– Что ж. Познакомились. Узнали. И что дальше? – прищурился Кривцов.

– Ничего, – пожала она плечами. – Мне будет очень жаль расстаться с Лизой… Но если скажете, я уйду. Хоть сегодня. И ваша дочь ни о чем даже не догадается.

– Как благо-ородно… – саркастически протянул Кривцов. – И как глупо. Городить такой огород неизвестно из-за чего. Просто потому, что так захотелось. Вы о Лизе подумали?..

– А вы о ней много думали? – запальчиво произнесла Мария. – Да ваша дочь, Лиза, – она со мной счастлива была! Узнала впервые в жизни, как это здорово, когда с тобой и играют, и про все беды выслушивают, и на ночь целуют! Я любила ее и люблю! Искренне.

– Да. Искренне делали вид, что любили, – саркастически молвил Макар Миронович. – А сами думали, как бы и вам ко всем Лизиным благам припасть? Тоже в особняке жить, на законных основаниях. Ездить на «Мерседесе». Раскатывать по курортам.

Маша тихо произнесла:

– Я вам уже объяснила, что не имею никаких прав на ваш особняк. Как и на «Мерседесы», и на курорты. Я пришла к вам работать, потому что просто хотела понять вашу жену. И вас… Разобраться кое в чем. Скажите… Вы сами-то знали? Знали, что ваша жена когда-то, очень давно, оставила в роддоме своего ребенка?..

– Знал, – вздохнул Кривцов. – Елена призналась мне… За день до нашей свадьбы. И я понял ее. И – простил. Тогда… Потому что любил ее. Очень любил.

– А кто мой отец – вы тоже знаете? – взволнованно спросила Мария.

– Только со слов Елены. Какой-то мальчик. Которому ребенок был нужен еще меньше, чем ей…

– И вы… то есть нет, не вы, конечно, вам незачем, но ваша жена – она никогда не пыталась меня разыскать? Уже потом, конечно, когда встала на ноги?..

– Вы хотите, чтобы я вас успокоил? Или узнать правду?

– Правду, – выдохнула девушка.

Кривцов отрезал:

– Нет. Никогда. Елене это было не нужно.

– А я пыталась ее найти, – опустила голову Маша.

И подумала: как-то бесславно все заканчивается. И грустно. Лизу, свою избалованную, взбалмошную и уже любимую сестру, она, наверно, больше никогда не увидит. Прав Кривцов, тысячу раз прав: зачем она затеяла все это? Чего добивалась?.. Только к той, давней, горечи – родители ее бросили! – теперь прибавится еще одна. Что где-то в роскошном особняке живет ее сводная сестричка. Маленькая, одинокая и, по большому счету, никому не нужная…

Хотя она наконец Лизу поняла. Ощутила, каково было девчонке, когда ее всю обволакивал цвет. Оглушал, придавливал, слепил. Только по-прежнему непонятно: у нее-то с чего эта напасть? Кривцов вроде настроен мирно.

– Что ж, Мария… – задумчиво произнес Макар Миронович. – Раз у вас нет ко мне никаких претензий – давайте прощаться. Мы сейчас пришвартуемся. Володин вас отвезет куда скажете. Ваши вещи соберут и доставят вам позже.

– Вы… даже не разрешите мне повидаться с Лизой? – пробормотала Маша.

«И ты – ничего мне не предложишь?.. Допустим – собрать пресс-конференцию? Ведь какой может быть пиар, какой шикарный, абсолютно убийственный гвоздь! Гвоздь в крышку гроба Кривцовой. Она не просто бывшая проститутка, мошенница, женщина, которая без стеснения приводит в дом любовников. Все это в нашем обществе проглотят. Но вот мать, которая бросила своего ребенка, осуждаема навсегда. Безоговорочно. Всеми. Неужели ты не воспользуешься этим шансом?.. Не договоришься со мной выступить по ти-ви, в прессе, а лучше – сразу в суде, где будет слушаться ваш бракоразводный процесс?.. Ведь тебе в таком случае точно присудят все. А Елена останется ни с чем. Ну, и я немного заработаю…»

Мария хотела произнести все это вслух, но что-то ее удержало.

А он твердо сказал:

– Прощаться с Лизой бессмысленно и не нужно. И правды ей знать не надо. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Поэтому прежде, чем мы расстанемся, вы должны мне пообещать.

– Что?

– Что сохраните эту историю в тайне.

Вот как!

Маша задумчиво произнесла:

– А я думала, вы другое попросите, чтобы я, наоборот, во всем призналась.

– Зачем мне это? – презрительно хмыкнул он.

– Как зачем? Вы же как раз разводитесь. И про супругу свою… Елену Анатольевну… уже много чего хорошего миру явили… А от самого эффектного отказываетесь. Почему?

– Ты что, совсем дурочка? – Макар внезапно перешел на «ты». – А Лиза? Если она узнает?..

– Ну и что? – пожала плечами Мария. – Про ее мать в газетах уже написали все, что можно… Лиза ничему не удивится. А вам эта информация здорово бы помогла. У Елены Анатольевны не то что дочку отберут, ее родительских прав лишат.

– Нет, – твердо произнес Кривцов. – Мне, конечно, абсолютно плевать на Ленку. Теперь. Но все равно: нет. Как бы Лиза ни относилась к своей матери, она не должна знать такого… о ней. И я прошу вас дать мне слово, что эта история никогда не выплывет на свет.

«А если я его не сдержу? Меня, как Настю, найдут мертвой?..»

Но говорить об этом Кривцову совсем не следовало. Особенно когда они вдвоем на яхте, посреди темного водохранилища… А главное: желтый уже не просто раздражает и слепит. Ей (как и маленькой Лизе тогда, в Анапе) хочется устроить истерику. Топать ногами. А больше всего: бежать отсюда. Бежать побежденной, униженной, какой угодно. Просто исчезнуть – как можно скорее. На любых условиях.

И Мария тихо произнесла:

– Хорошо, Макар Миронович. Я буду молчать.

А желтый цвет полыхнул последней ослепительной вспышкой и внезапно рассеялся.

Часы показывали двадцать минут пятого.

* * *

Володин ждал Машу возле пристани.

Едва она села в машину, спросил:

– Куда тебя отвезти? Домой?

