«Потому что тот, кто не знает своей истории, не имеет будущего», — ответил я поучительно.
«А если у тебя её просто нет, — не отставала она. — Если ты сама — есть, а истории — не было?»
«Так не бывает».
«Тогда скажи мне — где история мух? Например, вот этой мухи? А ведь у неё есть будущее».
Я не нашёлся, что ответить ей. Да и что можно было ответить на такую чушь?
А события между тем развивались быстро — у того, кто напал на Глюмдальклич в тёмной раздевалке и кого она укусила за его слепое и жадное запястье, началось заражение, да не просто заражение, а смертельно опасное для жизни заражение. Сыворотку укололи слишком поздно, он попал в больницу и его едва спасли, этого неудачливого игрока, любителя экстремальных развлечений. Всё это было так внезапно и серьёзно — он и правда чуть не подох, этот её одноклассник, будто внутри моей тайной подруги была отрава, будто она была не человеком, рот которого полон безобидной слюной, а какой-то рептилией или насекомым, или бродячей бешеной сучкой. Родители пострадавшего жаждали мести, в адвокаты никто не напрашивался, а я…
Что мог сделать я? Да я даже позвонить ей не мог, так как не хотел слушать, что скажет её осквернённый чужой кровью рот. На этих губах должна была быть моя кровь. Моя и ничья больше. У меня было такое ощущение, что кто-то кончил в мою Глюмдальклич, наставив мне рога. Я думал о ней — и чувствовал, как меня наполняет самое пошлое из мужских чувств: горечь упущенной возможности. Тогда оно охватило меня впервые в жизни — и сколько раз это случится ещё…
Пока мы не встретимся с ней снова. Здесь, в Замке.
Она исчезла из нашей школы. Исчезла бесследно. Наверное, её в очередной раз перевели в другую школу, подальше от греха, подальше от меня. Выбивая ковры под балконом нашего дома, я слышал, как эхо ударов разносится по окрестностям, и думал о том, что где-то там, в самом центре города или на его совсем другой окраине, весной, в мае, она выпустит свою белую муху, как обещала — и что будет с мухой дальше, узнает только тот, кто однажды почувствует её укус.
— Показывай, где труп, — безо всяких рассусоливаний распорядился Старостин.
***
Зять молча проводил его в комнату, где временно квартировал с Лерой. До недавнего времени здесь спали Старостины-старшие — однако генерал все чаще стал перебираться из-под бочка женушки в свой кабинет. Но после того как дочка вышла замуж и ввела в дом зятя, решили, что теща съедет в бывшую девичью спальню Леры, генерал останется при своих в кабинете (впрочем, молчаливо предполагалось, что ему не возбраняется совершать набеги к Ариадне), а супружеское ложе из карельской березы отойдет Лере и Вилену.
Мчит карета, которую нам не настичь.
Ты её пассажирка, моя Глюмдальклич.
И вот теперь поперек этой самой кровати в спальне лежала девушка. Признаков жизни она не подавала. Лицо ее смутно, отдаленно что-то генералу напоминало, где-то он ее видел. Семен Кузьмич послушал пульс на шее, потом на запястье. Бесполезно. Тело было еще теплое, но вернуть гражданочку к жизни возможным не представлялось. Глаза ее были полуоткрыты и пусты, рот осклаблен. Слава богу, покойников в войну генерал насмотрелся, различал, кто живой, а кто готов.
В ней до точки заветной доедут не все,
Знак несчастья на каждом её колесе,
Из центра груди у девушки торчал нож. Кинжал этот, из дамасской стали, острый-острый, преподнесли Семену Кузьмичу на юбилей грузинские чекисты, и висел он у генерала здесь же, в спальне, на ковре, над кроватью. Кто-то взял его и нанес один, чрезвычайно успешный удар (с первого взгляда видится, что один).
Вот Страна Великанов в полнейшей красе.
Крови вылилось немного. Видимо, убийце, так сказать, повезло — первым же ударом поразил несчастную в сердце. При подобных ранах крови вытекает немного, наш естественный насос сразу останавливается, не выплескивает задарма животворящую жидкость.
На груди Глюмдальклич —
— Кто такая? — отрывисто спросил Старостин своего зятя.
Медный простенький ключ.
— Давняя наша знакомая, — передернул плечами Вилен. — Закончила пед. Работает в Люберцах, училкой. Зовут Жанна. Жанна Спесивцева. Вернее, звали.
А в глазах Глюмдальклич —
— Откуда я ее знаю?
Неизбежная даль.
— Она на нашей свадьбе присутствовала.
Глюмдальклич не отдаст
— У тебя с ней что было? — в прежнем темпе задал провокационный вопрос генерал. Однако, где бы ни учился Кудимов, учителя у него были хорошие. На провокацию он не поддался, даже бровью не шевельнул.
Гулливера на глум.
— Ничего.
— Кто убил? — столь же коротко вопросил Семен Кузьмич.
На коленях твоих странный ящик пустой…
Лицо Кудимова, и без того не слишком выразительное, словно закостенело.
«Да ведь там кто-то есть! Ну-ка, барышня, стой,
— Не знаю, — лапидарно ответствовал он.
Что за зверя ты прячешь в коробке на дне,
— Собери мне всех присутствующих, — распорядился Старостин.
Кто шевелится там, ты признаешься мне?» —
— Они и так все вместе, в зале.
Прозвучало в дорожном твоем полусне.
И вот генерал увидел их всех. Молодые, принаряженные. Потрясенные, взволнованные, заплаканные. На столе стояли забытые пирожки, винегрет и холодец. Бесполезно нагревались штофы с водкой, грузинским вином и крымским портвейном.
— Сейчас все, по очереди, назовут себя. Фамилия, имя и год рождения, — скомандовал Старостин.
«Не трясите его, господин офицер.
Он зашел по пути в свой кабинет, где много прекрасных часов проводил наедине с собой или в компании бутылки «Арарата» и задушевного собеседника, того же самого Вилена. В кабинете он захватил трофейную ручку-самописку и стопку писчей бумаги. Начал опись с людей, лично ему знакомых.
Не хватает вам, видно, приличных манер».
