— Мои?

— Страшно одинокие глаза.

— Никто никогда этого не говорил.

— Во всяком случае, сумасшедший тут вы, — сказала она. — Почему вы смотрите на меня так, словно ждете, что вот-вот вспомните что-то о чем-то или о ком-то? Так о чем же?

— Я не знаю, — сказал он, подумав. — Правда, не знаю. А у меня всегда была такая хорошая память. — На мгновение он забыл про нее, недоумевая, стараясь понять, потом заметил, как она рада, что смогла зацепить его, и засмеялся.

Это произошло за два дня до пресс-конференции в ратуше. После пресс-конференции в газете появилась его фотография. Большая фотография его и мэра Стронека во время приема, когда представителям прессы и членам муниципального совета предлагались напитки и бутерброды. Мэр, один из членов полицейской комиссии, был в костюме, который рядом с безупречной элегантностью Айры Гроума выглядел подчеркнуто новым. Подпись под фотографией представляла собой коротенькую заметку. Один из репортеров спросил нового председателя: «Вы привыкли к определенному образу жизни, коммандер. Как по-вашему, поверит ли гражданин, жалующийся на злоупотребления полиции, что вы способны выслушать его, разделяя чувства простого человека?» И Айра Гроум с пренебрежительной, чуть насмешливой улыбкой, запечатленной на фотографии, сказал: «Я никогда не уважал влиятельных людей с положением, которым нравится делать вид, будто они выглядят и поступают, как простые люди».

3

Хорлер отвозил его на заседания комиссии в здании полицейского управления, открывал дверцу «роллс-ройса» с обычным своим церемонным поклоном и встречал его там после конца заседания. Когда Хорлер приехал за ним во второй раз, Айра Гроум попросил его немного подождать, пока он пройдется по соседним улицам. Когда-то по ним ходил его отец, врач, и сам он когда-то тоже. Но ушел он недалеко: слитком большими оказались перемены вокруг, и от его прошлого как будто не осталось и следа. Дома стояли некрашеные, деревья обнажались, сухие листья были сметены в кучки у тротуара. Он вернулся к машине, положил ладони на бедра и сказал Хорлеру:

— Вы когда-нибудь разговариваете сами с собой, Хорлер?

— Конечно. Все же разговаривают. А что такое, сэр?

— Я сейчас только услышал, что говорю: «Не здесь».

— Не здесь?

— Совершенно верно. Не здесь.

— А что бы это значило, сэр?

— Не знаю, Хорлер.

— Не здесь. А тогда где же?

— Вот именно, — сказал он, пожал плечами и, улыбнувшись, сел в машину.

Он не мог свыкнуться с этими улицами, где старинные особняки времен его отца превратились в серые многоквартирные дома, и точно так же его коллеги по комиссии не могли свыкнуться с его манерой держаться. Начальник полиции, упрямый старый служака по фамилии Болтон, полагал, что комиссия и дальше будет во всем идти у него на поводу. Но когда место председателя за столом занял Айра Гроум, начальник полиции утратил уверенность в себе и не сумел этого скрыть. Объяснения по текущим делам он давал сухо, неохотно и, казалось, был убежден, что Айра Гроум смотрит на него сверху вниз. Не менее странно вели себя и жалующиеся граждане, и оправдывающиеся молодые полицейские. Айра Гроум, величественно сидящий на председательском месте, внезапно говорил «сэр…» и властно откидывал голову. Это «сэр» могло означать: «Я вас не расслышал. Будьте добры, повторите». Или: «Неужели вы сами верите тому, что говорите, и ждете, что я поверю?» Или же это «сэр» звучало так уничтожительно, что говорящий пристыженно прерывал свои показания. За самое короткое время Айра Гроум подчинил себе все, в том числе и своих коллег. Тщательно изучив полицейскую процедуру и пределы своих прав, он, кроме того, изучил слабости старого судьи, мэра и улыбчатого психиатра. Словно ему сообщили подробные их характеристики. Он постоянно обращался к судье как к «человеку с чуткой совестью», и судья, очарованный и польщенный, ясно показывал, насколько глубоко он уверовал в то, что Айра Гроум признает его духовным руководителем комиссии. Пригласив одну из секретарш позавтракать с ним, Айра Гроум узнал, что у судьи тяжелые отношения с женой: последние два года он вообще с ней не разговаривает и даже за обедом пишет ей записки. По субботам судья выпивал три-четыре рюмки и в полночь отправлялся к старому настоятелю католического собора, беседовал с ним и пил с ним до тех нор, пока вновь не обретал духовный взгляд на вещи. Вскоре судья уже говорил об Айре Гроуме: «Я делю людей на две категории — тех, кто имеет вес, и тех, кто невесом. И утверждаю, что коммандер относится к первым. Это большая удача, что он стал членом нашей комиссии».

Прибрать к рукам мэра оказалось еще проще. Он пользовался поддержкой профсоюзов, но предприниматели относились к нему с сомнением. И даже пренебрежительно. Айра Гроум взял его с собой на вечер, который устроила у себя миссис Финли для членов Охотничьего клуба. Он пригласил его на завтрак с влиятельными людьми из Бразильской энергетической компании. Они беседовали с ним о том, что человеку столь популярному, как он, следует расширить свой политический горизонт, и с этих пор мэр начал ухаживать за Айрой Гроумом и стал его человеком.

Ну, а на психиатра доктора Хонсбергера и на лелеемое им чувство интеллектуального превосходства Айра Гроум времени тратить не стал. Он сказал, что у Хонсбергера «вкрадчивая улыбка лукавого попа», и Хонсбергер, услышав про этот отзыв, ощутил неуверенность в себе, в присутствии Айры Гроума перестал улыбаться, а за глаза всегда называл его «коммандером». Пролагая себе путь, Айра Гроум действовал так, словно не сомневался, что в этом городе он был именно там, где хотел быть. Он делал больше того, чего от него ждали. И даже то, чего делать ему не следовало. Но кто мог здесь его одернуть? Поздороваться со встречным полицейским в коридорах управления и поговорить с ним о том, о сем — полицейскому это очень льстило. Айра Гроум повторял это снова и снова. Болтон, начальник полиции, пренебрегавший тонкостями дипломатии, возмущался: «Сукин сын, проныра! Кем он, собственно, себя воображает? Начальник полиции тут я!»

Когда жалобы Болтона дошли до Айры Гроума, он вызвал его к себе, словно на капитанский мостик своего корабля.

— Да, друг мой, я беседовал с вашими подчиненными, — сказал он.

В Северной Атлантике, в тихие ночи, продолжал он, видя на палубе прогуливающегося матроса, он приказы-вал ему подняться на мостик и беседовал с ним, задавая самые неожиданные вопросы, чтобы заставить его разговориться. Прозондировать его во всех отношениях! И вот тогда уже знаешь, чем человек дышит. Его лояльность. Или отсутствие у него лояльности. Самое главное — лояльность.

А полицейские мало чем отличаются от матросов. Болтон кивнул. Это понятно. И понятно, что таким образом он мало-помалу сможет избавиться от мертвого груза — от тех, у кого нет лояльности и преданности ему.

— Нельзя допускать никаких личных отношений, — сказал он Болтону. — Ничего личного, ни при каких обстоятельствах, и тогда можно быть по-настоящему требовательным.

И начальник полиции вдруг поперхнулся и откашлялся, точно осознал, что и сам он — всего лишь еще одни безликий человек в форме.

А несколько недель спустя Айра Гроум просто облагодетельствовал начальника полиции. Отношения между начальником полиции и его заместителем Томом Фроликом были крайне неприязненными и натянутыми. Заместитель пожаловался комиссии, что он представил начальнику десятки рапортов, и все они остались без ответа и были положены под сукно. Начальник заявил, что Фролик страдает манией преследования, да и в любом случае меры по вопросам, затронутым в его рапортах, всегда принимались. Членам комиссии было трудно прийти к какому-то решению относительно этого конфликта.

