Ночь прошла. Все встали, и поздние птички заканчивают завтрак (приготовленный из ранних. Ха-ха!). Выходили под пестню Маши Распутиной «Играй, нрзб!» в Тумене, осматривали лотки и киоски в страстном – синдром туриста и проезжающего – желании что-либо приобрести, но ничем нас эдаким не смогли соблазнить.
Устроили на перроне, обширном и пустынном, кинофотосъёмки. Поцеловал вкусную, тёплую и нежную со сна Анжелу. Что делать?
Будем ждать Свердловска. Я уронил бутылку, и отработанное при производстве морса варенье, покоившееся в ней, упало в сухой чай. А.Ф. ликвидировал, любезный, последствия лажи. Труш, режиссёрушко наш, мечет икру, требует заняться реквизитом. Все его отговаривают. Пока затих, пишет что-то в своих бесчисленных тетрадях.
После принятого на ночь аминазина чувствую себя хорошо. I have a good time now and here. Поговорил с Анжелой о её самочувствии. Она солидарна со мной. Фреер, мой медикаментозный брат, тоже ничего себе. Даже постель свою куда-то уволок: оказалось, что освободился предтуалетный отсек, и, видимо, теперь там будет штаб.
* * *
В одиннадцатом, соседнем, вагоне едут не поместившиеся по причине своей огромной любви друг к другу в наш десятый Рыбацкий и Дина. Они, Труш, Скачков, Ира и Джон рисуют тушью на к/плёнке заключительную фильму для нашего спектакля. Я попытался поучаствовать, но Скачков велел мне не трогать гусиное перо Иры К., т. о., нанёс мне фрустрацию, и я ушёл курить. Даже Анжела что-то пишет на листочке, ласточка. Чтобы не нарушать равновесия, пойду-ка я бездельничать и слоняться.
* * *
Вчера спрашиваю у А.Ф.: мнится ли мне или где-то недавно всплывали сигареты «Дельфин» батумского (сухумского?) производства, про которые у нас в армии устойчиво шутили, что их начиняют сушёной морской водой? Он был в неведении. А сейчас вышел в тамбур – в пепельнице лежит пачка из-под «Дельфина».
А.Ф. охарактеризовал это как невротическое наблюдение за действительностью. А ещё он понял, что жить в обществе и быть от него независимым – невозможно. Не зря едет парень!.. Проехали кладбище.
* * *
Вошли двое с коробками, полными цыплят. Вчетвером ходили в ресторан, съели три первых, два вторых, салат и бутылку воды – человек подал счёт на 3.80. После всеобщего выверта карманов обнаружили, что у нас как раз три восемьдесят. Fuck us! Что скажешь?
Ушли, сытые, молча…
* * *
Выходили в Свердловске. Купили пищи себе и трём гусятам, которых по цене рупь за штуку собираемся приобрести у проезжающих параллельно с нами сельхозлюдей. Нашли для них коробку. Наблюдали на вокзале книги по «договорным ценам». Ничего не купили. Народу набился полный зал, пардон, вагон. Снова едем, едем, едем et cetera, пока не кончится страница…
* * *
Приобрели трёх утят у четы пожилых татар. Птенцов они, басурмане, пивом поят. Мы своих покормили, сейчас они орут надо мной, на третьей полке.
* * *
Опаздываем минут на сорок. Марина уже час читает англо-русский словарь. Солнце слабо светит, пробиваясь в окно сквозь трещины в грязных тучах. За бортом – Дружинино. Одно слово. Взяв Анжелу за руку, долго смотрел ей в глаза, молча шевеля губами. Она своим взглядом как будто проникла до самых глубин моей любви к ней. О чём я ей и прошептал сквозь грохот сами понимаете чего.
* * *
В результате двух дней непрерывного жора труд перестал быть моей естественной потребностью. Поехали на… из Красноуфимска.
Две крашеные серебрянкой гипсовые девушки-лыжницы без палок и алебастровая туристка, лишённая местными любителями антиквариата правой руки, охраняют подходы к шикарному, удаляющемуся от нас вокзалу в мавританском стиле. Потрясённый Труш молча провожает их невыразимым взглядом, забыв курить.
* * *
За полдня внешние впечатления: штук пять ошизительных тоннелей, проезжая которые мы с Анжелой целовались; «милосские» лыжницы у вокзала, после чего – два офигенных моста, подобных разве что древнеримским. Кайф! Едем быстро. Может, нагоним опоздание. Анжела думает о вечности и смерти.