Под номером первым значился Вилен Венедиктович Кудимов, возраст двадцать четыре. Зять, молодой человек очень крепкой наружности, с широченными плечами и пудовыми кулаками. Проучился с Лерочкой пять курсов в одной группе, а уже когда были они на дипломе, вдруг, здравствуйте-пожалуйста, сделал ей предложение. Рассмотрел, наконец? Или распределение приближалось, захотелось в столице, под крылышком тестя остаться? Впрочем, генерал зятя не осуждал, он и сам втайне думал, что брак по расчету — лучший вид брака, и дочку с тех пор, как она выросла, призывал выбирать мужа, прежде всего, разумом, и уж во вторую, или в последнюю, очередь — сердцем и, тем более, прочими глупыми органами. Главное, он сам кандидатуру зятя мало того что одобрил, еще и супруге сумел внушить, что этот провинциал для дочери наилучший вариант. «Если только, — мелькнула непрошеная мысль, — не сам Вилен сейчас стал первопричиной убийства».
До столицы доедет её Гулливер.
Второй в списке значилась Валерия Семеновна Кудимова (в девичестве Старостина), которой как раз сегодня исполнилось двадцать четыре года. О ней, о своей любимой дочери, в качестве подозреваемой в убийстве генералу даже думать не хотелось. Он и не думал, хотя — что сделаешь с мозгом, иногда он выдает поток неконтролируемых ассоциаций, вот и теперь внутренний голос ехидно проговорил: «Дочь моя девушка крепкая, в волейбол по первому взрослому разряду играет, такая, если решит нож в сердце засадить, рука у нее не дрогнет».
На груди Глюмдальклич — неразгаданный ключ.
Присутствовали на дне рождения и другие бывшие однокурсники Кудимова и Старостиной. Один из них — приметный, в форме лейтенанта-артиллериста. В ту пору, в конце пятидесятых, считалось не зазорным, а, напротив, даже престижным явиться в гости в военной форме. Тем паче для многих она была единственным полностью законченным нарядом, в котором гармонируют друг с другом и рубашка, и брюки, и китель, и ботинки, и шинель.
Парень-артиллерист был невысоким, коренастым, со светлым чубом и ясным взором.
А в глазах Гулливера — туманная даль.
Семен Кузьмич попросил представиться. Тот назвался — Радий Ефремович Рыжов, также двадцати четырех лет.
Глюмдальклич держит тайну в дрожащих руках.
Имя и фамилия показались знакомыми. А, это тот самый, кого Вилен просил притормозить. Тесть и придержал, отправил на полигон в пустыню. Только что он здесь делает?
Кто-то цифры читает на серых столбах.
— В Москве проходите службу, товарищ лейтенант? — Спросил Старостин.
До столицы — сто вёрст. До зимы — только месяц.
— Никак нет, — вытянулся перед старшим по званию Радий. — Нахожусь в столице в командировке.
Тяжко месят колёса нездешнюю грязь.
«Хорошенькая командировка, в Белокаменную, — скептически подумал Старостин, однако вслух ничего не сказал. — Да и ничего особо странного, — успокоил он себя, — в Москве и поблизости много ракетных «ящиков» находится. И генерал обратился к следующему персонажу. Тот оказался ровесником и бывшим однокурсником зятя и дочери. Звали Владиславом Николаевичем Иноземцевым. Про него генерал тоже слыхивал что-то от жены и дочери, они вместе с Лерой в одной группе учились. Вроде нравился он ей когда-то, сто лет назад, на первом курсе, но внимания на Леру этот провинциал тогда не обратил. Вспомнилось: он и на свадьбе у Леры с Виленом был, стихи им читал. Кажется, этот Владислав с Виленом и Радием в одной съемной комнате проживали.
Хоть совсем из кареты уже не вылазь.
Хлещет кучер худых лошадей, матерясь,
— А это моя жена, — представил парень столь же юную, как и он сам, особу.
Только ветер и грязь,
— Фамилия, имя, отчество? — остро вопросил Семен Кузьмич.
Только холод и грязь,
— Иноземцева, Галина Ивановна, — промолвила та. — В девичестве — Бодрова. Что еще вас интересует?
Медный ключик на шею повесить —
— Отдыхайте пока. Я опрошу вас в свое время.
Это счастье и горе твоё, Глюмдальклич,
Это в город дорога твоя, Глюмдальклич,
Вдаль, к студеному морю, моя Глюмдальклич,
Вот эта девушка была если не красоткой, то довольно-таки, как говорилось в те годы, миловидной. Черные густые волнистые волосы, карие, блестящие, как вишни, глаза. «Она хороша собой, — кольнуло в сердце у генерала. — Как и убитая. В отличие от моей девочки». Галина оказалась единственной среди них всех, кто плакал. И выглядела она наиболее потрясенной. И еще генералу показалось, что с момента, когда он видел эту Галину последний (и первый) раз, на свадьбе дочери, она повзрослела, расширилась, раздалась. «Беременна девчонка, что ли?» — мелькнуло у генерала.
Будь отважной и хитрой, беду не накличь
Следующий персонаж оказался для компании вчерашних студентов представителем совершенно нехарактерным. Был он едва ли не ровесником генерала, дурно подстриженный человек с мосластыми пальцами и кривыми ногтями.
На того, кто таится под крышкой.
— Вы кто? — хмуро спросил Семен Кузьмич.
Тот отрекомендовался с полупоклоном:
А сосед вынимает отточенный нож.
— Юрий Васильевич Флоринский, сорока восьми лет. Кандидат технических наук.
И проходит по пальцам холодная дрожь.
— Кем вы моей дочери приходитесь?
Пронесло. Режет яблоко, смотрит на скопище туч…
— Никем.
— А как в мою квартиру попали?
На груди Глюмдальклич — медный простенький ключ.
— Меня позвали Владислав и Радий. Мы раньше с Иноземцевым работали. Теперь — с Радием.
— Так вы что — с Лерой незнакомы? — гаркнул генерал.
***
— Нет, отчего же, — осклабился товарищ Флоринский, — знакомы, вот уже семь часов.
— Ну и нравы у вас, — пробурчал Семен Кузьмич.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
И впрямь: как собрались эти люди вместе, да еще на дне рождения Леры? С Виленом, мужем, разумеется, все понятно. С Владиком и Радием — тоже: они почти шесть лет проучились с нею в одной группе, а никогда студенческая дружба не начинает цениться, как сразу после окончания вуза. Эту пару ребят явно пригласила сама Старостина.