Знает уже, что хозяин ее уволил… Наверно, и когда сюда ее вез, тоже знал. А она-то, наивная, летела будто на крыльях. Свидание предвкушала…

– Нет. Не домой, – покачала головой Мария.

Слишком все неожиданно на нее свалилось. И совсем сейчас не хочется возвращаться в квартиру. Видеть родителей, которые как раз вернулись с работы. Отвечать на их неизбежные вопросы.

Нужно прежде выплеснуть злость.

И она попросила:

– Отвези меня на Преображенку. Там спортивная школа, я покажу…

Тренеру звонить не стала. На месте тот или нет – в любом случае ее пустят. Вряд ли ее забыли. И запасную форму из шкафчика тоже наверняка не выкинули.

На душе было поганей не придумаешь. Как и всегда, когда планы – самые триумфальные, а заканчивается все даже не поражением. Но позорной, без боя, капитуляцией.

Она-то самонадеянно полагала, что ведет с Кривцовым игру! Хороша получилась игра: тот просто выгнал ее, и все.

…И даже бездушная машина Володин, кажется, понял ее состояние. Обычно-то, когда ездили вместе, он только на дорогу смотрел, а сейчас все поглядывает на нее в зеркальце. Сочувственно… Ну, еще бы. Слабых, таких, как она, только и остается, что жалеть.

Мария так и грызла себя всю дорогу. Да еще и дождь пошел – проливной, беспросветный…

Только когда добралась до спортивной школы, переоделась, вошла в светлый зал, настроение наконец улучшилось. Мария безжалостно, будто била по врагу, колотила мешок и уверяла себя: ничего еще не потеряно. Она просто отступила, но совсем не проиграла. И Лизу она не бросит. И Кривцову воздаст по заслугам…

Наносить удары и одновременно продумывать стратегию было невозможно. Но кое-какие идеи, размытый контур плана в голове вырисовывался…

А обдумать все окончательно и принять решение она сможет после тренировки.

* * *

Семь цифр, нажать на вызов… ну, отвечай же, дьявол тебя разбери!

Но телефон Нурлана опять откликнулся длинными, беспросветными гудками.

Кривцов досадливо отшвырнул аппарат.

Что этот адвокатишка себе позволяет?! В самый ответственный для хозяина момент?

Да, полагаться нынче ни на кого нельзя. Даже на самых проверенных и преданных. Сколько ни пестуй их, ни взращивай, ни вытягивай – все равно когда-нибудь подведут. Видно, давно уже забыл Нурланчик, как пришел к нему сопляком, из помощников нотариуса, в костюмчике плохоньком, дрожал, краснел, в глаза взглядывал заискивающе, разговаривал с придыханием… Что ж, придется напомнить этому слизняку, где его место. Еще как напомнить.

Хотя сердце все равно переполнялось тревогой. Эх, зря, зря он положился на адвоката в столь щекотливом, неоднозначном деле… Лучше бы вообще без помощников самому руки испачкать. Противно, конечно, зато и свидетелей нет. Тем более что вся комбинация лично его. От идеи – до блистательного осуществления.

А идея была проста и прозрачна: избавиться от жены. Навсегда. Раздавить ее. Уничтожить.

…Ленку, супругу свою, мать своей дочки, Макар Миронович когда-то любил. Да что там: боготворил. Любую готов был взять, хоть с ребенком чужим, лишь бы свои пальчики целовать иногда позволяла… Наваждение, а не женщина. Яркая, сильная, от одного ее взгляда будто током прошибало, томило, мучило… Но только все эти пожары любовные – они ж вечно пылать не могут. Как Макаревич, кумир его юности, пел: «Ты был не прав, ты все спалил за час, и через час большой огонь угас…»

Вот и любовь его: сама себя спалила. Изнутри. Слишком много душевных сил он потратил, чтобы царевну свою завоевать. И слишком долго – и безнадежно – ждал, что она ответит взаимностью.

Только не дождался. Ленка никогда особенно и не скрывала, что до него лишь снисходит. И живет с ним потому, что он ей нужен. Деньги его нужны, влияние, опыт, связи. И если б только, как многие здесь, на Рублевке, бриллианты из мужа вытягивала да по-тихому с охранниками баловалась – так бы и жили, почти счастливо. Но супружнице ведь другой игрушки захотелось. Собственного бизнеса…

Макар – опять же как в их кругах принято – противиться не стал. И денег дал, и свел с людьми нужными. Думал: развлечется, все профукает, да и найдет себе новую забаву. Но у женушки дело на удивление пошло. Да еще как! В первый свой клуб карточки бесплатно раздавала – только бы пустым не стоял, чтоб люди не смеялись. А теперь у нее целая империя, и она в ней хозяйка! И, конечно, отдалилась, зазналась. У тебя, муженек, собственные дела и собственный бизнес. А клубы – это мое, и только мое.

Кривцов до поры не возражал. Даже удобно: супруга всегда при деле, не докучает. Плюс сама себя обеспечивает. Шубы покупает, на балы из Парижа в Лондон мотается исключительно на собственные средства. А денег у него и своих хватало.

…Но год назад случилось непоправимое. Бизнес Кривцова – любовно взлелеянный, незыблемый – рухнул.

Скучно объяснять, как это случилось. Где недосмотрел, кому недоплатил, где вовремя не взволновался, не учуял в мелкой рыбешке потенциала злобной акулы… Главное итог: в своем преклонном возрасте, с устоявшимися привычками, он вдруг оказался без копейки.

А жена, которую взял сопливой девчонкой, процветает. Когда-то на карманные расходы у него просила, а теперь открывает клуб за клубом, счета здесь, счета там… И ведет себя истинной бизнес-леди. Резкая, грубая, самоуверенная. У такой женщины помощи не попросишь. Ни рубля не даст. Только бровки надменно вскинет да хмыкнет: «Нет уж, Макарушка. Клубы – это мое. А ты, милый друг, сам выкручивайся».

Что ж. Он и решил – выкручиваться.

Не просить у жены – отобрать. Причем отобрать жестко, грубо, чтоб пикнуть не смогла. Но только как это сделать?..

