завтрака сразу уснул.

В неудобном аэрофлотовском кресле мне приснился странный сон – один из тех, что не перескажешь словами. Я мог бы его нарисовать – если бы был сюрреалистом в духе Дали.

Снилось мне, что мы – я и Лиза – являем собой некое единое целое. (Но в нашей целости не было ничего сексуального – только золотистый отблеск огромной нежности.) Мы вместе с нею находимся в какой-то прохладной пустыне. А рядом с нами парят в воздухе две колбочки, соединенные резиновой перемычкой: точь-в-точь сообщающиеся сосуды, как мы изучали их на школьной физике. И эти колбочки тоже – словно часть нас с Лизой. Они – вроде индикатора наших отношений, что ли.

Но, странное дело, по законам физики уровень жидкости в сообщающихся сосудах должен быть равным, однако в моем сне один сосуд был заполнен до краев, а другой – почти пуст. И Лиза вроде бы говорит мне, с печальной укоризной… (Хотя как она могла мне говорить – ведь мы же с ней составляли во сне единое целое?) «Почему ты не…?» – говорит она. А что «не» – не слышно или непонятно.

И тут по пустыне к нам со страшной скоростью приближается «Порше» – тот самый, что чуть не въехал в мою машину в наш последний день в Вене. Во сне столкновение с ним казалось мне неминуемым, и, чтобы избежать его, я вздрогнул и проснулся…

А за долю секунды до того, как проснуться, на грани полусна-полуяви, мне вдруг пришла в голову разгадка своего видения – хотя на самом деле эта разгадка была не чем иным, как продолжением моего сна. Итак: Лиза оказалась рядом со мной в Вене в тот тревожный день, когда мне угрожала опасность. А теперь у меня все хорошо. Более того – очень хорошо. Меня, наконец, признали и заплатили мне большие деньги. И почему-то мой успех означал, что, по закону сообщающихся сосудов, сейчас плохо – ей. И, значит, я должен быть рядом с нею.

Я окончательно проснулся и глянул в иллюминатор. От спанья в одежде, в неудобной позе, всему телу было неуютно.

Самолет снижался. Лайнер шел параллельно Кольцевой дороге, неуклонно приближаясь к Шереметьеву. Внизу разворачивалась панорама Москвы. Над весенним городом сияло ослепительное солнце. Столица видна была под нами вместе со всеми своими прелестями: Останкинской башней, университетом, другими высотками. Лучами к центру пролегали проспекты. Над миллионами домов висело сероватое облако смога. Где-то вдали, за крышами, в центре города самоварным золотом блистал купол Христа Спасителя.

Я понял, что уже соскучился по Москве. Но еще больше я скучал по

Лизе.

ХУДОЖНИК. ДЕДУШКА ФРЕЙД

Разница во времени съела из моей жизни два часа. Пока я отстоял в очереди на паспортном контроле и получил багаж, было уже полшестого.

Зверь-таксист согласился везти меня за тридцать евро. Когда я сел в машину, то достал визитную карточку, на которой Лиза доверчиво написала свой домашний адрес, и сказал: «Едем в Новокосино».

Кольцевая дорога тащилась еле-еле, не быстрей тридцати километров в час, и возле Лизиного дома я оказался только в половине восьмого. Наверное, она уже пришла с работы, наивно загадывал я. Впрочем, она могла отправиться после службы куда угодно, от магазинов до боулинга. Не дожидаясь лифта, я взлетел на третий этаж.

Нетерпеливо позвонил. Из-за двери раздалось шарканье, потом дребезжащий старческий голос:

– Кто здесь?

– Это знакомый Лизы.

– Хм. А как вас зовут?

– Евгений.

– Вы из Вены приехали?

– Да.

«Выходит, Лиза рассказывала обо мне своей бабушке. Что это значит? Что у меня есть шансы?»

Дверь отворилась, и на пороге обнаружилась старушка с тщательно завитыми седыми букольками. Живые веселые глаза с интересом осматривали меня. Она выглядела точь-в-точь как ухоженные австрийские бабульки.

– Проходите, Женя, – пригласила она. – Лизы пока нет дома, но, я думаю, она скоро придет.

Я вошел в прихожую.

– Можете не разуваться. – Но я все равно скинул туфли. – Пойдемте на кухню, я угощу вас чаем.