21. ЭХ, ДУБИНУШКА
Флоринского притащил Радий. Приехав с южного полигона, Рыжов остановился у него в квартире в Подлипках. Ну, а в молодости захватить с собой на вечеринку незваного друга — дело разумеющееся, лишь бы не с пустыми руками незваный гость явился.
А вот присутствие на празднестве Жанны нуждается в пояснении. Отчего-то Вилену страшно хотелось, чтобы она пришла к его жене. Может, он Мопассана начитался, а может, его бесы гордыни одолевали: посидеть за одним столом и с любовницей, и с женой. Потому и бросился он аж в Подлипки уговаривать Галю, чтобы та, в свою очередь, убедила Жанну прийти к ним. Та и согласилась, на свою голову. Ее тоже приятно щекотала мысль, что она, словно взрослая многоопытная львица, будет делить свой стол и с бывшим (Радий), и с нынешним (Вилен) любовниками, а также с женой любовника Лерой.
Когда я под конвоем Немоны Лизы вернулся от Босой в нашу ярко освещённую тюрьму, меня ждал маленький вечерний сюрприз. У нас появились соседи — да такие шумные, что о сне нечего было и думать. А было уже часов одиннадцать — время, когда в далёкой столице запрещено заниматься евроремонтами, политикой, музыкальными упражнениями, продажей алкоголя и громко стонать во время секса. Думаю, не мне одному сразу же захотелось вызвать на наших новых соседей милицию.
И, наконец, седьмым действующим лицом, седьмым формальным подозреваемым оказалась доблестная труженица плиты, утюга и выварочного бака Варвара Ивановна Семизорова, шестидесяти восьми лет. Впрочем, за нее генерал был готов поручиться: не убивала. (Разве что если погибшая непосредственно угрожала ненаглядной Лерочке.) Все-таки двадцать пять лет, включая эвакуацию, беспорочной службы отдала баба Варя семье генерала, считала их практически родственниками.
Но нашей милицией сегодня была Царонг. Девушка с Тибета, которую мы приняли за китайца. Маленькая безгрудая Царонг с Фаллическим Символом наперевес — Босая вскользь сказала как-то, что Царонг действительно приехала из Китая вместе с группой тамошних строителей. Но жаловаться Царонг было бессмысленно: она не понимала по-нашему и только доброжелательно хлопала глазами в ответ на все вопросы и насмешки.
Записав всех семерых, генерал промолвил:
— А теперь слушайте все сюда. Милицию мы пока мешать не будем. Разберемся сами. И сейчас тот, кто сделал это — тот человек, или та особа, кто ударил ножом бедную девушку, должен будет встать и признаться.
А соседи у нас были не из тех, кого можно приструнить одним взмахом ресниц. Даже выстрел вверх вряд ли мог бы их остановить. Разве что в упор — и то не факт…
Воцарилась пауза. Товарищи неловко посматривали друг на друга, отводили глаза. Юные товарищи. Дочка, бесконечно любимая Лерочка. Надежный, основательный зять Вилен — а может быть, прохиндей? Двое друзей, комсомольцев, черненький и беленький, Владислав и Радий — вы-то что из себя представляете? Вы-то каким боком тут? Хорошенькая и заплаканная Галя. Она что, единственная, кто здесь плакал? Варвара, домработница. В голове мелькнуло: единственное родное лицо. Но как же так? Почему же единственное? Он что, дочку родную и зятя нечувствительно вычеркнул из списка родных? И все молчали.
Это были российские туристы — те самые туристы, которые одним своим видом наводят ужас на отели, авиакомпании и простых прохожих во всех городах Европы и её окрестностях. Целый автобус российских туристов, как и мы, приехавших вчера утром в Замок, чтобы познакомиться с историей нашего Края. Как выяснилось позже, сначала террористки заперли их в одном из нижних залов. Но, по-видимому, относительно помещений на первом этаже, вблизи арсенала, у Босой были свои планы, поэтому россиян перевели наверх, к нам. Здесь хватало места и все окна выходили во двор.
— Что ж, я предвидел подобное отношение. Повиниться перед лицом какого-никакого, а все-таки коллектива — сложно. Раз так, я изменяю вводные. Я сейчас удаляюсь в свой кабинет. Вы все, по очереди, будете входить туда ко мне и рассказывать, что здесь произошло. А точнее, каждому из вас придется ответить на два вопроса. Вопрос первый: он (или она) это сделал? И второй: если не он, то кто, он думает, совершил преступление и почему. Все ясно?
Только сейчас, когда мы заполучили таких беспокойных соседей, нам стало ясно, насколько тонкие здесь внутренние стены. Словно реконструкция подточила своими острыми ненасытными зубами Замок изнутри, оставив ему только пробковую корку, которую можно было проткнуть пальцем. Замок возвышался на холме, словно гэдээровский «трабант», «машина из бумаги», снаружи настоящий, а на самом деле, изнутри — податливый, легкий и беззащитный. Знали бы те, кто взял Замок в осаду, насколько просто было атаковать эту солидную махину.
— Так точно, — первым ответил Радий.
Через стену слышно было всё, но сильнее всего — матерную брань людей и женщин, которые, как выяснилось, раздобыли где-то ящик водки и сейчас кутили на полную катушку, компенсируя расходы на эту очень интересную экскурсию. У меня даже мелькнула мысль, что Босая сама отправила им этот презент, «бочку варенья и корзину печенья», чтобы российским гостям было чем заняться в скучные экскурсионные дни. И это было её ошибкой. Угощение только ещё больше раззадорило наших соседей. Ошибкой было и поселить их рядом с нами — ведь нас, заложников, сразу же стало вдвое, если не втрое, больше. Так Босая делала ошибки одну за другой — но тогда мы ещё не подозревали об этом…
— Вилен, пойдем со мной, — приказал Семен Кузьмич зятю, — ты будешь первым. Приготовиться Валерии, затем Радию и далее по списку.
— Нет, папа! — закричала тут Лера. — Я пойду. Я пойду первой.