— Люди, чувствующие себя обойденными, всегда опасны для организации, в которой они работают, — предупредил Айра Гроум своих коллег. — Обойденных людей следует остерегаться. То, что произошло, очень серьезно.

Он сам навел справки, а затем как-то днем, встретив Тома Фролика в коридоре, пригласил его выпить вместе чашечку кофе. Они пошли в аптеку, находившуюся всего в одном квартале от управления. Шагая рядом с коммандером Гроумом по улице, Том Фролик испытывал радостное волнение и тревогу. Утром была метель — до рождества оставалось всего две недели, — и, медленно бредя по снегу, они разговаривали о всяких пустяках. Но в аптеке Айра Гроум заговорил о том, что все они служат своему делу. В определенном смысле сам он — ничто, и заместитель начальника полиции — тоже ничто. Важно, чтобы идеально и без помех обеспечивалось соблюдение закона. Словно некий суровый беспристрастный папа в глухом средневековье наставлял провинциального монаха — и Фролик исполнился почтительного смирения. Человек, навязывающий свои мелкие личные заботы начальству, подрывает самый дух службы. Сейчас не время для мелких личных забот. Такой человек — это червяк, точащий яблоко изнутри. Фролик, пятидесятилетний семейный человек с женой, тремя детьми и невыплаченной закладной на дом, подчинился гипнотизирующей вере Айры Гроума. Он знал, что коммандер — военный герой и очень богат. Люди привыкают ждать указаний от таких людей, а Айра Гроум спокойно и строго говорил, что свободу можно обрести в безупречном служении. Иногда такое служение требует отречения от себя, жертвы, приносимой во имя восстановления гармонии.

Том Фролик был загипнотизирован, увлечен и знал, что Айра Гроум ждет от него обещания подать в отставку, но он не потерял головы. На глаза у него навернулись слезы, но он благоразумно продолжал выжидать, и наконец Айра Гроум, переменив тон, сказал резко:

— Мне кажется, в полиции у вас нет никакого будущего, Фролик. А пенсия вам полагается уже достаточная. Так почему вам не подработать? Почему бы вам не перейти куда-нибудь еще?

— А куда же, сэр?

— Начальником охраны «Континентальных пивоварен».

— Меня там не знают, сэр.

— Там знают меня. Я уже говорил о вас. Жалованье то же, но вы будете получать пенсию.

И они снова побрели по снегу.

Снег валил день за днем, а когда в конце недели заместитель начальника полиции прислал письмо с заявлением об отставке, начальник полиции попытался выразить Айре Гроуму свою признательность, свою благодарность и почтительное уважение. Получилось это у него плохо. Он с трудом подбирал слова, и они звучали заискивающе. Айра Гроум перебил его своим «сэр?» и властно откинул голову. Начальник полиции как будто понял, что «сэр?» на этот раз означало: «Вы, кажется, хотите оскорбить меня, превращая это в личную услугу? Я вам не ваш добрый приятель, любезнейший». После паузы Айра Гроум заговорил о том, как ему трудно привыкать к холоду после благодатного бразильского солнца.

Но вскоре холод уже бодрил его. Ему понравилось рождество на ферме Кэрол Финли: пылающие поленья в огромном очаге, и рождественские подарки, и обед, и певцы, явившиеся спеть рождественские песни. Теперь в городе его знали: он ездил в «Гарденс» на хоккей или на боксерские матчи и сидел в ложе с багроволицыми политиками, которые говорили грубым языком администраторов, нанизывая похабщину на похабщину. А потом, направляясь в какой-нибудь отель, пусть даже с мэром или с генеральным прокурором, он шел на полшага впереди, а они чуть отставали, словно были его подчиненными или молодыми офицерами, для которых честь — нести его чемоданы.

Потом, в середине марта, когда вдруг наступили холода, он как-то дном шел по Ратушной площади, направляясь к отелю, где у него было назначено деловое свидание. Красивое пальто из коричневой замши с норковым воротником он набросил на плечи, точно плащ, а так как раненая нога не болела и трость ему была не нужна, шел через площадь энергичной походкой под яркими лучами мартовского солнца. Но, несмотря на солнце, большой пруд был все еще скован льдом. Дети в шапочках и ярких свитерах носились по нему на коньках, вдруг круто поворачивая и взметывая фонтанчики ледяных брызг. Потом дети — их было восемь — принялись выписывать петли вокруг единственного взрослого конькобежца, старичка в потертой меховой шапке и длинном шарфе. Проносясь мимо, дети по очереди дергали его за шарф, и каждый раз он чуть не падал. Потом он сообразил, что они включили его в свою игру, и просиял — так это ему понравилось. Теперь, когда его дергали за шарф, он каждый раз отвечал широкой старческой счастливой улыбкой. Кто-то позвал:

— Э-эй, коммандер!

И он обернулся.

Его нагонял Лео Котра, который тоже переходил площадь. Он действительно не узнал Котру, совсем седого и исхудалого.

— Лео Котра, Айра.

— Лео… Сколько же лет прошло. Ну, ну, ну… — И он протянул руку. — А ты похудел, Лео.

— Ничего, еще потолстею.

— Ну…

— А ты прекрасно выглядишь, Айра.

— Я в хорошей форме. Чем ты занимаешься?

— Веду колонку.

— А, в газете? Тебе нравится?

— Ага, Айра! Значит, ты меня не читаешь. А ведь ты когда-то много читал.

— Я и сейчас читаю. Экономика, история — то, что мне нужно.

— И наверное, все военные мемуары.

— Да, конечно, военные мемуары.

— А я помню те дни, когда при встрече мы начинали с того, что спрашивали: «Что ты сейчас читаешь?» Во всяком случае, ясно, что моей колонки ты не читаешь.

— Сегодня же вечером начну, Лео.

— Ну и прекрасно, — сказал Котра весело и умолк, ожидая вопроса о том, как сложилась его жизнь, женился ли он, есть ли у него дети и не хочет ли он пойти сейчас куда-нибудь выпить. Выпить и поговорить. Пауза вышла неловкая. Расстояние между ними становилось все больше. Наконец Котра натянуто засмеялся. Глядя зло и насмешливо, он сказал:

— Мне следовало бы предвидеть, Айра.

— Что предвидеть, Лео?

— Что ты кончишь начальником над всеми полицейскими.

— Начальником над всеми полицейскими, — повторил он, откидывая голову и глядя на Лео с почти судейской пристальностью. Потом он улыбнулся. Это была неторопливая улыбка, очень личная сардоническая улыбка. — Отлично, Лео, — сказал он. — Начальник над всеми полицейскими. Просто отлично. — И он потрепал его по плечу. — Ты отличный человек, Лео. Ну, меня ждут.

Он энергично пошел дальше, и его прекрасное пальто колыхалось как плащ. Он перешел улицу, вошел в вестибюль отеля и неожиданно остановился у эскалатора. Он не мог понять, почему остановился.

Он стоял и смотрел на лица, плывущие вниз по эскалатору, плывущие к нему, словно его свидание было назначено тут, и он ждал, что одно из этих лиц осветится улыбкой узнавания. Старик? Молодой человек? Девушка? Но пока лица плыли и плыли вниз, равнодушные, незнакомые. Которое же из них? И узнают ли его? Надо встать так, чтобы его сразу увидели. Затем, спохватившись, он удивленно посмотрел вокруг. Он договорился встретиться с Сэмом Эйдлменом, владельцем таксопарка, — договорился встретиться с ним в баре. Он направился к бару, недоуменно покачивая головой.

4

В этот вечер Кэрол Финли собиралась приехать к нему после званого обеда. Ожидая ее, он сидел в библиотеке, и Хорлер принес туда утреннюю газету.

