Остужев изготовился. Сжал в кармане пистолет.

Он не мог вытерпеть этого. Чтобы нечистоплотные люди, пользуясь его изобретением, его именем и оборудованием, нагло врали миллионам людей, потакали самым низменным инстинктам толпы и обслуживали самые приземленные стремления?! Нет, хватит! Сегодня Остужев сошел с ума. Сегодня с него любая взятка гладка. И если ему удалось покушение на Чуткевича, то теперь должно получиться разоблачение наглейшего вранья. И ничего ему в дальнейшем за это не будет.

Поэтому сейчас он встанет и в прямом эфире расскажет и покажет всем, как и каким образом руководители канала «Икс-икс-икс-плюс» морочат головы ни о чем не догадывающимся телезрителям. Поведает о поддельном Сталине. О заранее отрепетированных ответах на вопросы. И попробуйте теперь профессора остановить! У него в руках пистолет, а главное – он готов стрелять!

Практически никто об этом не знал, но в комнате, где стояла спецаппаратура, имелась скрытая видеокамера, которая транслировала изображение онлайн на режиссерский пульт и, стало быть, при желании, в эфир. Сейчас Остужев включит ее, предстанет перед ней и расскажет непосредственно зрителям о том, как их дурачат. Он попросит продюсера и режиссера не отрубать его. В конце концов, оба ему и его аппаратуре обязаны своей карьерой. Может быть, в столь пиковый момент пойдут навстречу. А чтобы впоследствии им не слишком досталось – он сделает вид, что взял в заложники техника (прости, братишка), и, под угрозой его смерти, постарается довести свое разоблачающее выступление до конца. Профессор сжал рукоять пистолета и изготовился к своему изобличительному бенефису – однако тут события развернулись совершенно неожиданным для него, да и для всех, образом.

Абсолютно не предусмотренная сценарием, вдруг на весь эфир прозвучала – и разнеслась по миллионам телевизоров – реплика:

– Эт-та что еще за клоунада?

Проговорил ее кто-то с тем же самым грузинским акцентом, что и голос актера – только закавказские интонации слышались гораздо менее отчетливо. Зато общая тональность была гораздо более зловещей и угрожающей. Все глянули на актера – но тот рта не раскрывал. В ужасе закрыв микрофон рукой, Волосин через прозрачные окна закричал, адресуясь к своему царю и богу – режиссеру, беззвучно, но при этом преувеличенно отчетливо артикулируя: «Это не я! Это не я!» и отчаянно замахал руками – мол, нет, нет, не виноват я!

Все присутствующие – режиссер, продюсер, техник, актер, да и профессор Остужев – завертели головами: кто посмел в святая святых, в аппаратной, во время прямого эфира, исторгнуть несанкционированный и даже пародийный, сбивающий с толку звук?! Но через мгновение глаза людей, присутствовавших во всех трех помещениях спецаппаратной, начали постепенно расширяться и округляться. Те, кто сидел, повскакали со своих мест. Выражение крайнего удивления и даже ужаса стало проявляться на лицах.

А все потому, что в главном помещении спецаппаратной, где находились основные приборы для связи с потусторонним миром, рядом с профессором и техником вдруг начало проявляться из воздуха нечто. Затем оно стало все более плотно материализовываться и превращаться во все более явного человека из плоти и крови. Сначала, будто в старых фантастических фильмах, его изображение слегка подергивалось по краям и было эфемерным, будто бы можно протянуть руку, и она пройдет сквозь него – словно это была передаваемая на расстояние голографическая копия. Но вскоре дрожание и помехи прекратились, и в помещении, как живой, возник маленький, рыжий, седой, побитый оспой человечек с непроницаемыми тигриными глазами безжалостного животного. Был он не в парадном мундире генералиссимуса, как на фотографии в студии, а в мягких и очень дорогих сапожках телячьей кожи, простом сером галифе и френче. Он появился совсем рядом с Остужевым – на расстоянии двух-трех шагов. Дыхание его оказалось зловонным – то ли серой пованивало, то ли табаком, то ли старым, давно не мытым телом.