В тот вечер я верил в лучшее. Верил, что и среди наших соседей есть разные люди. Пожалуй, среди них не все были настроены воинственно. Среди российских туристов, которых я встречал в столице, попадались забавные существа. Взять хотя бы тех, которые фотографировались на проспекте вблизи ГУМа со статуей Железного Дровосека, что торчит у кафе «Гудвин». «Братишка, сфотографируй меня с рыцарем, — просили они прохожих минчан, которые никому никогда не отказывают. — С рыцарем, с рыцарем, вот с этим!»
* * *
Вероятно, Вилен в тот вечер очень быстро понял, что идея скрестить в одном помещении Жанну и Леру — нехороша. Жанна, правда, аж расцвела от соседства Радия. Она делала вид, что все осталось как прежде. Он рядом с нею, он за ней ухаживает. И тот, дурачок, взялся с гусарской аффектацией действовать: подливал вина, подкладывал винегрет, придвигал блюдо с пирожками. Все простил, все забыл? Он и сам себя корил за слабоволие, однако от близости Жанны, от ее запаха, от лукавых взглядов у молодого лейтенанта кру́гом шла голова. В его оправдание надо сказать, что женщины у него ведь не было с третьего мая, со дня отъезда на полигон.
В Минске на проспекте стоит рыцарь. Железный рыцарь. У нас таких нет. А хули вы хотели, это Страна Замков, это Европа, не Россия. Здесь рыцари на каждом шагу. От Железного Дровосека до Железного Феликса — три минуты пешком.
Услышав за стеной пьяные голоса наших братьев, Михаил Юрьевич страшно возбудился. Он подбежал к шкафу, сложенными в пригоршню татуированными пальцами зачем-то стал вынимать из него все эти никому уже не нужные чаши, жыгимонтовазы и фарфоровых ангелочков; затем, бросив на полпути разгрузку шкафа, он прижался щекой к обоям в цветочек и закричал: «Братушки! Братушки! Брательники! Я свой! Сво-о-й! Слышите меня?»
До крайности довольным выглядел и Вилен. Ему не требовалось оказывать любовнице никаких знаков внимания, жена может быть довольна. Но все равно: все присутствующие (или почти все) знали, что Вилен находится с Жанной в связи.
Голоса за стеной на момент притихли, а потом громкий хриплый голос отчётливо произнёс: «Чем докажешь?»
«Я русский человек, — умоляюще возопил Михаил Юрьевич. — Вы же слышите! Я полковник! Я православный!»
«Все говорят, что они русские-православные, — раздался из-за стены поповский голос. — А потом оп: и предают Русь святую. Так что, мил человек, докажи уж, что ты свой. Матушкой поклянись!»
«Клянусь, — крикнул изо всех сил Михаил Юрьевич. — Матушкой, царем клянусь, именем Сталина клянусь, богом и погонами клянусь, мать вашу!»
Зато Лера метала и в Жанну, и в Вилена ненавидящие взгляды. Только слепой мог не заметить, насколько явление любовницы бесило именинницу. Примириться и согласиться с тем, что у ее мужа — другая женщина, она никак не могла. Не получалось выглядеть и чувствовать себя такой передовой, как в старинных романах, принимать и быть любезной с любовницей мужа. Проявлялось в мелочах. К примеру, говорил Вилен, обращаясь к молодой супруге:
«Водки хочешь?» — спросили из-за стены, подумав.
— Не положишь ли ты всем винегрета, дорогая? — На что Лера отвечала с кривой усмешкой:
«Хочу!» — радостно воскликнул Михаил Юрьевич.
— Может, лучше кому-нибудь цианиду? Или мышьяку?
«Ну так наливай, — ответили ему соседи под дружный хохот. И выпили сами — было слышно, как булькает в стакане подарок Босой. — За тебя, товарищ полковник!»
А потом то ли она сама поняла, что выглядит глупо, то ли Вилен втихаря сделал супруге внушение, но Кудимова успокоилась и, по крайней мере, внешне на Жанну не реагировала. Тем более что разговор за столом оказался интересным — друзья не виделись все лето и пол-осени, и каждому было что рассказать. Флоринский и Радий солировали с рассказами о полигоне — в основном юмористического характера. Радик рассказал, как отмечали успешный пуск: подпив, встали в комнате на табуретки и спели гимн Советского Союза. Владик, в свою очередь, имел успех, поведав о полете вместе с Главным конструктором к антенне дальней космической связи: «Прилетели мы в Энский военный округ, на берег Энского моря…» Флоринский захватил свою постоянную спутницу, гитару. Пели новые песни Окуджавы и другие, доселе неизвестные: «Товарищ Сталин, вы — большой ученый…» И: «Ах, утону я в Западной Двине…» Жанна рассказала, что ходила на концерт студентов школы-студии МХАТ, и там был парнишка с гитарой, который здорово пел хриплым голосом блатные песни, эти в том числе. Фамилия паренька, кажется, Высоцкий.
Михаил Юрьевич не обиделся. Только сполз по стене на пол с блаженной улыбкой и остался сидеть там, гладя пальцами обои — будто лепестки с них собирая.
Однако напрасно Вилен подрасслабился и даже стал благодушествовать. Ситуация оставалась драматической и привела в итоге к трагической развязке. Уже после чая, воспользовавшись моментом, когда мальчики удалились на балкон курить, Лера зазвала Жанну в родительскую спальню, которую они теперь делили с Виленом.
«И много вас там?» — флегматично спросили из-за стены.
— Ты зачем сюда приперлась? — в лоб спросила она.
«Я, да четверо местных, бульбашиков, да писака какой-то, и немцев двое, всего семь человек», — с готовностью отрапортовал Михаил Юрьевич, вскочив.
Однако Жанне тоже попала шлея под хвост. Только что она сидела между двумя любовниками, кокетничала напропалую и чувствовала себя царицей бала, а теперь эта каланча смеет с нею в таком тоне разговаривать! А еще ее взбесило, что Лера как бы случайно вытащила из ножен, висевших здесь же, на ковре, над изголовьем, сувенирный, однако острейшим образом наточенный кинжал.
«Протестую», — лениво отозвался Кунц, протерев глаза. Но из-за стены его не услышали.
— Захотела — и пришла, — ответила девушка грубо. — Меня не ты, меня Галя позвала. И Вилен.
«Надежных много?» — спросил уже другой голос. Михаил Юрьевич недоверчиво обвёл нас взглядом, вздохнул и твёрдо сказал: «Все семеро — мужики железные. Головой ручаюсь! Они мне как сынки родные!»