— Вам стоит это прочесть, коммандер, — сказал он и сел, а Айра Гроум начал читать статью Лео Котры.

С помощью излюбленного своего приема — легкой насмешки по собственному адресу, — приема, который обеспечил ему популярность. — Котра умел превратить сюжет, доставляющий ему тайное сардоническое удовольствие, в очередную интригующую ироническую историю. На этот раз она была посвящена столь выдающемуся во всех отношениях председателю полицейской комиссии города. В дни войны Котра вместо с другими молоденькими флотскими лейтенантами, сидя в пивных, гадал, какая страшная катастрофа произошла с их товарищем Айрой Гроумом. Прежде он был отзывчивым, дружелюбным, что называется, душа нараспашку — голубоглазый студент-археолог, немножко поэт, и все они были по уши влюблены в его невесту Джулию, удивительно жизнерадостную и веселую девушку. В самом начале войны ему пришлось очень плохо. Он был тяжело ранен и пять дней пролежал без сознания. А когда он вышел из госпиталя, в первом же плаванье корабль, на котором он служил, был потоплен.

Вот тут в нем произошла перемена. Просто невероятная. Прежде он был на редкость человечен и, добросовестно выполняя свои обязанности, надеялся, что скоро все это кончится и можно будет вернуться к прежней жизни. Но теперь его глаза, даже его осанка стали другими. Теперь он всегда держался очень прямо и даже выглядел более плотным. Возможно, он надевал липший свитер, если не два. И стал очень строг с подчиненными. Всякие сантименты он оставил раз и навсегда. Изменился и ритм его речи. Он говорил теперь четко, коротко и безлично. Его начали повышать. Вскоре, получив все ордена и медали, какие только можно получить, он стал самым молодым коммандером на кораблях, эскортирующих грузовые суда, и у него уже не было времени на добродушных, нецелеустремленных, не одержимых служебной карьерой людей, которые на берегу любили посидеть и потолковать о жизни. Сам Котра тоже чувствовал, что его отшвырнули в сторону. «Что случилось с Айрой, сукин он сын?» — спрашивали все они друг у друга.

В последний раз Котра видел его после конца войны в Париже. В баре отеля «Ритц» Гроум у длинной стойки лакал коктейли из шампанского среди людей в сверкающих золотом мундирах. Котра хотел было подойти к нему и заговорить, но не подошел. У Айры Гроума был слишком уж недоступный вид. Даже смеясь, он оставался застегнутым на все пуговицы.

Вернувшись в Лондон, Котра разговаривал про Айру Гроума с друзьями за кружкой пива. Все они сошлись на том, что после войны у Айры Гроума никакого будущего нет. Сняв форму, он окажется рыбой, вытащенной из воды. На гражданке он не найдет подходящей работы, не будет знать, что ему делать с женой и детьми. Тем не менее, писал Котра, Айра Гроум женился на очаровательной женщине. И у Айры Гроума родился сын. Котра ни словом, ни намеком не выдал, что ему известна дальнейшая судьба Джулии Гроум и этого сына. Тут-то он и придал своему сюжету тот иронический поворот, за который его любили читатели. Он продолжал: «Вот видите, каким дураком я был? Видите, какими дураками были мы все? Мы рассуждали о том, какая страшная катастрофа произошла с этим человеком, — и все только потому, что он не хотел оставаться таким, как мы. Произошло же просто то, что на войне он выковал в кузнице своей души (Котра не стеснялся заимствовать чужие фразы) те великолепные качества, ту силу и твердость, которые обеспечили ему неизменный успех в мире промышленности, сделали его богатым и независимым, а теперь подвигли во имя все того же духа служения и преданности долгу стать председателем полицейской комиссии нашего города».

Айра Гроум читал статью, опираясь подбородком на ладонь, а кончив, ничего не сказал.

— Как по-вашему, что, собственно, все это значит, коммандер? — спросил Хорлер.

— Вы ведь помните Котру, Хорлер?

— Вроде помню. Младший лейтенант. Веселый такой, верно?

— Лео Котра. А теперь — эта злобность. Что я ему сделал? Когда? Где? Что он пытается мне объяснить?

— Ну, что сам-то он остался далеко позади.

— Или что его бросили позади. Я не помню, чтобы у меня были причины рвать знакомство с Котрой. Можно подать на него в суд или обратиться с жалобой в редакцию. Конечно, я этого делать не стану — не то он сразу решит, что сумел меня задеть. А когда мы потеряли Котру из вида?

— По-моему, скоро после того, как потеряли наш корабль, сэр.

— Котра был на нем? Мне кажется, нет.

— Не был. Сэр, а вы помните тех двоих, которых мы подобрали в море? Девушку и этого дюжего детину. Сумасшедшие какие-то, помните, сэр? Джина… А как была ее фамилия?

— Джина Биксби.

— И Большой Чоун.

— Джетро Чоун.

— Я их долго не мог забыть, сэр.

— Джетро Чоун. Да, интересная пара. Сумасшедшая пара, — сказал он задумчиво, словно, надолго выбросив их из своей жизни и из своей памяти, он позволил им теперь вновь вернуться туда. Джина Биксби — высокая двадцатилетняя блондинка, и Джетро Чоун — рыжий сорокалетний силач. Пассажирское судно, на котором они плыли из Бостона в Англию, было торпедировано, и корвет подобрал их в море. Чоун — человек, который умел угрожающе, яростно молчать. И Джина Биксби… какой была она? Какой?

И он тут же изгнал эти тени из своего сознания, не стал больше о них думать. Словно бы он больше ничего не мог о них вспомнить. И действительно не мог.

— Это же было так давно, Хорлер, — сказал он, пожимая плечами. И внезапно его вновь пронзила боль существования, которой он не испытывал с тех пор, как уехал из Сан-Паулу. Вновь, как в Сан-Паулу, он не успел подавить мысли о паломничестве в то место, где он узнает, почему жизнь обходит его стороной. Но он отпрянул — в ужасе, что вновь оказался во власти той же нелепости, как тогда в Сан-Паулу. Он ведь не в Сан-Паулу… Ему здесь не скучно. Ему нравится его работа. То место? Какое еще место? — презрительно отмахнулся он… Джина и Чоун исчезли из его сознания… В мире полно мест, где ему довелось пережить что-нибудь необычное.

И все-таки он спросил у Хорлера:

— Какой я был, когда был лейтенантом?

— Когда вы были лейтенантом?

— Да.

— Ну, Котра был тогда вашим дружком, сэр, правильно? И значит, Котра… — Но тут позвонили в дверь.

Он быстро убрал газету на книжную полку и подумал, что убирает ее из своих мыслей — как все, чего не хотел вспоминать. И все это исчезало, если только какое-то колдовство вновь его не воскрешало.

Кэрол Финли часто появлялась в самое неожиданное время и не предупреждая заранее — если ей вдруг удавалось освободиться. Ей особенно нравилось завтракать у него: Хорлер подавал им омлет с зеленью, они запивали его белым вином, слушали Моцарта, а потом шли в спальню. Кэрол действительно была больше в его вкусе, чем мисс Медоуз. В мисс Медоуз его привлекала зрелая пышность фигуры. Но Кэрол он сказал:

«У тебя чудесная грудь, старушка. Грудь идеальна по форме и размеру, если ее можно накрыть бокалом для шампанского. Понимаешь? И грудь должна обладать собственной трепетной жизнью».

«Вот как? — сказала она. — Ну, при условии, что я остаюсь самой лучшей… Ты, Айра, признаешь только самое лучшее».

Но в этот вечер, когда он встал с кровати и направился в ванную, она его окликнула:

— Э-эй, коммандер!