Убивать? Рискованно. Да и что там у Ленки с завещанием – Макар не знал, хотя разведать пытался. В одном не сомневался: супруга – стерва известная. И запросто могла отписать все состояние, допустим, напрямую дочке. И опекуном назначить вовсе не его…

Вот и оставалось ему единственное: Ленку – уничтожить. Но не физически. А через суд, чтобы развод и раздел имущества. Хотя бы все пополам, как по закону положено. А при удачном стечении обстоятельств – ему и побольше, чем половина, достанется. Главное – судебный процесс грамотно провести. Выставить себя ангелом. А жену очернить.

Верный адвокат его, Нурланчик, во всяких судебных дрязгах дока. А Ленка хоть в бизнесе и изворотлива, но сутяжничать не умеет. К тому же материала на супружницу у него за годы жизни накопилось немало. Просто так собирал, на всякий случай… Вот теперь и пригодится.

У Кривцова вообще позиция была: информация – это все. На каждого из сотрудников имелось подробное досье. И секреты в них самые сокровенные, чтоб, случись что, в самое сердце без пощады ударить…

Взять хотя бы няньку прежнюю, Анастасию. На работу он ее взял пять лет назад и, конечно, затребовал от агентства по персоналу полную по ней информацию. Картинку ему предоставили благостную: и институт окончила, и всякие курсы, и языки иностранные знает, и дочку собственную растит, красавицу-умницу (фотография ребенка прилагалась)…

Документы Настины никаких подозрений у Кривцова не вызвали. А вот она сама… Какое-то время все нормально шло: ну, няня и няня. Исполнительная, пугливая, не шибко умная – как и все из прислуги… Насторожился Макар Миронович в первый раз, когда ему случайно Настина записка на глаза попала. Для поварихи она написала: мы, мол, с Лизочкой гулять ушли, а на обед девочка просила бульон с профитролями, пожалуйста, приготовьте. Тексту две строчки, но ошибок – десяток. А запятой – вообще ни единой. Понятно, конечно, что в институте училась всего-то в педагогическом, да еще и во Львове, и записку свою ваяла второпях – но все равно странно, что настолько безграмотно… Пятиклассник – и то лучше напишет.

Кривцов тогда удивился. Но ничего никому не сказал. Стал дальше наблюдать. И постепенно выяснил: иностранные языки, которыми няня в своем резюме хвасталась, для нее тоже темный лес. Когда за границу вместе выехали – она еле-еле, с помощью разговорника, простейшие фразы строила… Да и методики педагогические, которыми якобы владеет, тоже полная фикция. Знала бы, как с детьми обращаться, – с Лизочкой бы куда лучше ладила. А то ведь ни одеть не может девчонку без скандала, ни уговорить, чтобы та кашу съела…

Совсем интересно выходило. И, по идее, няньку такую надо в шею гнать, а агентству по персоналу – выставлять претензию. Однако Макар решил: чего сплеча-то рубить? Дочка еще маленькая, иностранные языки ей пока без надобности. И что няня с ошибками пишет – ребенку тоже все равно. А сиделка из Насти неплохая: Лизочка всегда и чистенькая, и играет с ней няня старательно, не халтурит… И вообще: выгнать всегда успеем. Будет куда полезнее нянину тайну разгадать, да и использовать, когда вдруг понадобится.

Макар Миронович теперь не упускал возможности поболтать с Настей. Расспросить ее об украинском житье-бытье. Каково нынче живется в суверенной? Чем народ дышит? И о личном всегда вопросы задавал. Живы ли родители? В каком классе учится дочка? Сколько гривен в месяц составляет квартплата?

Невинные, казалось бы, вопросы, но няня, он чувствовал, каждый раз напрягается. И хотя отвечает вроде складно, но взгляд все время испуганный. Будто проколоться боится. Хотя другие из обслуги, тоже украинцы, только радуются, когда хозяин с ними «за жизнь» беседует. И разливаться про свою вильну страну готовы часами, пока не заткнешь. А эту даже самые простые вопросы в тупик ставят. Например, сколько на Украине стоит в городском автобусе прокатиться. Будто и не ездит туда каждые три месяца на побывку…

Можно, конечно, было поручить Настю тому же шефу охраны, Володину. Или потребовать от «Идеальной няни», чтоб провели более тщательную проверку. Однако Кривцову нравилось разгадывать подобные, отнюдь не вселенского масштаба, загадки самостоятельно. Во-первых, просто смотреть занятно, как несчастная нянька в собственной лжи все больше запутывается. Во-вторых, тайна тем дороже, чем меньше народу в нее посвящено. Да и тренировка опять же: научишься козни маленьких людей раскрывать – сильные мира сего тоже понятнее станут…

Вот и прижал он в один прекрасный день Настену окончательно. Та как раз из очередного отпуска вернулась. Начала, как всегда, неуверенно разливаться, что дочка уже совсем взрослая и такая хозяюшка, помогала маме обои в квартире переклеивать. А Кривцов няню к ногтю. Какая, мол, дочка, какие обои – если ты в отпуск ездила не на Украину, а в Ессентуки? (Билеты сам в Настиной сумочке нашел, не побрезговал. А заодно и паспорт проверил: из него следовало, что за последние четыре года няня ни разу на Украине не была.)

Ну, Настька, конечно, расплакалась. И сквозь рыдания поведала Кривцову свою скорбную повесть. Что зовут ее на самом деле по-другому и вляпалась она, по своей глупости, по самую маковку в паршивую историю и уже сколько лет вынуждена по чужим документам жить… Но это все не со зла, просто подставили ее… А Лизочку, дочку его, она искренне, по-матерински любит, не чета иным дипломированным, с иностранными языками няням…

Макар Миронович, разумеется, возмутился. И сначала решил Настену вышвырнуть с волчьим билетом, а Позднякову прищучить, чтоб та ему неустойку выплатила. За то, что ввела в его семью откровенную мошенницу. Уже было рот открыл, чтоб велеть Анастасии собирать вещички и убираться вон. Но потом вдруг его осенило: а зачем?.. Не лучше ли все оставить как есть?.. А няню использовать? Ведь если он сделает вид, что простил ее, и оставит в своей семье, отказать она ему не сможет! Ни в чем! Что угодно проси! Тем более что есть, о чем попросить. Очень даже есть.