— Это мой дом, и Вилен здесь никто! — опрометчиво гаркнула Старостина.
«Немцев не считай, — задушевно сказал поповский голос. — Немцы нам не друзья. Фашисты они… писака нам тоже ни к чему, от них вонь одна и болтовня. Значит, четверо… Негусто, дядя».
— Вилен никто? — издевательски пропела Жанна. — Может, позовем его, и ты сама ему это скажешь?
«Да я один за пятерых могу, — горячо зашептал прямо в стену Михаил Юрьевич. — Да я в таких местах бывал, что… У вас оружие есть, братишки?»
Каждая последующая реплика не гасила разгоравшийся пожар, а, напротив, только подбрасывала дровишек в топку конфликта.
«У нас водка есть, — радостно крикнул другой, молодой голос. — И бабы! Ничего, папашка, прорвемся! Не горюй!»
— Хватит! Убирайся! — закусив удила, заорала Лера.
— А вот не уберусь. У тебя на глазах буду с твоим мужем куры строить, и ничего ты мне не сделаешь, генеральская дочь!
И за стеной снова осушили стаканы. Там, за обоями, постоянно происходило какое-то весёлое движение, там не сидели сложа руки, там со знанием дела прожигали жизнь, или — то что от неё осталось. Я посмотрел на своих братьев по несчастью. Павлюк и Рыгор угрюмо делали вид, что не слушают, Тимур с интересом, нюхая воздух, следил за моим полным ненависти лицом. Виталик с уважением смотрел на Юрьевича — вот это мужик! А женский угол нашей тюрьмы зашевелился: в глазах женщин появилась надежда, они бросали на обои застенчивые и томные взгляды: наконец поблизости есть мужчины! Что-то будет!
Известно, что дразнить всякого — хоть человека, хоть зверя — можно лишь до определенного предела. Бывает, наступает момент, когда чаша терпения переполняется, красные пятна начинают летать перед глазами, рука хватается за ближайший опасный предмет…
К несчастью, в руках у рассвирепевшей Леры оказался грузинский кинжал. Удар, который она нанесла, получился хорош — без подготовки, без тренировок, но точно в сердце, с одного раза, как по маслу.
«Водки бы, — сказал Виталик, загрустив. — Много водки. Везёт мужикам. Почему нам никто не наливает? Чем мы хуже? Эй, узкоглазая! Узкоглазая, кому говорю! Не слышит, китаёза тупая. Не понимает по-человечьему».
— …Все ясно, — сказал генерал дочери. Рассказ ее тяжело дался им обоим. Семен Кузьмич выглядел словно мяч, из которого воздух выпустили. Он постарел, казалось, на десяток лет, и если раньше ему не давали его пятидесяти пяти, то теперь генерал в одно мгновение стал похож на старикашку. Однако он постарался встряхнуться и взять себя в руки. Ради дочери. Потому что злоключения этого дня оказались не закончены и впереди предстояло самое сложное.
А за стеною вдруг затянули песню. И нам показалось, что весь Замок внутренне содрогнулся, услышав её. Куплеты туманом поплыли по переходам и коридорам, по балюстрадам и балконам, по тёмным углам и призрачным нишам. Михаил Юрьевич заплакал и тоже задвигал губами. Песня отдавалась в женском углу тихим всхлипыванием, песня отзывалась в дубовой столешнице, на которую мы выставили, как на продажу, свои острые локти, песня посылала братские вибрации в самые заветные закоулки Замка, и я был уверен, что её слышали даже те, кто взял Замок в осаду, пытаясь вырвать нас из лап этих невозможных, безжалостных, бездумных и безголовых девок без царя в голове. А ещё я подумал, что эту широкую, как хозяйский рояль, песню обязательно должны слышать в башне. Там, где сидит Босая, на голых коленях которой ещё совсем недавно лежала моя бедная, усталая от неуютных мыслей и новых жгучих ощущений голова…
* * *
Эх, дубинушка, ухнем!
Когда дочь рассказала отцу все, она не выдержала и опять расплакалась. А потом, сквозь рыдания, проговорила: «Папа, что же я сделала!» — и бросилась отцу на грудь. Ошеломленный, ошарашенный, потрясенный, он не мог выговорить ни слова, только стоял и похлопывал дочь по спине. Когда первый приступ рыданий прошел, генерал отстранил от себя девушку и взмолился:
Эх, родимая, сама пойдет,
Подернем, подернем да ухнем!
— Боже мой, Лера! Зачем ты это сделала?! Зачем?!
— Она отбила у меня Вилена. Он спал с ней. Он хотел от меня к ней уйти.
Сверли мой череп, сверли, Босая. Ломай его, ломай, девочка. Души меня, души своими белыми колготками, своей белой сиренью, своим флагом с алым пятном. Я уже ничего не знаю об этом мире, я уже не знаю, кто я, я уже давно забыл, кто здесь люди и кто женщины. Мне уже больше не завязать эти шнурки, которые так долго пытались привести в порядок все, кому не лень. Я уже больше не Саха-Якутский, я босой, босой, босой Грильдриг в деревянном ящике на голых коленях той, которая не дает мне покоя. Мне и моему миру.
Семену Кузьмичу захотел вскричать, что ни один брак не стоит ничьей жизни; что черт с ним, с Виленом, пожалуйста, пусть уходит, невелико сокровище, найдем тебе другого — но слова застряли у него в горле. Все равно, говори не говори, но дело уже сделано, Жанна мертва. Теперь оставалось придумать, как выпутаться из создавшегося положения. И действовать надо быстро.
Что же ты, сваюшка, стала,
— Позови ко мне Вилена, — бросил он.
Аль на камушек попала?
— Папа, пожалуйста! — предостерегла отца Кудимова. — Пожалуйста, не говори, почему я это сделала.
Горела Ганна,
Босиком горела…
— Я разберусь.
Вилен и генерал вдвоем скрылись в спальне, где лежал труп Жанны.