Даже мысли о том, что это могла быть галлюцинация, у профессора не возникло. Во-первых, потому, что никакие зрительные галлюцинации были для его заболевания нехарактерны. Во-вторых, незваного гостя отчетливо видел находившийся рядом техник, а также, из-за стеклянных перегородок, еще четверо: актер, режиссер с продюсером и звуковик – все они, очевидно, офигевали от столь неожиданного явления. В-третьих, Остужев знал: видения у сумасшедших все равно обычно не бывают настолько отчетливыми, чтобы пациент ощущал их прямо вот всеми своими органами чувств: слухом, зрением, обонянием. А он явственно этого человека видел, слышал его затрудненное, хрипловатое дыхание, чуял исходящий от него смрад. И только осязание подводило – а может, как раз наоборот, сигнализировало верно: от вновь возникшего в аппаратной тела не веяло человеческим теплом – а, напротив, лютой стужей, замогильным холодом.

Наверное, явление свершилось – подумалось ученому. И если дьявола долго и многажды вызывать с земли – водружением памятников или портретов, ностальгическими разговорами и телепередачами, – то однажды количество перерастет в качество. И старый черт явится, возникнет, вочеловечится. И тех, кто звал его, – потребует к ответу. Прежде всего – тех. Начнет с них, разговаривающих с призраками, и в очередной раз потревоживших великую и адскую тень.

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове Остужева. Но что бы ни происходило вокруг – все-таки прежде всего он оставался ученым. И для того чтобы оставить свидетельство происходящего, он тайком включил камеру, которая находилась в комнате. Сигнал пошел на пульт, и режиссер мог записать его, а мог при этом пустить непосредственно в эфир – тут уж как подскажет его режиссерский профессионализм и гражданская смелость.

Взгляд материализовавшегося призрака устремился на профессора. Глаза были звериными, гипнотическими. Голос звучал очень спокойно, размеренно, негромко, без тени надрыва или угрозы – однако сами интонации сковывали, вселяли вселенский страх:

– Ви можете объяснить мне, товарищ профессор, что здесь происходит?

Его немигающие, желто-тигриные глаза уставились, снизу-вверх, прямо в лицо Остужева, и тот понял, как тяжело ему выдерживать взгляд очеловеченного призрака.

«Отводить взгляд и мигать нельзя, – вспомнил он многочисленные мемуары приспешников диктатора. – Заподозрит в чем угодно, пропадешь не за понюшку». Не отводить глаза давалось профессору с колоссальным трудом, но приходилось терпеть. «И еще нельзя называть его Иосифом Виссарионовичем, – вспомнилось, – нужно «товарищ Сталин».

– Товарищ Сталин, – хрипло, но твердо вымолвил он, – мною изобретена специальная аппаратура, которая позволяет устанавливать прямую радиосвязь с умершими людьми. Аппаратура эта в настоящий период времени используется в телевизионных программах и в основном служит для развлечения трудящихся. В данный момент мы проводим подобный сеанс связи с загробным царством.

– С кем конкретно ви сейчас связывались? – прозвучал следующий вопрос – не в бровь, а в глаз.

– С вами, товарищ Сталин.

– Со мной, ви говорите? – прозвучало саркастически. – А почему тогда миня самого на этот сеанс не пригласили?

Остужев вздохнул.

– Понимаете, товарищ Сталин, мы не решились вас беспокоить по такому случаю.

Ответ был ужасный, прозвучал совершенно по-детски – но почему, черт возьми, он должен отдуваться за всех?! Ведь это не он придумал ложный эфир с подменным вождем!

– И ви думаете, – сардонически продолжил гость из бездны, – что этот ваш актер лучше знает, что говорит и думает товарищ Сталин, чем сам товарищ Сталин?

Беглый взгляд диктатора перебросился за звуконепроницаемое стекло, где помещался Волосин. Едва взор диктатора коснулся лица артиста, тот ахнул и немедленно лишился чувств.

– Что там, внизу, за человек, который, я слышу, задает вопросы якобы товарищу Сталину?