И в голове его быстро родился план. Что именно Настя станет главным козырем в его разводе. Пусть расскажет с красочными примерами, какая гадина его жена. Как та обижает дочь, ввела в дом любовников – текст заявления для няньки он продумает…

Настя, конечно же, заверила хозяина, что сделает все, что тот ей велит. Речь, что он написал для нее, она выучила назубок, перед камерой выступила блестяще – припечатала его супругу по всем статьям… И заверила хозяина, что и на суде, под присягой, все обвинения повторит: «Я ж перед вами кругом виновата, все, что прикажете, сделаю… Только не выгоняйте!»

Макар Миронович благосклонно кивнул. Но про себя решил: глаз с хитрюги Анастасии спускать нельзя. Слишком много та знает…

И камера видеонаблюдения засекла: Настя поздним вечером подошла к его жене… Слов было почти не разобрать, однако кое-что Кривцов расслышал: Настя жаловалась хозяйке, что у нее большие проблемы. И просила у Елены денег. Много. А взамен обещала поведать некую тайну…

Счастье, что Елена была уставшая и от няньки просто отмахнулась. Рявкнула что-то вроде: «Я деньги зарабатываю – не печатаю. А на проблемы твои мне плевать».

Макар Миронович мгновенно принял решение переходить к резервному плану и от Насти избавляться. Немедленно. Тем более что и канва, как это сделать, у него уже сложилась… Резервный план он на всякий случай составил.

«Убьет» няньку один из его охранников. Костя Климов.

Благо на Костю у Кривцова тоже информация имелась. Что приключилась у парня еще в школе любовь с одноклассницей. Эффектная, словно в кино – стихи друг другу посвящали, дня в разлуке прожить не могли. А однажды девушку нашли мертвой. У нее были перерезаны вены. Наискосок – от внешней стороны ладони до внутренней части локтя. А на ноже, который валялся рядом, оказались отпечатки Костиных пальцев.

…Парня всерьез подозревали в убийстве. Однако тому удалось оправдаться: подружка, мол, давно о красивом самоубийстве поговаривала… а что отпечатки на ноже его – так схватил неосознанно…

Однако, если няня в доме, где нынче служит охранник Климов, будет убита точно таким же способом, вопросов, кто убийца, у следствия не возникнет. Особенно если самого подозреваемого допросить не удастся – замучили того угрызения совести, с собой покончил…

Оставалась единственная задача: найти человека, кто сможет исполнить – за Костика! – эту роль.

Ну а такого, решил Кривцов, ему найдет верный адвокат. Нурлан.

Тот, правда, план хозяина не одобрил. И вообще кобениться пытался. Зачем, мол, убивать няньку, если кассета уже записана? Ну и пусть та все его жене расскажет – поздно, признание-то уже есть!

Однако Макар Миронович его и слушать не стал, сразу голос повысил: мол, приказ есть, изволь выполнять.

И Нурланчик все сделал – как ему велели.

Только в последние дни хмурый ходил. А сейчас вообще трубку не снимает.

Кривцов вышел на палубу. Вдохнул сырой осенний воздух. Вокруг расстилалось водохранилище. Совсем стемнело. Давно пора возвращаться в яхт-клуб.

Макар Миронович в очередной безнадежной попытке набрал знакомый номер. Гудки, гудки…

– Нурик, черт, где тебя носит?! – раздраженно пробормотал он.

А через секунду яхта содрогнулась от страшного удара.

* * *

После часа изнурительной борьбы с мешком Маша совершенно успокоилась. Приняла душ, кое-как высушила под маломощным феном в раздевалке волосы. Взглянула на часы: только девять. Родители ужинать сели… А ей, хоть и соскучилась она по ним ужасно, по-прежнему совсем не хочется присоединяться к семейной трапезе. Лучше пройтись. Спокойно отдышаться, прийти в себя. Еще раз все обдумать. Тем более что и дождь кончился, и фонари на городских улицах светят празднично – не то что в поместье Кривцова с его одиноким прожектором. Соскучилась она по Москве, по ее шуму, по толчее…

Маша с наслаждением вышла в холодный осенний вечер. По контрасту ли с подмосковными ветрами или просто после нагрузки ей показалось: на улице совсем тепло. Гуляй да размышляй. Вот и побрела медленно в сторону дома, четыре с хвостиком километра.

И занимал ее мысли опять Кривцов. Один и исключительно он. Заботливый отец. Удачливый бизнесмен. Лояльный к своим преданным вассалам – и безжалостный к тем, кто ему неугоден.

И разрозненные кусочки мозаики, подобранные случайно, без всякой системы, сами собою собирались в логичную, стройную картину.

Она теперь точно знала, кто убил и няню Анастасию, и охранника Костю.

Но единственная беда: никаких доказательств у нее не было.

* * *

Маша пришла домой в одиннадцать вечера.

Родители ложились спать. Она заглянула в их комнату, улыбнулась, расцеловала, протараторила:

– Мам, пап, я вернулась! Все нормально, только устала дико. Пойду лягу. Завтра поговорим, ладно?..

С удовольствием плюхнулась в собственную постель, забилась под одеяло. И почти мгновенно провалилась в сон.

А проснулась от того, что дико болело горло. В голове – словно молоточки стучат. И по телу пробегает то волна жара, то ледяной холод.

Маша с трудом приподнялась в кровати. Блин, этого и следовало ожидать. Сначала на яхте промерзла, потом, после тренировки и душа, распаренная бродила по городу. Вот и догулялась. Температура явно за тридцать восемь. Прямо скажем: некстати.

И еще пить очень хочется, а идти на кухню за водой нет сил.

Всегда с вечера оставляла на тумбочке бутылку с минералкой, но вчера, конечно, забыла.

Однако питье у кровати оказалось – целый термос. И апельсин, заботливо нарезанный на дольки и укрытый целлофаном. И аспирин… А еще мамина записка:

Машенька! Я утром заглянула к тебе и поняла, что ты заболела. В термосе чай с лимоном и медом, на тумбочке градусник и телефон. Сразу, как проснешься, обязательно измерь температуру и вызови врача. Целую, мама.