За стеной творилось что-то невероятное. Я сидел, одеревенелый, с тяжёлой, как с похмелья, головой и представлял себе соседнюю комнату: перекрестившись и взяв за руки-ноги Родинумать, все эти люди поворачивают статую головой к обойным цветочкам, и на груди их, словно прутья в пальцах экстрасенса, без устали дергаются широкие нательные кресты. Они размахиваются долго, туда-сюда, туда-сюда, они стреляют в самое сердце стены, что нас разделяет, они заряжают Родину-мать силой Гагарина, Туполева, Калашникова, Великой Русской Литературы и широооокой реки Волги. Сейчас они ударят тупым концом Родины, сейчас они ударят в нашу стену худым концом…
Там Семен Кузьмич обернул свою кисть и пальцы белоснежным носовым платком, взял безжизненную руку девушки за тыльную сторону ладони и согнул ее. У тела уже началось трупное окоченение, поэтому оно становилось неподатливым. Затем генерал поднес кисть трупа к ножу, торчащему из тела девушки, и сжал его пальцы на рукоятке.
Как мы сваюшку затурим,
Так мы трубочки закурим,
Сама пойдет!
— Она убила себя сама, — вполголоса, внушительно проговорил Семен Кузьмич. — Понимаешь, Вилен, сама. Но теперь надо сделать так, чтобы это подтвердили все гости. Зятек, ты хорошо знаешь многих. Жил с ними. Скажи, в чем их слабые места. Только говори коротко и самое главное. У нас очень и очень мало времени.
Задыхаясь от этой внезапной, так ясно нарисовавшейся перед глазами картины, я резко вскочил и выбежал из комнаты. Царонг спала, посапывая, опершись на Фаллический Символ — будто собиралась пустить пулю себе в подбородок. Песню было слышно и тут — как дыхание большого животного, которое просыпается в темноте, ещё слепой, но уже живой, скользкой, сжатой слишком низкими для неё потолками. Лестница вела вниз — там было спасение от этой ночи. Закрыв дверь в нашу тюрьму, где сидели загипнотизированные тяжёлой пьяной песней мои братья, женщины и люди, я шагнул в холодную сырую темноту. Мне нужно было увидеть Босую — как другим, бывает, надо срочно помолиться.
…А когда Вилен закончил свою речь, генерал скомандовал:
22. О ЧЁМ ПОЮТ ПРИВИДЕНИЯ
— Пошли со мной.
Темнота пахла чужими женщинами. Темнота пахла осквернёнными святынями. Темнота пахла незажжёнными факелами. Темнота пахла штукатуркой и подгоревшей едой. И в этой темноте я наощупь двигался по длинному коридору, ища на холодных стенах выключатель полнолуния.
Они вдвоем снова вернулись в зал.
Я уже бывал здесь, когда подручные Босой водили меня в башню — и ноги неохотно подсказывали, где можно споткнуться, а где — встретить лбом выступ стены. Можно было дойти до конца коридора и втиснуться в узкий проход, откуда лестница, извиваясь, вела в штаб главной террористки. Моей террористки. Можно было повернуть в полумрак, не доходя до балюстрады, и оттуда двинуться вниз, к выходу на замковый двор. Там, наверное, тоже была стража — возможно, там даже сидела Люба, та самая простодушная, сонная, прэлесьць-што-за-дзевушка Люба, которая думала, что знает всё об Истории и о Замке, потому что её этому учили. Люба, тело которой было осквернено ласками Джека Потрошителя, Люба-экскурсоводша, Люба, про которую никто бы не подумал. Если она сейчас тоже участница банды, ей, видимо, дали в руки Фаллический Символ. Интересно, что она сделает, если я попытаюсь выйти мимо неё на двор? Выстрелит? Произнесет свое последнее предупреждение? Или, может, бросится мне на шею, мучимая раскаяньем, жаждущая прощения, осознавшая, наконец, что она натворила? Бросится? Да, возможно. Но только после того, как выстрелит…
Семен Кузьмич обратился ко всем присутствующим: Вилену, Лере, Владику, Радию, Галине и служанке Варваре.
Я представил себе, что в меня стреляет женщина. Наверное, это позор — быть раненым или убитым женщиной. Воспринимается как недоразумение. Всё это было одним большим недоразумением — но когда оно закончится стрельбой, это будет уже вполне логично. Если в истории появляется оружие — оно должно когда-нибудь выстрелить. А если в истории оружием делаются Фаллические Символы — они должны что-то фаллически символизировать. Легче всего — смерть.
— Вам всем предстоит заявить милиции, что эта девушка, Жанна, убила себя сама.
Ну, вот, например, она в меня стреляет. Что чувствует человек, когда в него стреляет женщина? Видимо, удивление. Сначала удивление — и только затем боль. Боль, неисправимую, бесконечную, круглую и зловещую — как луна над замком.
— Нет, папа, — прошептала Лера, но очень тихо. А генерал продолжал:
У женщины, вышедшей навстречу мне из туманного коридора, в руках ничего не было. Да и была ли это женщина — ко мне медленно приближалась странная размытая фигура. Закутавшаяся в белое, сама сотканная из белого. Темнота неспешно несла её прямо на меня, словно этот коридор был узкой рекой, а я — только камнем на берегу. Я не узнавал её, я не видел её лица, вместо него было полнолуние, и сама женщина была соткана из света луны, лунный призрак с босыми ногами, босыми, босыми, я слышал, как она наступает босыми ногами на паркет коридора. В высоких открытых окнах негромко пели насекомые, и где-то далеко за мной пировали мои товарищи по несчастью, которым я изменял, уже второй день подряд изменял с той, которую они ненавидели.
— Вы все должны показать в милиции одно и то же: да, это правда, что убитая и Валерия спорили друг с другом. Жанна угрожала, что покончит жизнь самоубийством, а потом схватила нож и сама себе нанесла рану, которая, к несчастью, оказалась смертельной. Так было дело. И именно так вы все, гости моего дома, должны показать в милиции.
Ой гарэла Ганна…
Басанож гарэла…
Все молчали. Дочка снова заплакала.
Неужели это и вправду та самая Ганна, женский призрак, который смерть отдала истории, а та продала памяти? Ганна совершает ночной обход Замка, как прилежная медсестра. Nurse, nurse! Ганна, сожжённая больше трех веков назад живьём по приказу национального героя Саха-Якутского, выходит охладить свои раскалённые стопы?
— Начнем по старшинству.