В прихожую из комнаты вышел кот, подозрительно посмотрел на меня. Я подумал, что мне надо понравиться не только самой Лизе, но и ее бабушке и коту.

– Кыс-кыс-кыс, Пират, – лживо проговорил я, очень кстати вспомнив его имя. Пират, не обращая внимания на заигрывания, отвернулся и важно пошагал за бабулей на кухню. Я пошлепал следом.

– Скажите, Женя, – неожиданно обернулась ко мне бабушка, включив чайник, – а вы в Вене на могиле Фрейда были?

– Фрейда? Но он, по-моему, похоронен в Англии. Он бежал из Австрии от фашистов.

– Ах, да, что это я… Видите, начинается настоящий склероз… А, простите за любопытство, в квартире Фрейда вы бывали? Там сейчас музей.

– Нет, – покачал я головой. – Просто проходил мимо. Смотрел на дом.

Я не стал говорить старушке, что тогда пожалел пять евро. Неделю назад я был сущим бедняком, не то что сейчас.

– И как?

– Дом как дом, – пожал я плечами. – Югенд-стиль, или арт-нуво, или модерн, начало двадцатого века.

– А вы ведь, Женя, художник?

– Да.

И в этот момент, по какой-то странной ассоциации – то ли с Фрейдом, то ли с моим брошенным в особняке в Бадене натюрмортом, – я вспомнил, что допустил ужасную оплошность: не купил цветы. Ни бабушке, ни даже Лизе. Вот остолоп! Я охнул и проговорил:

– Извините, я кое-что забыл. Я вас на пять минут покину.

– Что-нибудь случилось, Женя? – озабоченно спросила старушка.

– Нет-нет, ничего особенного.

Бабушка оказалась настолько благовоспитанной, что не стала пытать меня, куда это я вдруг сорвался. А может, все поняла. Я надел туфли и выбежал из квартиры.

БЕЗ НАТЮРМОРТА

Когда я вышел на улицу, весенние сумерки уже исподволь опускались на столицу. Над горизонтом, над крышами зажглась звезда Марс. Почему-то сейчас – от высокого темного неба, что ли? – казалось, что скоро и в Россию тоже придет настоящая весна.

Отойдя от парадного метров двадцать, я зачем-то оглянулся. Оглянулся – и увидел: с противоположной стороны двора к своему подъезду подходит Лиза. В сумерках было не разглядеть ее лица, но я узнал ее походку и фигуру. Я хотел окликнуть ее – но в этот момент она открыла дверь подъезда и исчезла за ней.

И тут произошло странное: от серой машины следом за ней к парадному метнулась черная, угрожающая мужская тень. Сердце у меня тревожно сжалось. Черный человек исчез вслед за Лизой внутри подъезда. Он бежал. И бежал он – за ней. От всей его суровой фигуры исходила явная угроза.

Я метнулся назад к подъезду. Я мчался изо всех сил. Не думая ни о чем. Меня вел инстинкт. Инстинкт, безошибочно подсказывающий мне: Лизе что-то угрожает.

Я ворвался в предбанник – здесь никого не было, – распахнул вторые двери и увидел, что Лиза безмятежно стоит лицом к двери лифта – а за ее спиной маячит человек в черном. Лиза не замечала его – но человек уже занес над ней руку. В ней поблескивал железный прут.

– Стоять!!! – закричал я что было сил.

Человек изумленно обернулся и задержал удар. Его лицо было полускрыто шапочкой, натянутой до бровей. На мой вопль обернулась и Лиза. Она сдавленно вскрикнула.

Двумя прыжками я преодолел ступеньки, отделявшие меня от них. Человек развернулся ко мне и взял железный прут на изготовку. Его бледное лицо ничего не выражало. Он не успел ударить. Я пригнулся и налетел на него плечом. Он опустил свой прут на меня, целя в голову. Но он уже потерял равновесие, потому промахнулся, и прут хлестанул меня по плечам. Спину обожгло болью.

От моего удара человек отлетел к стене и согнулся – видимо, я хорошо попал ему плечом под ложечку. Боковым зрением я видел растерянное лицо Лизы. Я ударил мужчину двумя хуками снизу прямо в лицо: сначала правой, а потом левой. Оба удара достигли цели. Его голова откинулась. Железный прут выпал из рук и загремел по ступенькам. Мужчина стал оседать на пол.