Маша благодарно улыбнулась. Открыла термос, пока чай остывал, жадно набросилась на прохладный, освежающий апельсин. Какого ж черта она все это затеяла?! Зачем ей вообще было нужно искать биологическую мать? Причинять боль пусть приемным, но таким замечательным родителям?! Ведь только они ее и любят. По-настоящему любят…

Мысли путались – у нее действительно был жар.

Маша отхлебнула чая, устало откинулась на подушки.

И в этот миг зазвонил телефон. Родители, кто-то из них. Волнуются. Хотят спросить, как она себя чувствует.

– Да… – прохрипела в трубку Маша.

Но, вместо маминого родного, услышала веселый голос подружки. Миленка. Ох, до чего же некстати…

– Машка, ты дома?! Ну, наконец-то! А то мобильник у тебя не отвечает, я совсем с ума схожу!..

– Милен, извини, – пробормотала Мария. – Я заболела, говорить вообще не могу, горло дерет.

Однако ни слова сочувствия в ответ – Миленка лишь затараторила еще громче:

– Слушай, мне твоя мама сказала: ты у Кривцовых няней работаешь? Это что, правда?..

– Уже не работаю, – Маша изо всех сил старалась не сглотнуть, но не вышло, и горло опять обдало волной боли.

– Но работала? – продолжала пытать подруга.

– Да.

– И вчера тоже работала?..

Мария насторожилась.

– Тоже. А что?

– И про Кривцова знаешь?! – триумфально выкрикнула подруга.

– А что с ним?..

– Так нету больше Кривцова! Погиб!

– Как погиб? – растерянно пробормотала Маша.

– На яхте своей взорвался! Взрывное устройство мощнейшее!

Голова совсем пошла кругом.

А Миленка продолжала верещать:

– Слушай, болеешь ты, не болеешь – я к тебе приеду! Прямо сейчас. Будешь мне рассказывать. Все – про него и про его семейку! А то ж отписываться надо, тема ведь моя!

– Подожди, Милен, – Маша тщетно пыталась собраться с мыслями.

И в этот момент услышала, как звонят в дверь. Требовательно. Так звонит тот, кто имеет на это право.

В голове сразу же выстроилась цепочка. Вчерашний день. Яхта. Кривцов – и она. А потом взрыв…

Похоже, ей не придется идти в милицию – за нею уже пришли.

Не открывать?

А звонок разливается все увереннее и громче.

– Извини, Милена, мне надо дверь открыть, – твердо произнесла Мария.

Нажала на «отбой».

Встала с постели, накинула халат. Скрываться и прятаться бессмысленно. Ее все равно достанут. И лучше уж сразу все рассказать. Но поверят ли ей, что она не ведала ни о каком взрывном устройстве?.. И на яхту явилась с одной крошечной дамской сумочкой? Туда одна губная помада с расческой и помещались. Только подтвердит ли это Володин?!

Маша тяжело прошлепала к двери. Распахнула ее. И сделала шаг назад.

Потому что на пороге стояла Елена Анатольевна Кривцова.

Одна.

* * *

…Они стояли в коридоре, перед большим зеркалом. Самые близкие друг другу люди. Мать и дочь. Одна – в халате, с распухшим носом, неприбранными волосами. И вторая – безупречно одетая и причесанная, с холодным, тщательно выхоленным лицом. Первой из них было двадцать пять. Второй – сорок три. И виделись они (за вычетом мимолетных встреч в особняке) второй раз в жизни.

В коридоре горела единственная тусклая лампочка, и в полусумраке казалось, что они не похожи. Никаких фамильных черт. Похожих носов или разреза глаз. Объединял женщин лишь одинаково решительный взгляд. И упрямо поджатые губы.

«Мама… – пронеслось у Марии. – И это – моя мать?!»

Елена Анатольевна тоже смотрела на нее, будто не веря.

«Неужели она сейчас скажет что-нибудь, как из сериала: дорогая моя доченька, наконец я тебя нашла! Тогда я просто рассмеюсь…»

Однако Кривцова лишь сухо произнесла:

– Я могу войти?

– Да. Чувствуйте себя как дома, – усмехнулась Мария.

Елена Анатольевна вдруг произнесла совсем неожиданное:

– Мария, скажите, в ваших документах на удочерение, конечно, есть медицинское заключение?

– Что-что?

– Заключение о состоянии вашего здоровья, – терпеливо повторила Кривцова. – Оно обязательно должно предоставляться в суд…

– Что-то такое было, – вспомнила Маша. – Но зачем вам?

– Я могу на него взглянуть? – требовательно произнесла Елена Анатольевна.

– Да, пожалуйста, – пожала плечами девушка.

Дерматиновую папку с документами больше не прятали – она лежала в серванте. Вместе с загранпаспортами и гарантийными талонами на домашнюю технику.

Маша быстро пролистала бумаги. Нашла нужную. Протянула Кривцовой.

Та пробежала глазами короткий, в два абзаца, текст. Задумчиво процитировала:

– Диагноз – практически здорова…

Вернула документ Марии.

Ее глаза мстительно сверкнули.

И она с удовольствием произнесла:

– Значит, есть бог на свете.

А потом улыбнулась:

– В этом доме мне дадут чаю? Я хочу тебе кое-что рассказать.

* * *

…Молодость, красота и свобода. Что еще надо в жизни? Мамаша, правда, про ум вещает, но кто б квакал! Сама-то свою жизнь построила курам на смех. Сначала папаню, алкаша и дебошира, терпела. Что ни творил, сносила покорно, словно овца. Только голову руками прикрывает да умоляет: «Пожалуйста, не надо!» И дочку все наставляла: «Не зли его, Леночка!»

Хотя Ленка уже лет в семь поняла: алкаши – те трусливые. Слабого и убить могут, а сильных – боятся. Ей-то самой с отцом, бугаем, драться бесполезно, но однажды, когда он бушевать начал, она в милицию побежала – отделение у них в соседнем доме располагалось. Ну, менты и пожалели заплаканную девчушку с фингалом под глазом, приехали разбираться. И папашка мигом скис. Только что грозил, орел орлом, мебель крушил, а у ментов – чуть не в ногах валялся. А мать, ослица, потом еще и ругалась на дочку, что сор из избы выносит.