Она лежала на боку, уткнув локоть в подушку, подперев подбородок ладонью. Щеки и шея еще сохраняли краску страсти. Обычно она лежала на спине с закрытыми глазами и глубоко дышала. Он всегда вставал сразу — никаких усталых ласковых объятий, никаких разговоров в постели. Но на этот раз, когда он остановился, не утратив достоинства даже при полной наготе, она посмотрела на него беспокойно и растерянно.

— Чем я плоха, Айра? Объясни мне, — сказала она.

— Плоха? Что за вздор!

— Ты очень торопишься уйти. Прямо убегаешь.

— Кэрол, что ты выдумываешь?

— Я прямо слышу, как ты говоришь: «Надеюсь, ты понимаешь, старушка, что лично к тебе это отношения не имеет». — Она пожала плечами. — Собственно говоря, я нравлюсь тебе, Айра?

— Нравишься? Кэрол, ты даешь мне настоящее удовлетворение.

— Но помимо этого… этого удовлетворения?

— Ну… да. Я это обдумаю, Кэрол. — И он улыбнулся.

— А вот я знаю, почему ты мне нравишься, — продолжала она.

— И почему же я тебе нравлюсь?

— Ты чудовище.

— Я?

— Ну конечно, — сказала она, садясь на постели. — Держу пари, на солнце ты не отбрасываешь тени. И я знаю, почему.

— Знаешь? — спросил он, улыбаясь. — Так почему же?

— У тебя нет прошлого, Айра.

— Не говори глупостей, — сказал он с легким раздражением.

— И знаю, что ты очень одинок. Но я ничего не имею против, — добавила она с загадочной улыбкой, словно не сомневалась, что он копил свое одиночество для нее, и ему от этого стало не по себе.

— У меня никогда не было времени на одиночество, — начал он, но она мягко его перебила:

— Айра… я знаю, что твоя жена умерла. Но ты никогда не говоришь о ней. И о своей прежней жизни. Никогда и ничего. Ты ни разу не упомянул про своего сына. Как его зовут, Айра?

— Крис, — сказал он. — Почему же, я готов рассказать тебе про Криса… — Но пока он думал, с чего начать, ему вдруг вспомнилось, как однажды поздно вечером в Сан-Паулу он прощался с задержавшимся у него пожилым управляющим по фамилии Бенсон. Крис, которому тогда только что исполнилось четырнадцать, вышел в холл пожелать ему спокойной ночи. Бенсон как раз надевал пальто и добродушно повернулся к мальчику:

«Ну, Крис, где бы ты хотел учиться дальше?»

А Крис сказал с глубокой серьезностью: «Я хочу поступить в военное училище».

«В военное училище? — с удивлением повторил Бенсон. — В военное училище? Но почему?»

И Крис ответил торжественно: «Потому что мне нужна дисциплина».

«Так-так, — сказал Бенсон и неловко повернулся, а уже уходя, добавил: — „Мне нужна дисциплина“! Странно слышать это от мальчика. Что с ним такое?»

Он как будто снова услышал голос Бенсона. Ему стало больно. Он знал, что Крис теперь бесконечно далек от него, и не понимал, откуда вдруг возникло это мучительное сожаление. Почему? Он беспомощно посмотрел на Кэрол. Ему хотелось подойти к ней, обнять ее, рассказать ей про своего сына, про то, как он тоскует без него. Но он не мог. Все эти годы абсолютной безличности, годы железной выдержки и дисциплины петлей сдавили его горло. И он не мог выговорить этих слов, не мог поднять рук, чтобы обнять ее. Это его испугало. «Почему я такой? Что произошло со мной?» — подумал он в отчаянии. Он опустил голову, увидел свои большие босые ступни и осознал, что стоит голый. И от этого еще более уязвимый.

— Мы поговорим как-нибудь потом, — сказал он отрывисто. — Да-да, как-нибудь потом. — И торопливо закрыл за собой дверь ванной.

Когда они оделись и он вернулся к своей обычной шутливо-товарищеской манере доброго друга по охотничьему или спортивному клубу, они выпили по рюмке, и он проводил ее до машины. Она всегда старалась вернуться на ферму до полуночи и предпочитала ехать домой одна. Стоя на ступеньках, он следил, как красные задние фонари ее машины движутся к воротам; они повернули и исчезли, и он почувствовал облегчение — еще немного, и он был бы сокрушен. Но все это удалось отбросить, и теперь можно вернуться к работе. Энергичной походкой он вошел в дом. Работал он над ежегодным отчетом о состоянии преступности в городе. Теперь он забрал бумаги в спальню. Тяжелые шторы и кресло были темно-вишневыми, ковер во весь пол — перламутровым. В халате из тисненого бархата он сел за письменный стол красного дерева и принялся за статистику: рост числа изнасилований, числа преступлений против личности, краж со взломом, убийств и транспортных происшествий… сравнение этих цифр с цифрами по другим городам континента. Вывод: полицейская охрана в его городе обеспечивается лучше, чем где бы то ни было на континенте; это единственный город, в котором человек может ночью пройти по улицам совсем один и не стать жертвой нападения…

Внезапно он отложил ручку и откинулся на спинку кресла, почему-то испытывая томительную неудовлетворенность. Статистика! Убийства, кражи со взломом, изнасилования, ограбления. Всего лишь безличная статистика. Бешеный водоворот жизни, кроющийся за этой статистикой, оставался далеко в стороне от него, он ни разу не видел искаженного лица мужчины, бросающегося с ножом на женщину, которая только что рассталась с любовником, чтобы превратиться в статистическую единицу. Кто был этот мужчина и какой была его страсть? А дневной грабитель, особенно опасный потому, что он знал, как рискует, грабя днем, — каким был он? А девушка, которая попросила подвезти ее и с которой в машине сорвали одежду, — он не слышал ее дикого крика, когда насильники вышвырнули ее на ходу. Статистический крик. И у него пропало настроение работать над отчетом.

Сняв с полки книгу Джона Кэннета Гэлбрейта, он уселся в кресло поудобнее. Гэлбрейт ему по силам. Ему нравилось мериться силами с Гэлбрейтом. Том Метьюз однажды сказал: «Та моя речь на Багамах, когда я разделал Гэлбрейта под орех, — это все Айра. Я использовал его против Гэлбрейта». Но час спустя им овладело невыносимое беспокойство, и он отшвырнул книгу.

— Хорлер! Вы здесь, Хорлер? — позвал он.

Когда задремавший было Хорлер спустился по лестнице, на ходу застегивая белую куртку, он сказал:

— Как насчет виски с содовой, Хорлер?

— Сейчас подам, сэр.

— Принесите стакан и себе, Хорлер.

— С удовольствием, сэр.

А когда Хорлер вернулся с виски, он сказал:

— Сядьте, Хорлер. Расскажите, что новенького.

И вновь они глубокой ночью сидели вдвоем в большом доме и разговаривали о том о сем.

— Стивенсон спрашивал о вас, — сказал Хорлер.

— Хм. А кто это?

— Живет в третьем доме дальше по улице. Тот, который прогуливает английского бультерьера. Привез его прямо из Англии. Он спросил, как я думаю, будете ли вы против, если он как-нибудь к вам заглянет.

— Стивенсон? А что он такое?

— На уровне. Отец у него богач, девяносто лет и живет с любовницей. Прежде она была при нем сиделкой. Семья ее ненавидит.

— Естественно. Хм. Бойкий старичок. Отец, конечно.

— Ну да, отец. А пес у Стивенсона злой. — Хорлер усмехнулся. — Знаете шотландскую овчарку дальше по улице? Милая такая добрая собачка. Так этот бультерьер горло ей прокусил. Очень недешево обошлось.

Прихлебывая виски, Айра Гроум поглядел на редеющие седые волосы Хорлера, на кожу, начинающую отвисать под подбородком, отчего лицо казалось набрякшим. И зубы у него как будто не в порядке. А может быть, плох протез. Хорлер, коренастый бесстрашный боцман… Длинный пронзительный свист боцманской дудки! Свистать отбой! Нет, Хорлер никогда не сдаст.