– Лиза, звони в милицию! – закричал я.

В школьных драках я никогда не добивал упавших. Но сейчас было не до благородства. Сейчас я защищал свою девушку. Защищал от грозной, тупой и подлой силы. Поэтому я двинул лежащего человека ногой: сперва в голову, а потом по ребрам. Он дернулся и потерял сознание. Я перевел дух.

Человек лежал у моих ног на бетонном полу подъезда. Лиза трясущимися руками набирала номер на мобильнике. Я вытащил из своих брюк ремень. Наклонился к мужчине, завел его руки за спину и связал их. Он застонал, не приходя в сознание.

– Алло! Милиция! – заговорила Лиза в телефон срывающимся голосом.

Нет, совсем не такой я представлял себе нашу встречу. Но я действительно оказался нужен ей!

…Половину ночи мы терпеливо объяснялись с ментами. Сперва – с двумя сержантами из ПМГ. Потом, в отделении, – с дежурным майором. Слава богу, у ментов не возникло особых вопросов: кто прав, кто виноват. На мужика надели наручники, а потом засадили в обезьянник. За все это время – в подъезде, в милицейской машине, в отделении – мы с Лизой даже мимолетно не поцеловались. Все эмоции уходили на то, чтобы втолковать ментам, что на самом деле произошло. Наконец, в отделении нас с Лизой завел в свой кабинет бледный оперативник в кожаной куртке. Он уселся за компьютер и принялся заполнять одним пальцем протокол. Только тут, воспользовавшись паузой, Лиза достала мобильник и позвонила бабушке, чтобы та не беспокоилась за нее.
– Передай бабуле, что я с тобой, – сказал я через голову оперативника. В этот момент мной овладела послестрессовая эйфория. Я спас свою девушку и задержал насильника. Тело было упругим, легким, и все на свете казалось по плечу. В голове звенели пузырьки, словно после шампанского.
– А ты уже знаком с бабулей? – удивилась Лиза, прерывая телефонный разговор.
– Угу. И с Пиратом тоже, – засмеялся я.
– Гражданка, ваши паспортные данные, – прокукарекал от компьютера оперативник.
– Бабулечка, у меня все нормально, я с Женей, мы тебе потом перезвоним!
Затем мы очень долго описывали оперативнику, что происходило в подъезде. Опер был внимателен к нам – насколько вообще может быть внимателен милиционер. Лиза сидела на обшарпанном диване. Лицо ее побледнело и осунулось. Я подсел к ней и обнял за плечи.
Когда протокол был, наконец, заполнен, Лиза вдруг сказала оперу:
– Вы, пожалуйста, проверьте: этот мерзавец, что напал на меня, может быть причастен к другим преступлениям.
– К каким еще? – удивился оперативник.
– Он где-то месяц назад избил в подъезде гражданина Чернобривца, замдиректора НИИ «Гальванопластика». Об этом в газетах писали.
– А с чего вы это взяли, девушка?
– Рисунок преступления похожий, – важно сказала Лиза. – Точно так же, как на меня, он напал на Чернобривца в подъезде и избил.
– Ну, знаете, у нас в подъездах на граждан часто нападают.
– А вы все-таки проверьте именно его. Расколите его – как вы это умеете. Я за свои слова отвечаю.
– Ну, ладно, – без особого энтузиазма сказал опер. – Спросим.
– А еще этот гад, примерно неделю назад, напал на гинеколога Колыхалова. Он закрыл его в сауне, и тот получил ожог дыхательных путей.
– С чего вы взяли? – изумился опер.
– Но это не самое главное, – не ответила на его вопрос Лиза. – Главное, что мужик не сам по себе действовал. Все это – заказные преступления. А заказчик – некий Кирилл Мефодьевич, фамилии не знаю, проживающий по адресу: Козюлинский переулок, дом одиннадцать, квартира тринадцать. Я думаю, что главный преступник – это он. И если вы с ним, с этим Кириллом Мефодьевичем, как следует поработаете, уверяю: он вам все расскажет!
– Да почему вы так решили, девушка?!
Оперативнику явно нравилась Лиза, и поэтому он хотя и слушал ее с изрядной долей недоверия – но все-таки не обрывал.
– Вы поработайте в этом направлении – сами увидите.
– Так, давайте-ка поговорим с вами подробнее и под протокольчик.
– Нет, не надо никакого протокола! Эти данные – результат моего частного расследования. А вы можете сказать начальству, что узнали обо всем по оперативным данным.
Милиционер не скрывал своего скепсиса, однако сведения, что сообщила ему Елизавета, все ж таки записал в свой блокнот.
– Ладно, девушка, проверим. А вас обоих на той неделе вызовут на допрос к следователю, – сказал нам на прощание опер.