– Это мэр-губернатор Большой Москвы, которая теперь объединяет Москву и Московскую область, товарищ Вениамин Шалашовин.

Краем глаза профессор видел на мониторе, что происходит в студии. Мэр-губернатор, и без того не отличающийся румянцем, стал весь белым, словно снег. Заметно было, что ему хочется сползти со своего высокого неудобного стульчика, куда-нибудь уползти и забиться.

Ведущий Артем Мореходов во все глаза смотрел на монитор, на который чудесным образом транслировался диалог с диктатором – судя по всему, рисковый и смелый продюсер скомандовал давать в эфир то, что снимала камера, расположенная в спецаппаратной – та самая, которую тайком включил профессор. Мореходов приблизил микрофон ко рту – профессиональный долг и практическая сметка заставляли его встрять в беседу, – но в то же время инстинкт самосохранения советовал не связываться. Так он и застыл с наполовину отверстыми губами.

Публика в студии недоумевала – она понимала, что происходит нечто незапрограммированное, а возможно, странное и ужасное, и не знала, как к этому относиться.

А пока диктатор в спецаппаратной выспрашивал лично Остужева:

– Зачем товарищу Шалашовину вдруг понадобилось беседовать с товарищем Сталиным – да еще с поддельным?

Ученый не собирался лавировать и завираться, чтобы выгородить лично ему не симпатичного градоначальника. Поэтому высказался по-солдатски прямо:

– У нас тут бывают выборы, и в их преддверии мэр-губернатор решил сверить, так сказать, свой курс с вами.

– Значит, у вас сейчас царит псевдобуржуазная псевдодемократия? Подобие выборов? И товарищу Шалашовину понадобилась самореклама? – Слова «псевдобуржуазная», «псевдодемократия», «выборы» и «самореклама» великий вождь и учитель произнес с нескрываемым отвращением и презрением, словно выплюнул. – И товарищ Шалашовин ради этой саморекламы решил использовать имя товарища Сталина?

«Лучше не скажешь», – подумал ученый и взглянул на монитор, который транслировал изображение из студии. Мэр-губернатор храбро сидел на своей жердочке, но был, честно говоря, плох. Он как бы стекал, сползал вниз и мечтал самоуничтожиться. На последних словах вождя он воскликнул:

– Это провокация! Я ничего не знал!

Потом градоначальник не выдержал и бросился к камере, которую посчитал главной (не приняв во внимание, что его одновременно снимают с других позиций семь аналогичных), и, одной рукой закрывая лицо, а второй пытаясь загородить объектив, заголосил:

– Прекратите съемку! Это провокация! Перестаньте снимать!

Меж тем наверху, в спецаппаратной, настоящий Сталин задумчиво и величественно походил взад-вперед по комнате, а затем угрюмо произнес:

– Я думаю, что в том, что здесь происходит, нам надо ха-ра-шенька разобраться. И лучше всего это смогут сделать наши кам-пи-тен-тные органы.

Тут, как по мановению волшебной палочки, во всех трех комнатах спецаппаратной возникли новые персонажи. И это было логично: явившийся из преисподней дьявол не мог не привести с собой своих бесов. Количество демонов ровно соответствовало числу присутствующих в помещении спецаппаратной живых людей – то есть на каждого человека пришлось по одному чертяке. Все они оказались как на подбор: одеты единообразно в униформу НКВД образца девятьсот тридцать пятого года: темно-синие галифе, заправленные в хромовые сапожки, гимнастерки защитного цвета с накладными карманами, фуражки с синими околышами и малиновой тульей. На фуражках – красные звезды, а также серебряные звезды на рукавах гимнастерок и малиновые петлицы со звездами. Все лица чем-то похожи друг на друга: молодые, гладко выбритые и стриженые, с ничего не выражающими глазами. И еще от них воняло: плохим советским одеколоном, дешевым гуталином для чистки сапог, не часто мытыми в бане телами. Вот только призраки эти оказались, в отличие от диктатора, немного недоделанными: словно бы какая-то неведомая аппаратура сбоила и по окраинам изображений появлялись, словно битые пиксели, размытые, неясные квадратики.