— Ну, допивайте, Хорлер, а мне пора браться за работу, — сказал он. — Да, кстати. Займитесь-ка своими зубами, хорошо? А счет пусть пришлют мне.

Когда Хорлер взял поднос, он виновато потрепал его по плечу, понимая, что обратил внимание на признаки физического старения Хорлера, только чтобы заслониться от самого себя — от такого, какого он вдруг увидел на один мучительный миг. Нет, физическое старение тут ни при чем. Внешне у него все в порядке. Дело в чем-то другом, более важном. И более интересном. Ему пришло в голову, что его жизнь непрерывно идет под уклон. И очень давно — возможно, она идет под уклон уже много лет. И понял он это в Сан-Паулу, а теперь вдруг удивился.

Он бы должен просто посмеяться этому, думал он. Каждый человек в его возрасте ощущает нечто подобное. У каждого человека в жизни есть вершина, а дальше все идет под уклон. Почему же его это так озадачивает? Но только… да, где была у него эта вершина? В прекрасные дни Орденоносного Гроума, блестящего коммандера? Нет! Это было бы слишком уж пошло. Слава богу, он не из тех нудных скучающих людей, чья жизнь после войны навсегда осталась пустой. Да и вообще к чему эти интроспективные розыски? Они никуда не ведут. И все же теперь его грызла уверенность, что свою вершину он миновал до успехов на деловом поприще и даже до успехов на военном поприще.

Что за нелепость! Какая же это вершина, если он ее даже не запомнил? Не придумывает ли он все это просто для собственного развлечения? И все же… и тем не менее… под уклон — где и когда? Он расхаживал по комнате, иногда останавливаясь, и сосредоточивался с таким напряжением, что оно отзывалось болью в голове. Он должен был бы помнить голос… Чей голос? Стены должны были бы зазвучать голосами, в бледных бликах света на потолке должны были бы возникнуть лица. Голос из какой-то комнаты среди множества комнат его жизни. Некое укрытое тенями место в его сознании вдруг ярко озарится, и в этом месте контрапункт голосов, полных необузданной страсти… Голоса, внезапно ножные и ласковые, место, живущее собственной жизнью. Из всех тех мест, где он бывал, — чей голос? Сан-Паулу или Испания? Калифорния, Япония или Западная Германия? Он стоял словно зачарованный, словно ожидая, что его вот-вот коснется могучее колдовство.

В конце концов он разделся и лег. В постели, в темноте, он ожидал наступления тех минут, когда, погружаясь в сон, человек слышит тысячи шепотов. Есть тайные шепоты, и, если они становятся слышны, им можно доверять. Римские полководцы верили этим шепотам в ночь накануне битвы. Марк Антоний… голоса в ночи перед Акциумом… Эти голоса говорят правду. Но он заснул крепким сном и не просыпался до зари. Полоска света, пробившегося в щели между шторами, разбудила его, и он долго лежал в этом меняющемся свете. Потом встал, подошел к окну и посмотрел на улицу, выступившую из серого сумрака. Холмики еще не убранного снега у тротуаров. Снегоочистительная машина обнажила четкую черную ленту мостовой. Безжизненное утро. И в этот страшный час по улице шел человек в меховой шубе и шерстяной шапочке, ведя на поводке собаку. Его сосед Хендрикс. Шуба накинута поверх пижамы, низ пижамных брюк заправлен в резиновые боты. Собаку прихватило, и она вытащила его из постели. Шотландская овчарка. Пес, про которого рассказывал Хорлер, которому вцепился в горло бультерьер.

— Какого дьявола, — сказал он со вздохом и отвернулся, злясь на себя.

Айре Гроуму наскучила его жизнь? Настолько наскучила, что он разглядывает пижамные брюки, заправленные в боты? А ведь у него есть все, чего может пожелать человек. Собственные деньги. Власть и влияние. Женщины и этот чудесный старинный дом. И он недавно слышал, как кто-то с восхищением сказал: «У Айры Гроума такая самодисциплина, что рядом с ним чувствуешь себя разгильдяем». И у него есть его работа! Замечательная, полезная работа, благодаря которой в городе можно спокойно жить и растить детей. И самое главное: у него нет никаких путаных личных, обязывающих отношений — ни с кем. Никому не дано мучить его и причинять ему боль.

Он пошел в ванную и налил себе стакан воды, ища поддержки в своем сардоническом чувстве юмора. Жизнь наскучивает всем людям — вот почему они дерутся, убивают, грабят. Какой еще есть у них выход? Удивительнее другое: каким образом человечество продолжает существовать из поколения в поколение, а мужчины и женщины запрограммированы находить друг друга таинственными и, обреченные на скуку, делают одно и то же, одно и то же тысячелетие за тысячелетием. С помощью этих мыслей он привел себя в состояние иронического благодушия и снова лег.

Но он знал, каким томительно скучным будет наступающий день. И этот день был томительно скучным — с самого начала. Он еще сидел за поздним завтраком, когда позвонил Холден, адвокат, и пригласил его пообедать с ним днем — он хочет посоветоваться, кому поручить выступление на съезде адвокатов по теме «Полицейский в суде».

— К сожалению, у меня деловое свидание, Холден, — быстро сказал он.

У него не было ни малейшего желания выслушивать за едой десятки нудных цитат из Теннисона. Уж лучше пообедать одному. В этот день он пообедал в Йорк-клубе, в чинной столовой с высоким потолком, чувствуя себя огражденным от посягательств на свое одиночество. Однако трое бизнесменов, с которыми он был едва знаком, выразили намерение подсесть к нему за кофе. Он стал нестерпимо холодным и отпугнул их. Вечером был званый обед у Тома Метьюза. Его посадили рядом с супругой президента большой компании, и он так устал от разговора с ней, что то и дело повторял: «Неужели? Что вы говорите!» — лишь бы не задремать. А потом вдруг перехватил ее обиженный взгляд, сказавший ему, что она понимает, как ему надоело ее слушать, и это его расстроило. Он предвидел, что произойдет, если он, подчиняясь этому совершенно новому и непривычному настроению, будет и дальше презрительно-высокомерен с искренне к нему расположенными, уважающими его людьми. На следующее утро, уходя из дома, он выпил стопку джина.

Он никогда не пил много и презирал людей, которые напивались, теряли над собой контроль, а потом униженно извинялись направо и налево. А джин был для него самым безобидным напитком, безобиднее шампанского или водки. Выпив стопку, он налил джипа в серебряную фляжку. Налил, когда Хорлер был наверху у себя в комнате.

В этот день у него находилось приятное слово для каждого, кто с ним разговаривал. Он источал жизнерадостное благодушие. По временам он даже испытывал радостное возбуждение. За два-три дня это возбуждение стало таким соблазном, такой неутолимой потребностью, что он не мог устоять и теперь обязательно выпивал утром стопку джина и наливал доверху серебряную фляжку. И тут он обнаружил, что радостное возбуждение усилилось и перешло в другое чувство, совсем его заворожившее, — в чувство непонятного ожидания. Словно что-то должно было скоро произойти. Какая-то встреча. Какое-то событие. Где бы он ни находился, с кем бы ни разговаривал, стоило этому чувству возникнуть, и он оживлялся. В нем крепло убеждение, что потому-то он и уехал из Сан-Паулу, потому-то он и поселился здесь и должен тут оставаться.