ХУДОЖНИК. НОЧЬ

Когда мы вышли из ментовки, часы уже показывали два часа ночи.

Лиза с наслаждением вдохнула сырой весенний воздух и вдруг расхохоталась.

– Ты чего? – не понял я.

Она, продолжая смеяться, выдавила:

– Хорошенькая у нас с тобой… получилась… первая ночь!

Потом вдруг осеклась и смутилась.

– Зато будет что вспомнить, – утешил ее я.

Я поймал такси и довез Лизу до дома. Мы сидели на заднем сиденье, и по дороге Лиза доверчиво и устало склонила голову мне на грудь. Когда мы подъехали к ее подъезду, она прошептала:

– Я боюсь.

– Поднимемся вместе.

Она кивнула и снова прошептала:

– Так хорошо, что ты вернулся!.. Очень вовремя.

Я расплатился с таксистом.

Мы вместе поднялись и вошли в квартиру. Лизу встретил кот – принялся тереться о ее ноги (на меня при этом взглядывая крайне подозрительно).

– Лизочка, это ты? – раздался из комнаты голос бабушки. Оттуда пробивалась полоска света. – А я уже легла.

– Я вместе с Женей! – крикнула Лиза.

Потом она сняла пальто и исчезла в бабушкиной комнате. Следом за ней повлачился Пират.

Я прошел на уже знакомую мне кухню. Вскоре сюда явилась Лиза. Кот сидел у нее на руках.

– Бабушка велела тебя кормить. Картошку с котлетами будешь?

– А ты?

– Я буду. И еще буду капусту, соленые огурчики и винегрет. Я голодна как волк.

– Я, честно говоря, тоже. В последний раз ел, пролетая над Польшей.

И мы на славу запировали – а Пират нам составил компанию с «Вискасом».

– Ох, смерть моей талии! – кокетливо воскликнула Лиза, раскладывая нам по тарелкам дымящуюся картошку с котлетками. – Три часа ночи.

– Ничего с твоей талией не случится. Вон она, какая тонкая.

Я обнял Лизу. Она поставила сковородку на плиту, нагнулась и нежно поцеловала меня. Это был наш первый поцелуй на московской земле. Мне он показался еще более сладким, чем в Вене.

Потом мы наелись до отвала и выпили чаю с тортом «Птичье молоко».

– Спасибо.

Я поцеловал Лизу. Она отстранилась от меня.

– Подожди. Мне тебе многое надо рассказать.

Я подумал, что речь пойдет о каком-нибудь ее женском пустяке – вроде того, что она обручена с другим, и попытался снова обнять ее, но она оттолкнула меня.

– Это важно. Сегодняшнее нападение на меня не случайность. Садись и слушай.

И она начала свой рассказ – с того момента, как по совету своей подружки Сашхен пришла в квартиру на Патриарших к колдуну Кириллу Мефодьевичу. История казалась поразительной, невероятной, но я почему-то верил ей.

…Когда она закончила, часы показывали уже половину шестого, и дворники начали шуршать метлами под окном.

– А почему ты решила, что сегодняшний бандит в подъезде имеет отношение к твоему колдуну? – спросил я.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Но очень уж все сходится. Ведь рисунок нападения на меня и на ученого Чернобривца совпадает!..

– Какие страсти тут у вас в Москве творятся! – иронически воскликнул я, но быстро стал серьезным: – А зачем колдуну убивать тебя? Или запугивать?

– Наверное, он узнал о тех письмах-предупреждениях, что я разослала по всему его списку. Или о том, что я олигарха Макеева предупредила…

– Ну и что?

– И он решил убрать меня с дороги. Или просто мне отомстить.

– Похоже на правду, – кивнул я.

– Значит, ты мне веришь? – спросила она.

– Конечно, – пожал я плечами. Я действительно верил ей. Выдумать такое невозможно, да и зачем! К тому же на человека с проблемами в психике Лиза совершенно не походила.