В общем, у самой ума ноль. Когда сгинул наконец папаня – нет бы свободе порадоваться! – мигом нового мужика в дом привела. А тот, хоть и непьющий, еще хлеще оказался. Иеговист или еще какой-то там хрен. Посты, молитвы, одеваться мать заставлял в одну черноту, волосы под платок прятать. А уж развлечься, с подружками винца выпить – и думать не смей, даже телевизор в комиссионку сдал.

Отчим Ленку тоже построить пытался – чтоб глаза долу, вечерами дома сидела и слушалась его беспрекословно. Но того обломать оказалось куда легче, чем родного папашу, к тому же она и постарше стала, и поумней. Даже ментов вызывать не пришлось: просто пожаловалась мамане, что иеговист к ней в комнату заявился, когда спала. И ручонки свои шаловливые под рубашку ночную запускал.

Правдоподобно вышло, мать муженька своего вообще чуть не выгнала. Кричала, что он предатель и извращенец. Потом, правда, помирились – продолжали вместе молиться да пустую пшенку по три раза на дню поедать. Но Ленку иеговист теперь за километр обходил и расцветал просто, когда она из дома исчезала.

А исчезала девочка часто: чего в родной духоте сидеть? Квартирка у них маленькая, все окна на восток, никаких, естественно, кондиционеров, и пекло почти всегда жуткое. Жили-то в Сочи.

Город свой Ленка любила – всегда, с самого детства. В других и не бывала, правда, но по телику видела: в той же Москве из деревьев одни чахлые липы с березками, и дожди вечные, холод, и купаться все ездят один месяц в году на какие-то чахлые прудики. А у них – кипарисы! Эвкалипты! Пальмы! Солнце почти всегда. Море. И нарядно как: на Курортном бульваре кругом кафешки, кинотеатры, парки… А вкусностей сколько: и кукурузу молодую продают, и чурчхелу, и сахарную вату, и соки из апельсинов прямо при тебе давят, стаканчик – всего десять копеек.

Нужно совсем глупенькой быть, чтоб жить в таком городе и в свободное время дома торчать, вышивать, там, или с книжечкой.

Впрочем, в школе тоже было довольно скучно, но ее Ленка как-то терпела. А отдушиной у нее была секция плавания, которую девочка по-настоящему обожала.

В спорт она попала случайно. Других-то ребят мамы за ручку привели, да еще и дрожали, пока просмотр шел: возьмут? Не возьмут? А Лена, когда возле дома бассейн отгрохали, сама туда заглянула. Любопытно же: снаружи как дворец смотрится, весь мрамором и плиткой отделан. А внутри, интересно, как? Боялась, правда, что вахтер не пустит, но тот только спросил: «Ты на просмотр?»

Ленка кивнула. Ну, дедуля ей и объяснил, где отбор в секцию проходит. Пока, по приказу тренера, нагибались да приседали – получалось у нее не ловчее остальных. А когда на дорожку пустили (купальник Ленка у какой-то девочки выпросила, у той запасной оказался), она сразу вперед вырвалась. Хоть и по-собачьи плавала (правильно-то кто научит?), зато быстро. Потому что в море купалась безо всякого надзора с девяти лет и заканчивала сезон только в конце октября, когда шторма начинались.

Вот и взяли ее. И даже очень быстро в перспективные записали. За технику, правда, всегда ругали, зато Ленке, в отличие от остальных, домашних девчонок, спортивной злости было не занимать. Тренер даже специально ее перед соревнованиями накручивал. Улыбнется презрительно, скажет: «Да ты последней придешь, слабачка!» – и у нее в кровь сразу гнев выделялся. А по-научному – адреналин.

Чтобы совсем в большой спорт и в сборную страны попасть, об этом речи, конечно, не шло – слишком поздно она начала тренироваться. Но за город, а потом и за край – выступала. И даже за границу несколько раз ездила, в Болгарию и в Чехословакию. Жизни чужеземной особо не повидала – только и возили, что из гостиницы в бассейн да обратно. Но даже из окна автобуса было видно: жизнь заграничная еще и поярче, чем у них в Сочи. На каждом углу кафешка, и дискотек полно, и в магазинах всякой красоты завались.

А у Ленки к красивой одежде всегда слабость была. По контрасту, наверно, с маменькой, которая с годами совсем на своей секте помешалась. Единственное черное платье могла весь год носить. И дочке если и покупала что, так самое убогое.

Вот Лена и начала потихоньку, лет с шестнадцати, о себе самостоятельно заботиться. Благо внешностью Всевышний ее не обделил, и фигурка что надо, и подать себя умела. Совсем уж вниз, чтоб в проститутки, не рисковала: мигом поставят на учет и из секции выгонят. Но поклонников себе выбирала, чтоб обязательно с какими-никакими деньгами и щедрый.

А таких в их городе – выше крыши, особенно в летний сезон. Только в бар загляни… И на симпатичных восемнадцатилетних девчонок (Ленка всегда врала, что уже совершеннолетняя) мигом стойку делают.

Немного рискованно, правда: можно и на бандита нарваться. И на мента переодетого, кто нравственность юных горожанок блюдет. А иногда, девчонки болтали, и вовсе сумасшедшие попадались, по-научному – маньяки. Но только интуиция у нее была с детства развита. И людей Ленка чувствовала. Потому всегда выбирала себе удачно: чтоб мажорчик какой-нибудь. Или инженеришка, что тринадцатую зарплату заначил и от жены в Сочи выбрался, чтоб красиво сбережения прокутить. Старые перцы тоже иногда ничего попадались. Многого им не надо, а денежкой сыплют щедро.

Бывали, конечно, и проблемы: один раз под облаву попала. В другой раз – замели, когда двадцать долларов пыталась продать, подарок очередного кавалера. Что поделаешь: за все платить приходится, и за красивую жизнь тоже. Выкрутилась – и слава богу.

Иногда только задумывалась: и как это другие девчонки влюбляться умудряются? Ночами не спят, мечтают, стишки любовные пишут? У нее ничего подобного ни разу и близко не случалось. Одни мужики нравились меньше, другие больше, но чтоб голову потерять – этого она вообще не понимала. Хотя в нее саму влюблялись. Многие. И самым настырным Макарка Кривцов оказался.