На следующем заседании полицейской комиссии он занимал председательское место во главе стола со спокойствием, даже еще более величественным, чем прежде. В этот день судья говорил очень много — как всегда, ворчливо и едко, и Айра Гроум, внимательно слушая, вдруг одобрительно улыбался, посмеивался про себя и с удивлением поглядывал на судью. Словно он вдруг обнаружил, что судья под маской серьезности прячет неистощимые запасы юмора. Судья, никогда прежде не замечавший за собой особого остроумия, начал приходить к выводу, что он действительно наделен тонким лукавством, и смотрел теперь на Айру Гроума одобрительно и радостно. В тот же день после конца заседания Айра Гроум со всей доброжелательностью оценил стрижку мэра и покрой его костюма, пожалуй, чуть-чуть не идущие к его возрасту. С точки зрения хорошего вкуса эти советы могли быть мэру очень полезны, но обиженное выражение в глазах мэра сказало ему, что он говорит слишком уж покровительственно. Тут Айра Гроум несколько пал в собственных глазах и горячо потряс руку мэра. Нельзя же изо дня в день так ронять свое достоинство, обдавая собеседников высокомерием. Это неминуемо кончится плохо, подумал он.

Когда пошла третья неделя джина с утра до ночи, хотя никто, кроме Хорлера, ничего не замечал, он решил, что следует уехать куда-нибудь и вылечиться. Решение это далось ему нелегко. Оно означало отказ от тайного ощущения, которое так ему нравилось, — от радостного ожидания чего-то, от уверенности, что ожидание это завершится чудесной встречей здесь, в городе. Своим коллегам и деловым знакомым он сослался на рекомендацию врача: у него пошаливает сердце, и ему следует отдохнуть. Доктор сказал, что ему достаточно на полторы-две недели уехать из города и пожить очень тихо. Он отправился в Мейплвуд.

Мейплвуд, очень дорогая клиника в шестидесяти милях от города, помещалась в старинном доме среди небольшого парка из вязов и дубов. От дома вниз по склону простиралась ухоженная лужайка, уводя к поросшему лесом невысокому гребню, за которым лежало широкое озеро. В доме была большая уютная гостиная, где его обитатели могли встречаться и беседовать. Многие и так были давно знакомы друг с другом — врачи, юристы, специалисты по рекламе, политики. Некоторые приехали сюда после нервного криза, один страдал сифилитическим поражением нервной системы, но Айра Гроум был принят как сердечник, нуждающийся в отдыхе. Двенадцать дней он почти не выходил из своей удобной комнаты. В город он вернулся полностью излеченным от всех фантазий и скуки. Это было поразительно. Он вновь стал коммандером Гроумом.

Он научился точно регулировать свои запои, хотя и не мог решить, объясняются ли они страхом перед изматывающей скукой или же жгучей потребностью вновь испытать странное радостное чувство ожидания. И опять у него возникло предчувствие, что ожидаемое случится здесь, в этом городе.

На протяжении следующих восьми месяцев он дважды уезжал в Мейплвуд, но никто ни о чем не догадывался, и все знакомые одобряли, что он начал следить за своим здоровьем.

5

В октябре, когда вновь подошло время отправиться в Мейплвуд, он решил отложить отъезд. Уже две недели он с утра до ночи пил джип, но в городе удача ему не изменяла. Тем не менее, откладывая короткую целительную поездку, он играл с огнем — и знал это. Прекрасно знал. И хуже того: испытывал приятное облегчение. Растущая тревога миссис Финли его только раздражала.

— Послушай, Кэрол, — сказал он сурово, когда как-то вечером она неожиданно приехала к нему, а он дремал перед телевизором, — опасности, что я стану алкоголиком, нет ни малейшей. Будь умницей. Позволь мне самому разобраться с этим пустяком.

— Айра, ты так чудесно все устраивал, — не уступала она. — Не понимаю, почему теперь ты откладываешь.

— Очень просто, дорогая моя. Очень просто. Сначала надо кое с чем разобраться.

— До твоего отъезда?

— Не исключено.

— Но, Айра, послушай! Что, если ты натворишь глупостей или растянешься на полу? Такой человек, как ты, не вынесет подобной мерзкой сцены. Ну, пожалуйста, Айра! Когда ты поедешь?

— Завтра. Или послезавтра.

— Обещай мне, Айра.

— Я знаю, что я делаю, — сказал он резко. — Не вмешивайся, Кэрол.

Он не мог сказать ей, что ощущение ожидания теперь нарастало с каждым днем и преисполняло его юношеским предчувствием чуда. И не мог сказать, что ничего не опасался, откладывая ради этого ощущения свой отъезд. Умчаться в Мейплвуд он мог в любую минуту: все было уже устроено. Неужели его страшит, что там в нем восстановят его прежний здравый образ мыслей ради того, чтобы он мог вернуться и снова быть их коммандером Гроумом? До чего же это забавно, думал он и часто улыбался про себя.

Ходил ли он по городу, ездил ли с Хорлером, присутствовал ли на деловом завтраке в отеле, он замыкался в себе, радостно отстранялся от окружающего, словно вот-вот должен был узнать кого-то или какое-то место. Узнавание придет само собой, оно будет как внезапный акт творения, будет непроизвольным и колдовским.

Однажды под вечер, когда Хорлер повел машину вокруг Куинз-парка, он вдруг сказал:

— Остановитесь на минутку, Хорлер.

И прижав лицо к стеклу, начал разглядывать студенческую компанию: три девушки в джинсах, трое дюжих парней и еще один, который схватил высокую девушку, вскинул ее себе на плечо, но споткнулся и упал. Компания заметила, что «роллс-ройс» остановился, и начала разглядывать машину. Айра Гроум внимательно всматривался в каждого из них, словно ожидая, что кто-то выступит вперед.

— Поезжайте, Хорлер, — сказал он потом и улыбнулся.

Бывали и другие такие минуты — в отелях и в барах, когда какой-нибудь мужчина, какая-нибудь женщина привлекали его внимание, и, как тогда в парке, ему в голову вдруг приходила мысль, над которой он потом посмеивался, — что он не едет в Мейплвуд, потому что у него назначено свидание.

Свидание с кем? И где? Он записал месяц назад, а потом забыл? У него же сотни деловых встреч. И про некоторые он вспоминает только в самую последнюю минуту. Но эта… И вновь ощущение страшного провала в памяти. Память! Ну же! Ну! Если он сейчас уедет в Мейплвуд, а потом вернется, вновь упорядочив свою жизнь, будет, наверное, уже слишком поздно. Ну же, память! Ну же! И потому он все еще был в городе в тот день, когда миссис Финли устроила охоту и званый вечер, а также присутствовал на очередном заседании полицейской комиссии.

В половине пятого он сидел во главе стола и вместе с остальными слушал начальника полиции Болтона, который просил их поддержать его просьбу о сокращении числа массажных салонов в самом сердце деловой части города. Район стремительно погибает. И воспрепятствовать этому не удастся, если динамики не прекратят громогласно восхвалять чудеса массажа и рекламировать лавчонки, специализирующиеся на порнографии. Рай для сутенеров. Рай для проституток.

— Да, меня это очень огорчает, — перебил судья Бентон. — Я, знаете ли, родился почти в этом районе, только чуть восточнее. И просто поверить не могу.

Вздыхая, он поведал, какие именитые семьи жили там в те дни и как он мальчиком, юношей ходил по этим улицам мимо фешенебельных магазинов, которые теперь сменились массажными салонами. Каждый день он шел по этим улицам в университет и обратно. Лично он готов всячески поддержать любые меры по возрождению этого района.

— Я буду рад, если всю эту шушеру выметут вон. Так как же мы поступим, коммандер?