– И еще, знаешь… – добавила она. – Наверное, это тебе покажется самым невероятным… Помнишь, ты рассказывал о своих проблемах в Москве: как у тебя кредитную карточку заблокировали, права аннулировали…

– Конечно. Еще бы такое забыть.

– Может, к этому имею какое-то отношение я?

– Ты?! – поразился я.

– Ну да. Ведь это было как раз в те дни, когда у меня начали проявляться необыкновенные способности. Когда я хинди начала понимать. Мне платье в магазине подарили. Вот я и думаю: может, раз у меня что-то прибавлялось , у тебя – убавлялось ? В порядке компенсации?

Я сразу вспомнил сообщающиеся сосуды из своего самолетного сна и хмыкнул:

– Закон сохранения волшебства? Но мы ведь тогда даже не были знакомы.

– Ну и что? – пожала она плечами. – Какие-то высшие силы уже знали, что мы познакомимся, и…

Она не решилась договорить, но я ее понял и докончил за Лизу:

– …И – будем вместе?

Краска бросилась ей в лицо.

– Можешь считать меня дурой ненормальной… – заявила она. – Можешь – ведьмой… В общем, как хочешь, но знаешь, когда я с тобой, я никакой, даже малюсенькой, твоей мысли прочесть не могу.

– А что тут читать? – вздохнул я. – У меня, когда я с тобой, и мыслей-то никаких нет. Кроме одной: что я влюблен в тебя.

Она нежно поцеловала меня и сказала:

– Спасибо. Значит, ты мне веришь?

– От первого до последнего слова.

– Вот и ночь уже прошла…

– Дай бог, не последняя…

– Я надеюсь… – прошептала она.

– Ладно, я, пожалуй, поеду.

– А я спать лягу. На работу не пойду. Имею право. Скажу, что гриппом заболела. У нас на фирме так можно – раз в год полентяйничать без больничного.

– Выспишься, приезжай ко мне.

– Угу, – кивнула Лиза.

Она сладко зевнула.

– Пока. Созвонимся.

– До свиданья, милый мой, сладкий Женечка!

Она проводила меня до порога. Казалось, Лиза засыпает на ходу. Видно было, что сегодняшний вечер потребовал от нее напряжения всех душевных сил. Мне стало жаль ее: поникшую, бледную, до сих пор слегка испуганную…

– Я всегда буду беречь тебя, Лиза, – тихо сказал я, когда мы прощались.

ГЛАВА 13

МАКЕЕВ

Нефтяной магнат Макеев прошелся по квартирке своей новой-старой возлюбленной Лены Головиной. Подошел к окну, хрустнул суставами пальцев. Из окна открывался ночной вид на Парк Победы.

– А у тебя здесь неплохо, – бросил, не оборачиваясь. Голос его звучал снисходительно. Человек, которому принадлежали особняк в Барвихе, дом в испанской Марбелье, квартиры в Лондоне и Флориде, имел право относиться свысока к двухкомнатной московской квартирке – пусть даже и расположенной на понтовом Кутузовском проспекте.

Лена Головина устроилась на диване в продуманно соблазнительной позе: нога на ногу, полусброшенная туфля покачивается на носке, губы призывно полуоткрыты.

– Я стараюсь, – отозвалась она низким, хрипловатым голосом. – Тебе налить чего-нибудь выпить?

Магнат резко обернулся от окна.

– Зачем ты это устроила? – прозвучал неожиданный вопрос. Глазки магната буравили Лену.

– Что устроила? – растерянно переспросила она. Все ее тело напряглось. От сексапильной расслабленности не осталось и следа. Плечи закаменели. Нога прекратила качание. Полусброшенная туфля застылая в воздухе.

– Ты знаешь что, – сухо проговорил Макеев.

– Не понимаю тебя. – Голос и тело бывшей макеевской возлюбленной застыли.

– Понимаешь. Я имею в виду нашу якобы случайную встречу на улице.

– Я ничего не подстраивала! – Голос прозвучал тоньше, чем обычно, и в конце фразы чуть сорвался. Да и сам ответ последовал поспешно. Слишком поспешно, чтобы быть правдой.

– Зачем ты вмешиваешь в свои и, главное, мои дела посторонних? – ледяным тоном проговорил магнат.