…С Макаркой они познакомились необычно – на диком пляже. Лена туда часто ходила поздней осенью, когда курортники разъезжались: чтоб безо всяких спортивных результатов поплавать вволю, да еще и купальником себя не обременять. Славное местечко – от города два шага, но народу никого. Потому что дно гадкое, на берегу – сплошной мусор да острые валуны. Но вода чистая.

Она рассекала морскую гладь своим красивым кролем, улыбалась вялому осеннему солнышку, когда вдруг увидела: совсем далеко, от берега метрах в пятистах, что-то черное колышется. По виду дельфин дохлый, а может, даже и утопленник. Ленке любопытно стало – она и поплыла. И минут через десять услышала: посторонний предмет еще и какие-то звуки издает, вроде как скулит или плачет. Ну, ей совсем интересно показалось. Прибавила ходу и очень скоро увидела: мужик. Худенький такой, хилый, физиономия бледная. Держится за матрас надувной – тот сдулся наполовину, только подушка осталась. И бормочет потерянно: «Черт… черт…»

Увидел Ленку – остолбенел. Заткнулся.

А она подплыла совсем уж близко, кричит:

– Эй, мужик, ты чего?

Ну, тот и выложил прерывающимся голосом, что его течением унесло. Матрас сдулся. А плавает он не так чтобы очень… И спасателей, как назло, не видно.

– Какие тебе на диком пляже спасатели? – хмыкнула девушка.

Подхватила матрас и велела несчастному вцепиться, коли силы еще остались, в плавсредство.

– И ногами подгребай, а то не дотащу.

Запыхалась, раскраснелась, сердце колотилась как бешеное, но приволокла-таки несостоявшегося утопленника к берегу. А мужичонка, хотя только что умирал, едва увидел, как она, обнаженная, из воды выходит, мигом воспрянул. Чуть глазами не съел и загорелую попку, и стройные ноги. Но руки распускать не решился, только телефончик потребовал. Чтоб, как сказал, отблагодарить.

Телефона своего Ленка никому не давала (все равно ее дома почти не бывает, да и не нужно, чтоб очередной поклонник на мамашу с отчимом нарвался), но встретиться с ним согласилась. С удовольствием сходила в ресторан, съела шашлык, выпила немного красненького, послушала, как хилый Макарка себя, драгоценного, нахваливает.

Большой шишкой ее дохляк оказался, если не врал. Говорил, что из самой Москвы и работает, ни много ни мало, в ЦК ВЛКСМ.

Впечатляет, конечно. И карьеру комсомольцы делают мощную, все говорят. Только Ленка всех этих идеологических работников терпеть ненавидела. Лживые они насквозь. С трибун про коммунизм вещают и про «лучше будем работать – лучше станем жить», только по рожам ведь видно: ни одному слову не верят из того, что говорят. И про равные возможности ерунда. Все знают: партийные функционеры в обычный магазин даже не заглянут – в распределителях отовариваются. И ездят не с народом, не в трамваях – у каждого служебная «Волга».

Потому и мысли не возникло, чтобы его охомутать. Самой в спецраспределителе продукты покупать, конечно, хорошо, но спать с таким слизнем ей совсем не хотелось. Тем более что Лене всегда спортивные ребята нравились, мускулистые. А этот – натуральный доходяга.

Посылать Макарку тоже не стала – пригодится. Но давать ему – не дала. И денег с подарками не брала, принципиально. Потому что любовь не любовь – а хоть сколько-то мужик нравиться должен. Макарка же одно чувство брезгливости вызывал.

Но тот, нет бы прочухать, что ничего ему не светит, да отвалить, прицепился к ней накрепко. Каждый раз, как в Сочи приезжать собирался, обязательно ей, своей спасительнице, телеграммку отбивал. Свидание назначал. Сувенирчики привозил. Обнимать пытался. Разливался: до чего она молода и прекрасна. А Ленка твердо на своем стояла: нет, и все. И наврала даже, что мужчины у нее и не было еще. А тот и поверил, наивный. Или не поверил, просто отложил свои постельные атаки.

А под Новый год, в десятом, выпускном, классе у Ленки настоящая любовь случилась. Как-то совсем неожиданно подобралась, незаметно… И нашла она ее совсем не в баре, не среди подвыпивших и галантных курортников. Возвращались после тренировки с Мишаней, давним приятелем, болтали о том о сем, что тренер – зануда и химия – самая ужасная наука в мире. А уже у дома остановились, и вдруг какое-то волшебство, по-другому не скажешь, случилось. Ленка взглянула в светлые, жаркие глаза Мишки и неожиданно поняла: Он! Почему вдруг сейчас? Свет от фонаря по-особому упал? Или виной всему снег был – а он в Сочи выпадал редко, от силы раз в три года?

Но пошло с Мишкой у них все серьезно. Цветы. Стихи. Разговоры о будущем. Ну, и близкие отношения, конечно.

А в апреле Ленка узнала: она ждет ребенка.

Срок, к счастью, оказался совсем небольшой, и врачиха попалась нормальная: моралей не читала, родителей вызвать не грозилась. Раз, сказала, тебе уже семнадцать, можно без их согласия. И сразу выписала направление в больницу. Лена сначала и Мишке ничего говорить не хотела, а то ж мужик, если нормальный, всегда расстраивается, себя винить начинает, что недосмотрел. Но друг сердечный чутким оказался. Только встретились вечером накануне операции, сразу пристал: почему грустная? Чего не смеешься?..

Ну, Лена и ляпнула сдуру, что ей завтра аборт делать и она боится: вдруг врач попадется злобный? И наркоза, даже за деньги, не даст?..

Что тут началось! Мишка, даром что сам парень семнадцатилетний, ее едва не растерзал. Аборт? Да как ты смеешь? Да ты с ума сошла?.. С какой стати?.. Мы ж оба почти совершеннолетние. А когда родишь – тебе и вовсе восемнадцать будет. Сразу поженимся, и я ребенку свою фамилию дам.

– Да ты что, Мишка?! – возмущалась Елена. – Какой может быть ребенок? У тебя – ни кола ни двора, с мамой в «однушке» живешь, ни работы, ничего. А мои вообще уж взбесятся!