А призрак вдруг запел, тихо, с насмешкой, протяжно:
Семен Кузьмич все-таки был боевым генералом. Да и освобожденный секретарь парткома — должность не баран начихал. Он любил и умел командовать, у него получалось находить слова даже для того, чтобы убедить людей пойти на смерть. Неужели он сейчас не сумеет заставить кучку штатских шпаков дать нужные показания ради спасения родного человека, дочери?! И Семен Кузьмич испытал что-то вроде вдохновения, когда начинал свой опрос. «Скажите все: да, мы согласны», — мысленно взмолился он.
Прывязалі Ганну
— Прошу первой высказаться вас, Варвара, — обратился он к домработнице. Апелляция именно к ней была не случайной. Внешне это могло быть представлено и впрямь как уважение и старшему, да к тому же представителю простого народа. На самом же деле генерал не сомневался, что прислуга не осмелится его ослушаться и пойти против своей любимицы. Домработница даст нужные показания. Не может не дать! И тем самым задаст правильный тон обсуждению. Когда один сказал «да», уже гораздо легче согласиться с чем бы то ни было и всем остальным.
Да таго да дрэва,
Дзе месяц начуе…
И тетя Варя (как звала ее Лера) не растерялась перед лицом образованной молодежи, еще раз доказывая всем, что в нашем народе огромны запасы и внутренней силы, и здравого смысла, и послушания.
Наверное, я бросился бы наутек, к веселой компании за стеной в цветочки, к Михаилу Юрьевичу, который защитил бы меня от всех привидений на свете, потому что он не боялся ни бога, ни чёрта, ни падения цен на нефть — если бы привидение не засмеялось и на меня не повеяло бы ароматом крови и травы, запахом Босой.
— Конечно, Семен Кузьмич, — промолвила прислуга, — именно так, как вы, Семен Кузьмич, сказали, все и было. Девушка эта, убиенная, Жанна, начала что-то кричать, я из кухни слышала, только отголоски, правда: «Я покончу с собой! Покончу!» А потом мы все вбежали, а она нож сжимает, а его рукоятка из раны торчит. Так оно все и было. — Раздумчивые, чуть не благостные интонации пожилого человека ни на секунду не позволяли усомниться в искренности ее слов.
Я нерешительно остановился и достал сигареты. Предпоследняя.
— Что вы несете?! — набросился на прислугу Радий. — Вам не стыдно, старый человек, и врете тут напропалую!
«Как же ты обманул часовых, — спросила она, подойдя так близко, что я видел волоски на её голых руках. — Подкупил? Чем же? Сказками Джонатана Свифта? Рассказывал о великанах и лилипутах? И прочих Грильдригах?»
— Молчать, лейтенант! — оборвал его Семен Кузьмич.
«Там Царонг, — сказал я, отводя глаза. — И она спит».
А Варваре тоже палец в рот не клади.
«Я так и думала, — разочарованно сказала Босая. — Ищешь выход? Пойдем, покажу».
— А совестить меня не надо, — набросилась она на молодого человека. — Ты вообще глаза залил и не видел — не слышал, как дело было. А я видала-слыхала, врать не буду. Все, как генерал сказал, так и происходило. Сама она закололася.
«Нет, — сказал я. — Ищу, но не то, что ты подумала».
«Надо будет еще, конечно, с милицией договариваться, — подумал генерал. — И с оперработниками, и со следователем, что будут дело вести, и с экспертом. И к начальнику отделения приду, и в МУР поеду. Может, и подмазать придется кое-кого. А иначе, если начнут крутить-вертеть, копать да рыться, очные ставки устраивать — боюсь, моя версия поплывет».
«Здесь есть подземные ходы, — Босая показала большим пальцем вниз. — Глубоко внизу, под Замком. Знать бы, где именно… И куда они ведут. Я не нашла ни в одной книге. Отыскать бы какого-нибудь фана этих Якутских, этих вымерших Сохатых, этих убийц, и расспросить хорошенько… Я точно знаю, что ходы тут есть. Ты случайно ничего о них не слышал? Я спрашивала у Любы, но она, кажется, слишком по уши в своей любви…»
«Нет, — ответил я. — Никогда ничего такого не слышал. Ни о каких подземных ходах».
— Отставить базар! — рявкнул генерал. — У нас мало времени. И он обратился к Флоринскому: — Теперь прошу вас. — Семен Кузьмич тоже не случайно выбрал следующим именно его. «Человек немолодой, живет на этой земле давно, — подумал генерал. — И раз до сих пор живой, и даже здоровый, у него наверняка был в жизни огромный опыт соглашательства и компромисса. А слукавив когда-то раз, человек слукавит и другой».
«Ясно, — грустно сказала она. — Законопослушные люди никогда ничего такого не слышат… Чтобы не быть преступником, нужно быть глухим».
Юрий Василич выступил весомо, грубо, зримо — словно научный доклад делал.
«Но разве мы не хотим жить в стране, где законы соблюдаются всеми? Правовое государство и все такое?»
— Одна жизнь здесь уже оборвалась, и я убежден — да, убежден! — произошел просто несчастный случай. Одна молодая судьба по нелепой случайности прекратилась, и мы не можем позволить испоганить еще одну. Раз товарищ генерал предлагает дать показания, что случилось именно самоубийство, я готов.
«Хахаха, — сказала Босая без тени улыбки. — Ну давай ещё о Кафке поговорим. Ты и правда думаешь, что кто-то может знать все законы?»
И тут влез другой мальчишка, на этот раз гражданский, которого звали Владислав. Он простонал укоризненно:
Я замолчал, пристыженный. Но она посмотрела на меня без всякой злобы: «Интересно, правда? Мало кто может с уверенностью сказать, что он хорошо знает все законы. Количество законов бесконечно. Поэтому люди здесь стараются держаться старых добрых десяти заповедей. Иногда нарушая то одну, то другую, но никогда — все одновременно. По этой причине в Стране Замков до сих пор царит порядок. Десять божьих заповедей, как известно, даны людям, а не женщинам — чтобы убедиться в этом, стоит один раз их внимательно перечитать. И вот тут я вижу одну маленькую нестыковку… Если их дали людям, а не женщинам — значит, женщины имеют полное право их нарушать».
— Ну, что вы такое говорите, Юрий Василич!
«Царонг вот тоже нарушила твой приказ», — сказал я мстительно.