– Каких посторонних? Я не понимаю… – Женщина выглядела растерянной. Ее сексапильность словно испарилась сама собой.

Макеев, не отрывая от нее магнетизирующего взгляда, медленно отчеканил:

– Каких? Кирилла Мефодьевича Иванова. Тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Проживает в Козюлинском переулке, дом одиннадцать, квартира тринадцать. Доктор философских наук. Называет себя колдуном. Зарабатывает на жизнь тем, что выполняет двусмысленные, а порой и преступные заказы своих клиентов. В том числе – твой заказ.

Елена молчала. Она растерянно облизнула губы. На ее шее проступили красные пятна. Они стремительно поднимались все выше, к подбородку.

– Можешь не отвечать, – небрежно бросил олигарх, подходя ближе к дивану и нависая над женщиной. – Все равно он во всем признался.

Руки Елены впились в спинку дивана. Глаза она полузакрыла, не в силах выдержать острый взгляд магната.

– Да, я обращалась к колдуну, – наконец тихо призналась Елена, с усилием открыв глаза и поглядев в сторону – туда, где за окном текли бесчисленные огни ночного Кутузовского проспекта. И повторила с вызовом: – Да, обращалась к нему, потому что хотела снова увидеть тебя. Очень хотела. – И почти выкрикнула: – В чем я провинилась?!

Макеев усмехнулся, не сводя с нее ледяного взора:

– Ты могла бы просто позвонить мне.

Елена тоже усмехнулась – довольно горько. Она снова почти выкрикнула:

– А ты? Ты бы стал со мной встречаться? Если б я – просто позвонила?

– Не думаю. – Он холодно покачал головой.

– Вот видишь!

– Но в результате вышло еще хуже, – резюмировал олигарх. – Я узнал, что нашу встречу ты подстроила. И даже заплатила колдуну, чтобы он ее организовал.

– И что дальше? – с вызовом, почти отчаянно спросила она.

– Значит, я нужен тебе, – передернул плечами олигарх. И добавил: – Что ж, ты добилась своего. Я рад. – Облизнул тонкие губы и выдохнул: – Раздевайся.

На лице его отразилась радость. Он любил главенствовать – всегда и во всем. И ему нравилось унижать людей.

Секунду поколебавшись, женщина, не отворачивая от Макеева своего внезапно побледневшего лица, медленно начала расстегивать пуговицы.

Он жадно смотрел на ее длинные пальцы и загорелое тело, появляющееся в разрезе блузки.

ЛИЗА. МАГНАТ

Женя ушел, когда бессонная ночь уже алела рассветом.

Лиза улеглась в постель в то время, когда город начинает просыпаться: гремела контейнерами мусоровозка, вовсю орали воробьи, на автобусной остановке газовала маршрутка… Жаль, что придется в девять утра просыпаться, звонить на работу и отпрашиваться – и уж только потом продолжать дрыхнуть с чистой совестью.

Будильник прозвонил, вырвал ее из сна, и Лиза тут же потянулась к телефону. Набрала номер отдела, поговорила с Бергом, нарочито гнусавя в нос. Потом снова забралась под одеяло – но спугнутый сон не шел. В комнату пробрался Пират, запрыгнул на постель, устроился, принялся урчать, убаюкивая. Но бесполезно: в голове, наезжая одна на другую, теснились мысли. И главная была: а не напрасно ли она доверилась художнику? Может, зря рассказала Женьке про колдуна и свои сверхъестественные способности? Не совершила ли ошибку?

Разумеется, Лиза рассказала Жене не абсолютно все. Из ее повествования напрочь выпал Красавчик – как будто и не было его. Но… Не посчитает ли Женька ее ненормальной? Не решит ли, что она какая-то дура, кликуша экзальтированная? Не бросит ли ее?

Мысль, что она вдруг может лишиться художника, показалась Лизе ужасной. Это было бы катастрофой, в тысячу раз хуже, чем расставание с каким-то Ником или даже, допустим, увольнение с работы (чего она еще две недели назад боялась больше всего на свете).