Мишаня тут же оборвал свои пылкие речи. Замолчал. Взглянул на нее грустно-грустно. И сказал:

– Да, сейчас будет сложно. Зато представь. Ему или ей – семнадцать лет. А нам – только по тридцать пять. Совсем еще молодые, а ребенок уже взрослый. Вот тогда и нагуляемся! С чувством выполненного долга!

– Ага, – хмыкнула Ленка. – Только я в эти тридцать пять уже буду измученной, жирной коровой. Да и ты все проклинать будешь, что молодость за пеленками провел…

И Мишка больше не спорил.

Спросил сухо:

– Тебе завтра во сколько?

– В восемь, сказали.

– Я зайду за тобой. Провожу.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Давай тогда к семи, чтоб точно успеть.

…Долго потом уснуть не могла. Выползала на кухню, пила воду. Подходила к окну, смотрела на звезды. О ребенке, непонятном существе у нее внутри, и не думала. Что о нем думать – досадная случайность, и завтра врачи все исправят. А вот Мишкина улыбка перед глазами все время всплывала. Вспоминала его светлые, внимательные глаза. Его руки, бережно бегущие по ее телу…

Уснула в итоге совсем под утро. И разбудили ее возбужденные голоса – доносились они с кухни. Ленка взглянула на часы: дьявол, девять! Она проспала! Пулей выскочила из постели. Может, еще не все потеряно? И ее примут?

Как была, в ночной рубашке, ринулась на кухню – отчима она не стеснялась. И в изумлении застыла на пороге. Бог мой! Откуда здесь взялся Мишка? И почему он в костюме? А у мамы слезы на глазах?..

– Доброе утро, – растерянно пробормотала Елена.

– Привет, – спокойно откликнулся Мишка. Деловито велел: – Надевай халат, будем пить кофе.

А мама руками всплеснула:

– Да какое ей сейчас кофе?.. Нельзя же, Мишенька, ты разве не знаешь?

Лена пораженно уставилась на мать.

Отчим скрипнул зубами и отвернулся к стене.

А Михаил виновато произнес:

– Извини, Леночка, что опередил. Ты, наверно, сама хотела маме сказать. Про внука.

– Ты что? – взорвалась она. – Обалдел?!

– Как ты разговариваешь с будущим мужем? – усмехнулся парень. И лукаво добавил: – А мы с твоими родителями как раз обсуждали, когда устраивать свадьбу. И где.

Лена бессильно опустилась на табуретку. Ну, Мишка! Ну, дает! А еще говорят, что парни, только заикнись им о ребенке, сразу в кусты, и хорошо, если деньжат на прощанье подкинут…

Ну не отвечать же отказом!

Тем более что и Мишка – парень просто обалденный. Пусть бедный, но все равно не сравнить ни с одним из ее прежних кавалеров.

…Со свадьбой решили подождать до июля – окончить нормально школу и тогда праздновать. Лена и радовалась, с одной стороны что за такого замечательного человека замуж пойдет, но и переживала тоже. Мишка, конечно, супер и от одного взгляда на него у нее сердце до сих пор замирает, но только как они жить-то будут? Ни профессии у обоих, ни денег, ни квартиры. Да еще и ребенок появится. Орать будет, писаться, капризничать. И фигуре конец придет, хотя Мишка и уверяет, что ей, спортсменке, восстановить прежнюю форму будет легче легкого.

Да и прежней жизни, яркой и беззаботной, было немного жаль. Это ж когда она теперь выберется в бар? Когда сможет позволить себе обновку?.. Услышит комплимент, наконец?.. Скоро ведь совсем растолстеет. Отечет. На лице пигментные пятна выступят, как у всех беременных… Спасибо, если кто пожалеет, в автобусе место уступит. Но восхищаться ею теперь станут не скоро. Или вообще уже никогда не будут. Потому что за девчонками, юными, длинноногими и веселыми, мужики бегают охотно. А вот мамаши, даже молодые, их совсем не интересуют…

Да и теперь, пока беременности еще не видно, впрок не нагуляешься. Мишка от нее ни на шаг не отходит – волнуется, бережет… Все кругом восхищаются, конечно, что совсем молодой мальчик таким серьезным и ответственным оказался, но ей-то до чего это надоело! Вечные Мишанины тревоги: не простудись, не оступись, не прыгай – вдруг маленькому навредишь?! И никакого, конечно, больше пива, и никакой сигареты… Жених даже просто в кафе покушать да на людей посмотреть ее водить перестал. Потому что, говорит, им теперь экономить надо, откладывать деньги к моменту, когда ребенок родится. Да и накурено в кафешках, дымно – беременным туда нельзя…

В общем, будь она уродиной какой-нибудь, лет за тридцать, наверно, только бы радовалась такой заботе. Но пока что новое состояние невесты, да еще и беременной, Лену изрядно раздражало.

И когда в начале июня пришла очередная телеграмма от Макарки, ее столичного поклонника, девушка впервые этому обрадовалась. Хоть в свет вырваться! В ресторанчике посидеть! Комплименты послушать – их бесцветный Макар всегда расточал щедро…

Наврала бдительному Мишане, что тетку проведать идет, а сама принарядилась и на встречу с московским гостем отправилась. Ох, до чего хорошо: уже забытый, беспечный, ресторанный шум! Влюбленные глаза поклонника! Огромный букет цветов!..

Лена даже раскисла. Обычно-то с Макаром она разговаривала резко, насмешливо (чтоб ненароком надежды не подать), а сегодня, будто благодарная девочка, опустила глаза. Пробормотала:

– Спасибо тебе… Ты – замечательный!

И тот совсем уж воспрянул: шампанское, осетрина, песню немедленно заказал – для самой красивой в мире девушки.

Лена плыла в его объятиях и глотала слезы. Что же за невезение! Ведь все, кто сейчас в ресторане, смогут прийти сюда и завтра, и через неделю, и всегда. И только ей сидеть взаперти в квартире. Есть отвратительную, но полезную ряженку. И с каждым днем все больше толстеть и дурнеть.

Даже Макар (а он себя, драгоценного, любил куда больше, чем самых прекрасных в мире девушек) почувствовал, что его спутницу что-то беспокоит. И, едва танец закончился, сразу спросил:

– У тебя что-то случилось?