Двое из них – те, что оказались в комнате вместе со Сталиным и профессором, сперва подступили к технику: «Пройдемте, гражданин». Тот в первый момент опешил.

Остужев как настоящий естествоиспытатель в то же время следил, что творится в смежных помещениях. В актерской актер Волосин, лежавший без сознания, вдруг очнулся, поднялся с пола и, под присмотром призрака-энкавэдэшника, сам отошел и встал лицом к стене, возложив на нее обе поднятые руки. Примерно так же покорно действовали те, кто находились возле пульта. Все трое из числа персонала – режиссер, продюсер, звукорежиссер – покорно и словно завороженно подчинились вурдалакам, которым и делать ничего не пришлось. Все поднялись и встали лицом к стене, руки вверх.

И только техник – представитель молодого поколения, выросшего в свободной России – проявил неповиновение. «Да пошел ты!» – гаркнул он на подступившего к нему чекиста и ударил его кулаком. И вот странность! Кулак его прошел сквозь гимнастерку, портупею и самого призрака насквозь, словно сквозь облачко. Зато в груди беса этот удар образовал внушительную дыру! Сквозную дыру, через которую можно было рассмотреть стены комнаты!

Сталин смотрел на это с чрезвычайным удивлением, словно на чудо чудесное – но не на отверстие в груди чекиста, а на сам случай сопротивления доблестным советским органам. Второй энкавэдэшник, нацелившийся было на Остужева, оставил профессора и бросился на подмогу бесу, которого хряпнул техник. По пути этот храбрый чекист вырвал из кобуры свой револьвер и заорал, вдохновленный присутствием самого товарища Сталина: «Руки вверх! Лечь на землю! Стреляю без предупреждения!»

Но не на того напал. Техник сделал шаг ему навстречу и с ходу засветил кулаком прямо в лоб. Фуражка слетела, и во лбу призрака возникла отчетливая дырка!

Тут первый мелкий демон, с отверстием в груди, сумел, тем не менее, выпростать оружие, наставить на молодого человека и гаркнуть: «Руки в гору! Встал на колени!» Однако техник не послушался, схватил валявшийся рядом с ним стул, приподнял в своей могучей руке и пошел на охранника. И в этот момент раздались выстрелы. Оба энкавэдэшника стали палить в безоружного парня.

Чекисты, возможно, были призраками. Воплотившимися, но призраками. Возможно, призрачными были их револьверы. И пули в них. Но тем не менее урон они наносили самый настоящий. Смерть всегда оказывается более настоящей, чем о ней мечтаешь. Поэтому то, что вылетало из пистолетов чекистов, разрывало кожу и вонзалось в плоть. Калечило и убивало.

В молодого техника попало, по меньшей мере, семь пуль. Кровь брызнула из груди и из спины. Парень стал медленно оседать на пол.

Товарищ Сталин наблюдал эту сцену с чрезвычайным скептицизмом. Он был крайне удивлен, и ему весьма не нравилось ни то, что какой-то обычный представитель народонаселения смеет оказывать сопротивление нашим доблестным органам, ни то, что энкавэдэшники, в составе двух бесов, не смогли мгновенно с ним справиться.

Никто из троих, ни великий вождь, ни двое присных, также не думал, не ждал и не догадывался, что в дальнейшем на противодействие власти окажется способен такой типичный русский интеллигент, как Остужев. Однако профессор мало того, что – вот неожиданность для всех! – оказался вооружен, у него хватило духа и силы воли наконец-то достать свой пистолет.

Как умный человек, ученый хорошо понимал, что ему не следует тратить время и силы на мелких бесов. Бить надо в главаря. В матку. В вождя. В дьявола.

И поэтому он прицелился прямо в рыжие, чуть тронутые сединой, ненавистные усы, в бесчеловечные желтые глаза тигра – и спустил курок. В наступившей было тишине раздались один, два, три выстрела.