Но даже если Женя ее и не бросит – что у них будет дальше? Он живет в Бадене, она – в Новокосине. Он – свободный художник, а она – человек подневольный: начальники, жесткий график, отпуск раз в год и всего на три недели… Женя – один, ни родителей, ни близких родственников, и даже его кот уже пристроен в хорошие руки. А у нее – бабушка и Пират, и их она не доверит даже самым заботливым людям…

Но – и это главное – Женя пока еще и не звал ее с собой, в Австрию, в Баден…

И тут зазвонил телефон. Лиза кинулась к трубке, думая, что ей решил перезвонить с работы Берг. Или, может, это Женька хочет сказать, что он без нее жить не может? И спросить, когда она полетит с ним в Вену?

Однако это был ни тот и ни другой. В телефоне раздался холодный, не терпящий возражений женский голос:

– Елизавета Кузьмина? С вами будет говорить Макеев Владимир Николаевич.

Именно так, в повелительном наклонении. Никакого «не могли бы вы ответить». Будет говорить, и все тут. Похоже, у олигархов секретарши гораздо более наглые твари, чем сами олигархи.

Через секунду в трубке щелкнуло, и быстрый голос нефтяного магната произнес:

– Елизавета? Нам с вами надо встретиться.

– Вас не убили? – попыталась сбить с него спесь неожиданным вопросом Лиза.

– Даже не ранили, – мгновенно парировал он. – Сегодня в семнадцать пятнадцать вас устроит?

– Да что случилось?

– Не по телефону. Давайте увидимся в «Балчуге», в лобби. Там и пообедаем.

Магнат разговаривал таким тоном, что Лиза поняла, что спорить с ним бесполезно. Они условились о встрече.

Странно, но почему-то разговор с олигархом совершенно успокоил ее. Лиза залезла под одеяло, обняла кота и тут же уснула.

ЛИЗА. ВТОРОЙ РАЗ УТРО

Лиза проснулась далеко за полдень. Выпила кофе, приняла ванну, нагладила кофточку, потом еще раз выпила кофе…

Художник не звонил.

Она достала из шкафа юбку, в которой собиралась идти в «Балчуг». Нужно посмотреть, не пристала ли к ней кошачья шерсть (Лиза давно подметила: чем дороже вещь – тем легче к ней липнут Пиратовы волосенки).

Юбка оказалась в идеальном состоянии.

Тогда Лиза проверила, есть ли в загашнике новые колготки и не сточились ли набойки на «представительских» туфлях. Все в порядке: колготки есть, обувка – цела и сверкает глянцем. А Женька так и не звонит. Хотя времени уже три часа дня.

Даже бабушка – она все понимала без слов – и то начала хмуриться. Временами выжидательно поглядывала на телефон. Но аппарат молчал.

Лиза украдкой – чтобы не потерять лица перед бабулей – проверила, есть ли гудок (может, обрыв на линии?).

Телефон работал. Мобильник – тоже. А на часах уже половина четвертого.

«Женя, наверное, устал, – утешала себя Лиза. И оправдывала его: – У него-то вчерашний день был тяжелее, чем у меня. Я только работала, а он встал в несусветную рань, летел, дрался… Наверное, он отсыпается. Хотя мог бы, конечно, и позвонить, узнать, как я себя чувствую после вчерашних злоключений… Ну, значит, не догадался. Стало быть, вечером, как вернусь от Макеева, я ему сама позвоню».

И тут Лиза вспомнила: да ведь у нее даже нет его московского телефона! Ну да, он ей его и не давал! Это она ему сунула визитку со всеми координатами, а Женя оставил только свой номер в Бадене и электронный адрес. Но в Бадене сейчас его точно нет. А писать электронное письмо как-то совсем глупо.

Настроение, еще час назад скакавшее вокруг летних двадцати градусов, сразу скатилось до нуля. А времени – уже четыре, надо срочно подкрашиваться, мчаться в дурацкий «Балчуг», выслушивать магнатские претензии (Лиза почему-то не сомневалась, что разговор с Макеевым гладко не пройдет – богатые уж такие люди, что постоянно пытаются наехать).

Она быстро впрыгнула в отутюженную юбку и красивые туфли, посмотрелась в зеркало… но даже зрелище собственной фигуры в элегантном, с иголочки, наряде удовольствия не доставило.

– Не звонишь – и черт с тобой! – пробурчала Лиза, выходя из квартиры.

Уже когда подъехал лифт, ей показалась, что за дверью разрывается телефон. Как дурочка, метнулась к квартире, прислушалась, убедилась,

что аппарат трезвонит не у них, а у соседей… и расстроилась окончательно.