— Да, да, — сказал Айра Гроум, кивая словно в глубоком размышлении и устремив глаза на высокие занавешенные окна. Шторы смыкались неплотно. Полоска уличного света, сочащегося в щель, гипнотизировала его. Он не мог отвести от нее взгляда. В его воображении все яснее вырисовывалась картина. Сумасшедшая ночная сцена: замызганные магазины, массажные салоны, подозрительные бары, лавчонки, торгующие порнографией, извергают преступников и хулиганов, голых девиц, безжалостных молодых сутенеров, жирных старых букмекеров, воров и пару-другую продажных полицейских. Они вываливаются, оглушительно вопя, скапливаются беспорядочной толпой, останавливают уличное движение, потом берутся за руки и с хохотом и воем водят бешеный хоровод вокруг дряхлого развратника в белокуром парике, а тот ликующе визжит: «Посмотри, мамаша Бентон, я царицей майской буду!»

— Э… совершенно верно, совершенно верно, судья Бентон, — сказал он, солидно откашлявшись. Судья, который ждал, когда он выйдет из задумчивости, тоже откашлялся. — Извините меня на одну минуту, судья, — сказал Айра Гроум, встал и вышел из комнаты. Вернулся он быстро — слишком быстро для человека, которому понадобилось в туалет, потому что от спешки его лицо раскраснелось.

— Ну, а теперь, господа… — начал он, оставаясь стоять, но вдруг поперхнулся, захрипел, судорожно икнул, и лацкан судьи был обрызган джином. Обрызган джином был и рукав костюма, который мэр надел сегодня в первый раз. Ошеломленный, лишившийся от негодования дара речи судья сморщился, глядя на свой лацкан. Мэр, онемев от удивления, начал обмахивать рукав носовым платком.

Тут их глаза, которые на мгновение поразили его ужасом, так глубоко ранили его гордость, что он выпрямился и сказал с надменным достоинством:

— Я очень сожалею, господа. Видите ли, у меня жар. Мне следовало бы остаться дома в постели. У меня грипп. Вообще я не пью джина, но он помогает мне справляться с температурой, поддерживает силы. Только джин, а я к нему не привык.

— Джин? — прошипел судья, стараясь взять себя в руки. — Неразбавленный джин?

— Да, неразбавленный джин.

— Мой отец говаривал, что неразбавленный джин пьют только английские уборщицы.

— Мой отец, сэр, сказал бы то же самое. Но если у вас начнется грипп…

— В городе просто свирепствует грипп, — поддержал его мэр.

— Да, у моей жены грипп… — Серьезно встревоженный судья добавил: — Вы говорите, у вас жар, коммандер?

— Да, небольшая температура. Уже несколько дней.

— То-то я заметил, что лицо у вас краснее обычного. Послушайте, коммандер, вы же рискуете воспалением легких. Убивает ведь не грипп. Убивает воспаление легких как его осложнение.

— Вам следовало бы остаться дома, коммандер, а не вставать.

— Ну, с завтрашнего дня я буду отдыхать две недели, — сказал он.

— Отлично. Вы совсем не щадите себя, коммандер.

— Поезжайте-ка сейчас домой, — быстро сказал судья. Ему не хотелось подхватить грипп.

— Ну, если вы настаиваете…

— Ради бога, поберегите себя, коммандер, — сказал мэр. — Вы ведь наша главная опора.

И он расстался с ними. Секретарша позвонила Хорлеру. В ожидании он расхаживал взад и вперед вне себя от унижения. Этому давно уже надо было положить конец. Он сам напрашивался на унижение — и напросился, пусть даже ему удалось кое-как вывернуться. Завтра, слава богу, можно будет уехать в Мейплвуд.

Он вышел на улицу, чтобы дождаться машины там и проветрить голову. По дороге домой он не разговаривал с Хорлером. Дома он лег и проспал два часа. Проснулся он освеженным и полным какого-то нетерпения, но его решение уехать из города завтра оставалось твердым. У Хорлера был готов для него хороший обед. Он поел, а потом попотчевал себя джином, в последний раз прощаясь с ощущением ожидания. Ему взгрустнулось, словно он отворачивался и уходил от чего-то. Он переоделся в темный костюм. В девять часов он уже ехал в машине на ферму Финли.

Ночь была облачная, но когда «роллс-ройс» проехал по шоссе мимо белого штакетника и свернул на подъездную аллею фермы Финли, окаймленную колоннадой высоких тополей, тучи разошлись, открыв яркий диск полной луны. Машина медленно покатила по аллее, и он высунул голову в окошко, осматривая тополь за тополем. Две недели назад один из них погиб. Он стоял сухой, безлистый, уродливый, портя вид всей колоннады, и миссис Финли сердилась при мысли, что гости на ее охоте увидят его таким. Она попыталась заменить его другим большим тополем. Но это оказалось невозможно. Слишком уж дорого обойдется, сказал ее садовник. Ну, как бы то ни было, а ее гостям не придется смотреть на этот сухой скелет, сказала она.

— Поглядим, Хорлер, сумела ли она все-таки заменить засохшее дерево, — сказал Айра Гроум. — Посветите-ка фарами.

Машина медленно поползла вперед. Потом остановилась и проехала задним ходом ярдов сто, но сухого дерева они не увидели.

— Нет, — сказал Айра Гроум, — не могу поверить, что она посадила новое дерево. Давайте вылезем из машины. — И он добавил: — Пойдем, Хорлер, поищем свежевскопанную землю.

Они прошли пол-аллеи, вглядываясь и нагибаясь. Потом остановились — две озаренные фарами недоумевающие фигуры на середине аллеи. Земля нигде не была вскопана.

— Господи, — вдруг сказал он, положив ладони на бедра. — Значит, она сделала, о чем говорила. Выкрасила эту сухую орясину, Хорлер. Сумасшедшая женщина!

— Нет, просто богатая, — сказал Хорлер.

— Но выкрасить дерево!

— Так, наверное, из пульверизатора.

— Что же, пойдем назад, поищем выкрашенное дерево, Хорлер?

— Да ну его к черту, коммандер.

— Вот женщина, а, Хорлер?

— Что есть, то есть, сэр.

— Хорлер, как по-вашему, может старое дерево или старый человек снова зазеленеть?

— Дерево, человек. Все, в сущности, одно и то же, — глубокомысленно изрек Хорлер, и они сели в машину.

Впереди на пригорке стоял каменный фермерский дом с белыми карнизами. Все окна пылали огнями. К старому дому были пристроены два больших каменных крыла. Луна теперь светила так ярко, что дом был весь облит серебряным сиянием. Левее в глубоком мраке прятались службы и конюшни. Справа до самого лесистого гребня в таинственном серебряном мареве простирался луг. Широкий луг купался в серебре, обрамленный черной полосой невысоких холмов. Чаша, полная света. Ни единая движущаяся тень не пересекала ее. Охотников там уже не было. Лошадей грумы погрузили в фургоны. Охотники перебрались в дом к накрытым столам, а некоторые уехали к себе, чтобы вернуться с друзьями — в этот день двери миссис Финли были распахнуты для всех. По всему кругу перед домом стояли машины.

Айра Гроум открыл дверь, неторопливо прошел через холл, обшитый дубовыми панелями, увешанный английскими гравюрами, и остановился на пороге одной из больших комнат нового крыла. Все крыло было сколком старинного английского помещичьего дома: темные панели, картины в золоченых рамах, поленья, пылающие в огромном камине, и длинный стол вблизи камина, сверкающий белоснежной скатертью и серебряными блюдами с обильными и разнообразными закусками. Слуги в ливреях сновали с напитками между столом и тридцатью оставшимися поужинать гостями — президентами компаний и их женами. Слуги из Охотничьего клуба знали всех гостей поименно — одни и те же слуги в одних и тех же ливреях обслуживали все званые вечера. Это создавало семейную атмосферу. Только трое гостей еще были в алых охотничьих костюмах — они стояли в глубине у окна. В комнате царило ощущение непринужденности и благодушия, ибо всякий тут знал, сколько каждый из остальных стоит в долларах и центах и на какие суммы он может еще рассчитывать. А потому они знали, о чем беседовать: кто-то ездил в Испанию, кто-то только что вернулся из плаванья по Карибскому морю, кто-то привез с юга Франции забавную историю о тамошних ресторанах, кто-то мог дать точные сведения, сколько что стоит сейчас в Лондоне. Все тут были богаты, все любили лошадей, все были немножко пьяны, но никто не был так пьян, как Айра Гроум.