— Молчите! — заткнул его Семен Кузьмич. — Дойдет и до вас очередь.
«Царонг? — удивилась Босая. — Она очень устает здесь, вот бы её в башню, а меня — на пост. Но она не говорит ни по-нашему, ни по-вашему… Если честно, она совсем не говорит…»
«Главное теперь нейтрализовать этих двух парней, — подумал генерал о Радии и Владиславе. — Убедить, что они должны соврать. Но это — позже».
Она помолчала.
«Я убедила её пойти с нами, когда поняла, что Царонг хочет повеситься. Повеситься на берегу Свислочи, напротив ресторана «Пекин». Хочешь знать, почему?»
— Прошу теперь тебя высказаться, Вилен, — сказал генерал.
«Нет, я хочу знать твою историю, — сказал я. — Твою, а не этой царственной Царонги. Я не уйду отсюда, пока не узнаю Твою Историю».
«Как ты думаешь, что общего у нашей Царонг и Олимпиады-2008? — отмахнулась от меня Босая. — Ну вот, ты даже не знаешь, где была та Олимпиада. Как таких можно брать в заложники? Говорила мне Аленький Цветочек, давай Академию Наук захватим, а не этот долбаный Замок, где культурных людей днём с огнем не сыщешь…»
«Он у меня еще попляшет за все свои фокусы, но это будет потом, сейчас главное выручить Лерку, вот добьемся этого, тогда и будем думать, как жить дальше. И как тебе, зятек, отомстить за все твои проделки».
«Ты серьезно?» — спросил я.
— Вы абсолютно правы, Семен Кузьмич, — сказал Вилен. — Жанна и впрямь покончила с собой. Хотела нам сделать демонстрацию, кровь себе пустить, но не рассчитала силы и ударила себя прямо в сердце. Так оно все и было.
«Ага, — Босая с интересом прислушалась к звукам, что доносились из нашей тюрьмы. Оттуда снова звучала песня, её тянули хором, причем, кажется, все заключенные, даже женщины. — Серьезно. Олимпиада была в Пекине. У наших друзей, в Китайской Народной Республике. Перед тем, как в Пекин начали приезжать все эти спортсмены, птенцы инкубатора имени Кубертена, тибетцы начали протестовать. Они молодцы, весь мир должен знать, что делается в мирной олимпийской стране и чем занимаются в свободное время китайские физкультурники. Ведь Царонг уже сидела в тюрьме за то, что организовала курсы тибетского языка. Своего родного языка. Накануне Олимпиады её арестовали и три месяца продержали в концлагере для дикарей. Там её били, каждый день били так, чтобы она не могла иметь детей, потому что контроль рождаемости — это важно, таков закон, а мы должны уважать чужие законы, какими бы они ни были, правда? Страна, где проходит Олимпиада, не может быть несправедливой, так? Спорт вне политики! О спорт, ты мир… и так далее!»
«В Германии в 1936-м…» — начал я, но Босая раздраженно прервала меня: «Опять ты со своей Историей! Что ты знаешь о настоящей истории… А потом Царонг выпустили — и она поехала к нам строить заводы, так как считалось перевоспитанной и обещала больше никогда не говорить на родном языке. В Беларуси Царонг понравилось. Однажды Царонг пошла в лес возле стройки, обычный беларусский лес…»
Итак, счет стал уже три-ноль в пользу генерала. «Но тут ведь игра такая, — думал он, — что выигрыш возможен только с сухим счетом, только если все покажут солидарно, что она себя убила, и никто ни слова не скажет против». Оставались Галина и Радий с Владиславом.
«В Германии в 1936-м…» — снова начал я, но Босая осекла меня одним взглядом и продолжала рассказывать о Царонг — так, будто это была её сестра: «Обычный беларусский лес… Царонг, нашу Царонг без царя в голове нашли трое беларусиков, подумали и изнасиловали. Потому что они решили, что она китаянка и приехала рожать здесь китайцев, этакая курица-несушка, которая каждый день будет откладывать в Смолевичском районе по пять китайских яиц, и бедные беларусские мужички не смогут угнаться за китайской несушкой! Беларусики выполняли патриотический долг: если уж здесь должны рождаться китаята, то пусть хотя бы на три четверти наши, с балтским, блядь, субстратом! Царонг не верит, что где-то в мире ещё есть место, где она могла бы укрыться от насилия. Я дала ей это место. На три дня, но Замок принадлежит ей. Ей, слышишь?»
— Молодые люди, — обратился генерал к Радию и Вилену. — Я бы хотел поговорить с вами обоими наедине.
«Да, — ответил я мрачно. — Я понимаю. Но она осталась жива, твоя Царонг, а здесь всё может закончиться большой кровью. Ты слышишь, что делается наверху?»
«Слышу, — сказала Босая. — Завтра наш последний день в Замке и последняя ночь. Они сказали, что дают нам три дня. Потерпи, это быстро закончится. И мы все куда-то вернемся. И ты, и я, и Глюмдальклич. Видишь, я запомнила её имя. А наше с тобой кино, то, с флагом, им, кстати, понравилось… Так что поздравляю, Грыльдрых или как тебя там, книжная твоя душа».
Он пригласил их обоих в свой кабинет. Там было мирно, покойно, даже уютно. Тускло поблескивала на столе латунная пепельница, подаренная ему Лаврентием Павловичем лично. В последнее время генерал перестал рассказывать гостям, как раньше, что это подарок Берии, однако и с глаз долой сувенир не убрал. Почтения к хозяину вызывала библиотека — в сорок седьмом конфискованная у врага народа, безродного космополита профессора Шварцмана. Люстра, которую жена за бесценок оторвала в комиссионке в сорок втором, тоже вызывала уважение своим помпезным могуществом.
Только теперь мне пришло в голову, что мы не называем друг друга нашими настоящими именами. Как в том стихотворении. Кому принадлежит мое имя? Не мне. Это было и правда как-то неважно. Настолько неважно, что я засмеялся. Она поняла мой смех по-своему: «Это была неплохая история, про Глюмдальклич и великанов».
«А в какую школу тебя перевели тогда из нашей, — спросил я и тут же спохватился. — Нет, я не спрашиваю номер, просто… Это была нормальная минская школа, в самом центре?»