Земные пули восставшего из ада очень даже брали. Великий вождь, маленький рябой человечек, в испуге прикрылся ладошкой, однако остужевские выстрелы все-таки настигли его. Пробили ненадежную защиту ладони, вонзились в узкий, скошенный вперед лоб, в гниловатые зубы. Диктатор половины земного шара, вновь вернувшийся было на землю, по-бабьи ахнул. В тыльной стороне его ладони, а затем во лбу, в носу и в гимнастерке на груди образовались сквозные дыры. А затем… затем весь этот призрак стал истаивать и, наконец, лопнул, взорвался, оставляя после себя запах серы, гнилых зубов и немытого тела.

Остужев испытал мгновенное торжество. Неужели он наконец добил его? Неужели этот призрак сгинет и не станет больше выползать из могилы? Неужто через шестьдесят шесть лет после того, как упырь первый раз умер, ему удалось-таки наконец покончить с ним?

Но, к несчастью, его шайтаны вместе с ним не лопнули, не исчезли, не растворились. Все энкавэдэшники, что были во всех трех комнатах спецаппаратной, видели, кто воочию, а кто сквозь звуконепроницаемые стекла, что сотворил профессор с их земным богом, их кумиром. В первый момент они просто не могли поверить своим глазам: как это простой человек может покуситься на жизнь – кого?! – великого Сталина! Но через секунду оцепенение прошло. Все шестеро вбежали в комнату, где находился ученый, направили на него свои револьверы и без команды открыли огонь на поражение. Чекисты, хоть и привыкли справляться с врагами народа голыми руками, все-таки кое-как, но умели стрелять прицельно.

Да, возможно, энкавэдэшники были призраками – как и их пули. Но вред они приносили подлинный. Что-то острое и болезненное вонзилось в Остужева – в голову, туловище, спину и грудь. Было больно – но не больнее, чем когда лечат зуб. Несколько зубов – по всему телу. И только одна внятная мысль мелькнула: «Вот оно, оказывается, как бывает…»

Никакого перехода он не заметил. Просто сознание вдруг потухло.

* * *

Очнулся он в саду. Солнце светило ласково, как это бывает только в начале лета. Листья на деревьях были яркими, еще не запыленными, клейкими. Цвели одновременно и вишни, и яблони. Очаровательный запах разливался по окрестностям. Наперебой пели птицы.

Ничего не болело, и во всем теле разливались одновременно удивительная бодрость и отдохновение. Глаза, которым в последнее время на Земле стали требоваться очки, теперь видели все ясно и зорко. Тело ощущалось таким, словно ему двадцать лет: бодрым, стройным и свежим.

Перед Остужевым, в тени дерев, стоял домик. Он представлял собой точнейшую копию того, что был построен некогда под руководством Линочки и в котором они с ней столь счастливо жили – тот самый, что он оставил на Земле. Не веря своим глазам, профессор пошел к нему.

На крыльце его встречала Лина. Она оказалась такой же, как в то утро, когда он видел ее последний раз: немолодой – морщинки, крашеные волосы и мягкая улыбка. Но в то же время странным образом просвечивала сквозь этот облик ее юная суть: молодая задорная усмешка, острые груди, смеющиеся глаза.

– Ты… – проговорил профессор, и слезы навернулись ему на глаза.

– Да, это я, – ответила Линочка, однако губы ее при этом не шевелились, а слова словно сами по себе зазвучали внутри головы Остужева.

– Ты простил меня? – спросила она.

– Ну конечно, простил, – ответил он.

– Это хорошо. Я вижу, что простил. Поэтому не будем тогда ничего обсуждать. Я была тогда очень, очень глупой и, как видишь, натворила много бед. И через это сама пострадала. И давай кончим на этом.

– Кончим, – согласился профессор и удивленно спросил: – Этот дом, этот сад – неужели здесь все устроено так же, как там, у нас?

– Это пока. Пока ты не привыкнешь.

– И мы теперь всегда будем с тобой вместе? До скончания веков?

– Ну конечно же, мой дурачок.



Февраль – октябрь

2016 года