И пока он стоял на пороге в этом новом своем состоянии беззаботной благожелательности, его опять посетило одно из тех озарений, которые стали для него такими желанными и нужными. Эти благоразумные, осторожные, приятные люди, возможно, прячут под личиной безмятежности всяческие нервные выверты или тайные вкусы к мелким грешкам, но истинной страсти из них не знает никто. Следовательно, они для него не свои и он здесь чужой. Это озарение его удивило. Годы и годы он служил этим людям хладнокровно и беспощадно, получая богатые награды, и мысль, что они ему чужие, подействовала на него удручающе. Где же те, кого он мог бы назвать своими? И, еще задавая себе этот вопрос, он почувствовал, что радостно взмывает и уносится во мрак, где он дрожал от холода, слышал дикие вопли и яростные проклятия и видел искаженные страстью лица. И он поверил бы, что слегка пьян, но в эту секунду к нему подошел Энгус Макмертри, и его мертвое лицо внезапно ожило, словно он вспомнил, как говорил, что рядом с Айрой Гроумом чувствуешь себя под какой-то защитой. Было ясно, что он ищет опоры в том, кому доверяет. Макмертри был недавно низложен собственным советом директоров — этот местный светский скандал служил темой для бесконечных пересудов. Все знали, что Макмертри неспособен жить без своего банка — в его жизни не было больше ничего. И неудивительно, что он уже начинал впадать в нервное расстройство, что на его сером лице уже лежала печать его одинокой смерти. Он торопливо протянул руку:

— Как поживаете, коммандер? — и вцепился в теплую руку Айры Гроума.

— Прекрасно. Да, прекрасно, — сказал Айра Гроум, пытаясь высвободить руку. — А как вы, Макмертри?

— Вы же знаете, что сейчас делается, — сказал Макмертри. — Повсюду вокруг нас. Никаких нравственных ценностей. Никакой лояльности. Только одно: хватай, хватай! — Он посмотрел по сторонам и дал себе волю, словно наконец встретил старого испытанного друга. Хотя прежде они ни разу ни о чем личном не разговаривали.

— Неблагодарные подлецы. Без чести и совести… Мелкие душонки… Вам я это могу сказать… — Он вдруг перебил себя. — Что с вами, коммандер? Вы кого-то ищете?

— Э-э, — растерянно сказал Айра Гроум. Нет. А что?

— Вы все время оглядываетесь. Вы Кэрол ищете?

— А, да-да, Кэрол.

— Она там…

— Ничего, Макмертри, — мягко сказал Айра Гроум, прикоснувшись на прощанье к его локтю. — Сетуйте на мир, если вам так легче. Но, во всяком случае, вы знаете, когда была ваша высшая точка.

И он направился к Альфреду, улыбающемуся бармену, который так хорошо знал их всех. Подойдя к нему, он остановился, сосредоточился, потом снова посмотрел по сторонам, полный ожидания.

— Вам кто-нибудь нужен, коммандер? — спросил Альфред. — Кто?

— Мне нужно выпить, Альфред.

— Что будете пить, коммандер?

— Джин, Альфред. Джин.

— Джин? Правда? Вы же всегда в это время пили коньяк?

— Хочу сменить свою удачу, Альфред, — сказал он и засмеялся.

Его смех и его новое беспокойное, ищущее выражение, которого эти люди никогда прежде у него не видели и с ним не связывали, привлекло их к нему. Знакомых, которые обычно робели в его присутствии, успокоила его мечтательная улыбка, и они собрались вокруг него: пухлый розовый Перкинс, только что вернувшийся из Палм-Бич, такой поразительно хорошо сохранившийся, и Дженкинс — фарфор и санитарный фаянс — в отличном настроении, сыплющий анекдотами, и Хьюберт Эндикотс — скобяные изделия, глава всех богатых Эндикотсов и фонда их имени. Он улыбался в их плотном кольце и, оглядываясь по сторонам, ловил обрывки фраз: «В Англии, по сути, ничего не изменилось. Только на поверхности. Жить там не имеет смысла, если только у вас нет титула». И — «этот ползучий социализм». И миссис Эндикотс шепотом миссис Дженкинс: «А знаете, Генри Перкинс очень чувствен. Я поняла по тому, как он сжал мне локоть!»… «Какой смысл пытаться оставить что-нибудь детям?»… «Ползучий социализм»… Затем Кэрол вышла из-за заслонявших ее троих высоких мужчин в алых охотничьих костюмах и кивнула ему, такая очаровательная в красном шелковом платье с черной кружевной отделкой. Но тут он увидел у стеклянной двери высокую блондинку в брюках для верховой езды. Молодая красивая девушка нетерпеливо вглядывалась в темноту, что-то высматривая, чего-то ожидая. Внезапно она шагнула в эту темноту и исчезла. Его охватило любопытство, и он пошел туда. Что она увидела за дверью? Что подсказало ей, что пора уходить? Он отодвинул портьеру и поглядел в огромную черную заводь теней за посеребренным луной лугом, почти светящимся во мраке. Совсем как море! Только по темному морю бежала бы мерцающая серебряная дорожка.

Нет, ему следует сесть. Та последняя рюмка, которую налил ему Альфред, оказалась слишком крепкой. Он неторопливо вышел в холл, направился к лестнице, поднялся на шесть ступенек и сел. Когда он поднял голову, у лестницы стояла Кэрол.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Айра? — спросила она.

— Конечно, хорошо, — сказал он с легким раздражением.

— Ты сильно пьян?

— Пьян? Я вовсе не пьян. Откуда ты взяла, старушка?

— Ну, — сказала она со вздохом, — должна признать, никому и в голову не приходит, что ты пьян. Ты великолепен, Айра.

— Все очень просто. Это остальные немножко пьяны, дорогая моя.

— Ты когда-нибудь видел меня пьяной? — сказала она, садясь на три ступеньки ниже его.

— Никогда. А может быть, постоянно. Вот так-то. Я не знаю.

— Я следила за тобой, Айра. Что тебя тревожит? Ты ждал, что кого-то здесь встретишь?

— А хочешь, я тебе что-то скажу?

— Что?

— Никогда я не хотел быть полицейским, — сказал он почти простодушно.

— Господи, Айра, — сказала она, — ты же вовсе не полицейский. Не говори глупостей.

— Полиция, полицейская работа. По всему миру. И я ею занимаюсь.

— Но почему это тебя так угнетает?

— А когда-то я читал книги. То есть стихи, — сказал он. Внезапно на его глаза навернулись слезы. — Элиот и Йетс… «Из многих старых вышивок я плащ скроил себе». Вот видишь — Йетс. Мне было двадцать четыре года.

— Хотела бы я познакомиться с тобой тогда. Кем ты тогда был?

— Лейтенантом.

— Лейтенантом. Молодым лейтенантом. Интересно, узнала бы я тебя?

— Узнал бы я себя сам? — сказал он. — То есть если бы он сейчас вошел сюда. Не знаю… — Он встал, спустился по лестнице и остановился, с недоумением глядя по сторонам.

— Я пришлю Хорлера, чтобы он отвез тебя домой, — сказала она.

— Пожалуй, — сказал он.

— Я заеду за тобой завтра. И отвезу в Мейплвуд.

— Не выдумывай, старушка. Я поеду сам. Я ведь всегда сам ездил в Мейплвуд, не правда ли?

— Только пусть за рулем будет Хорлер.

— Дорогая моя, я не желаю, чтобы меня доставляли, как старый контейнер. За руль я сяду сам, как всегда.