Послать, что ли, этого Макеева к черту? Вернуться домой, завалиться в постель и вволю наплакаться?

«Нет уж. Сроду я не рыдала из-за мужиков – и сейчас не буду».

Лиза пешком спустилась на первый этаж, отомкнула почтовый ящик: надо взять «Молодежные вести», почитать по дороге. Однако вместе с газетой обнаружился большущий конверт. Адресован Елизавете Кузьминой, а внутри, чувствуется на ощупь, – лист плотной бумаги. Уже предчувствуя что-то хорошее, Лиза нетерпеливо распечатала пакет, вытащила ватманский лист одиннадцатого формата.

В полутьме подъезда на нее смотрела она сама. На листе был ее портрет – написанный легкими движениями карандаша, словно бы второпях… Но она была очень похожа – строгая и красивая. И… Она очень понравилась себе. Никто и никогда еще не писал ее портретов, даже арбатские художники-халтурщики, и увидеть собственное изображение было очень приятно, и выглядела она такой, какой представляла себя в лучшие свои минуты – счастливой и победительной. «Женечка… – тепло подумала она. – Ах ты, Женька…» И вправду: в правом углу отчетливо читалась небрежно-размашистая подпись: «Евг. Боголюбов».

Значит, он даже не ложился. Он все утро рисовал ее. Рисовал по памяти – а потом вызвал курьера экспресс-почты, чтобы ей доставили его произведение. Или он сам приехал, бросил конверт в ящик – и сейчас она выйдет из подъезда, а он – там?

Но нет, когда Лиза вышла из полутемного парадного в яркий весенний день, Женьки на улице не оказалось. И она, слегка разочарованная, снова, теперь при свете дня, вгляделась в свой портрет. Какой он, Женя, все-таки талантливый! И милый! Но что означает это рисованное послание? О чем говорит?

Тут она догадалась перевернуть лист и увидела огромную, каллиграфически выведенную фразу: «ЛИЗА, ПОЕХАЛИ СО МНОЙ В ВЕНУ!»

ЛИЗА. ОБЕД ИЛИ ДОПРОС?

В предбаннике «Балчуга» оказалась машинка для чистки сапог, и Лиза отполировала свои туфли до блеска под недружелюбным взглядом швейцара. Зато в лобби вошла без следа от московской грязцы, чистая и красивая.

Макеев уже ждал, утонув в глубоком кресле, нетерпеливо просматривая газету. Из-за соседнего столика за Лизой напряженно наблюдали два мордоворота-охранника. Макеев оказался джентльменом – отшвырнул газету, привстал навстречу Лизе, пожал ее протянутую руку.

Когда она уселась, подскочил официант, подал меню, спросил, что она будет пить.

– Двойной эспрессо, пожалуйста.

Едва официант отошел, как Макеев тихим голосом проговорил:

– Я не терплю двусмысленных ситуаций. – И принялся рассматривать Лизу глазами-буравчиками. Потом выстрелил вопросом: – Вы давно знакомы с Еленой Головиной?

– С кем?! – Это имя Лиза слышала в первый раз, поэтому неподдельное изумление ей разыгрывать не пришлось.

– Кому пришла в голову эта идея? – вновь выплюнул вопросец олигарх.

– Какая еще идея? – Лиза совершенно не понимала, о чем идет речь.

– Зачем ей понадобилось ваше участие? – прозвучал новый вопрос-наезд, по-прежнему совершенно непонятный.

Официант принес и поставил перед ней кофе.

Лиза сидела дура дурой, поэтому она резко отодвинула от себя чашку и проговорила:

– Значит, так, уважаемый господин Макеев. Я у вас в штате не работаю, и я вам ничего не должна. Потрудитесь объясниться, что происходит, или я сейчас же уйду.

Олигарх опешил. Видимо, немного людей позволяли себе говорить с ним в таком тоне.

– Брось, Елизавета, не обижайся! – тут же дал он задний ход. – Просто сам не до конца понимаю, что происходит, а я этого не терплю.

– Ну, вот и расскажите мне, в чем дело, а не наезжайте.

– Только не надо меня сразу парить, что ты здесь совсем ни при чем. Все равно не поверю.

– Давай, рассказывай!

«Какого черта, – решила Лиза, – он мне, девушке, «тыкает», а я его по имени-отчеству называть буду! Невелика фигура».