* * *
Начались дождь и Европа. Я не могу уже ни есть, ни пить.
* * *
БАШКОРТОСТАН! БАШКОРТОСТАН!
Близимся к Янаулу.
* * *
Продолжаем близиться к Янаулу. Даже противно.
* * *
Постояли в Янауле под дождём. Наблюдали движущийся в противоположном направлении поезд «Томич». Плывут пароходы – привет Гайдару! Я продолжаю снабжать всех медикаментами всевозможного характера.
28.А. 90
Утро пасмурное, туманное, где-то даже седое. ЧАВАШ АССРы.
Трава совсем зелёная, и кусты и берёзки – тоже. Не то что у нас в Сяпыре. Снега вовсе нет. Landwirtschaft за окном довольно развитая.
Бобби сопел в трубку. Проблемы с дыхательными путями. Уиллоус сомневался, что это от простуды.
Проехали г. Канаш с восемью замечательными побелёнными женскими статуями у вокзала; набор их увлечений – от сбора лавровых листьев и раскрывания книги до собирания камней в рюкзак. Ехать ещё 3,5 часа до нашей высадки/пересадки в Арзамасе, а все уже соскочили. Анжела мне рассказывает о своём сне, в котором она любила меня острее, чем в жизни, а ещё было множество спичек, и половина их – волшебные. Она пьёт чай из своего пластмассового красного стаканчика, с надписью «Сихарули». Солнце в тучах оранжевым пятном мутнеет. Все сидят и покорно ждут Арзамаса. На лицах напряжённое спокойствие.
— Нет настроения пообедать со мной, Бобби?
* * *
Продолжает наш поезд оправдывать звание цирка на колёсах.
— Честно говоря, я еще не завтракал, но это для меня обычное дело. Может, сходим в гостиницу «Ванкувер»?
Столкнулся Скачков с проводником по поводу того, «кто здесь командир». Он, проводник, пытался туалет, «в виду с нехваткой воды», аж до Мурома запереть, а Толик, действуя в соответствии с Декларацией прав пассажира и парохода, ему препятствовал. Конфликт не разрешился.
— У меня ограниченный бюджет. Если хочешь потратить деньги, приготовленные для тебя, я не возражаю против бутерброда за десять долларов.
— Ну, может быть, это действительно не самая удачная мысль, — поспешно сказал Бобби и закашлял в трубку. — А как насчет «Кессиди»? Был там?
* * *
— Много слышал, — ответил Уиллоус.
Станции с названиями Канаш, Шумерля, Пинер…
«Кессиди» — пивной ресторан, где выступали ансамбли и исполнялся стриптиз.
Кладбище, где среди крестов бродит белая чувашская лошадь.
— Но не был?
Высокие чёрные деревья…
— Давно.
Слово «лестригоны» в голове.
— Я только что увидел объявление в газете. Там сейчас идет неделя благотворительных представлений. Наверное, есть на что посмотреть.
* * *
— Когда ты там будешь, Бобби?
Родной город Аркадия Гайдара, Арзамас, потряс разве что Макса, да и то лишь обилием медикаментов в вокзальном аптечном киоске. Поэтому мы быстренько приобрели пирожков и билеты на автобус.
— М-м, дай подумать, — протянул Бобби. — Сколько сейчас времени?
Дима Гоголев вступил в междугородний орально-отический контакт с Таней Витрук и поздравил её, печальную и сексапильную, с днём рождения. Макс с Анжелой наблюдали, держась за руки, гуляющих в древах Дину и Рыбацкого, беседовали о непростых путях любви через сердца человеческие (Рыбацкий – бывший Анжелин
— Без четверти двенадцать.
жених и будущий муж).
— Через пару часов. Около двух.
Погрузились со всем скарбом в автобус и через два часа были в Горьком.
Уиллоус не ответил, чтобы немножко поднапрячь Бобби.
После лихорадочных звонков в оргкомитет фестиваля определились во времени и пространстве и вписались в гостиницу «Нижегородская», что на высоком берегу в месте слияния Оки и Волги, напротив Нижегородской ярмарки. Красотища!.. Разумеется, не обошлось без перипетий. У Фреера и Марины не оказалось паспортов,
— Мне надо еще успеть принять ванну, отрыть пару чистых носков, может быть, погладить рубашку…
и они, чуть не свинченные местными ментами, в течение трёх дней были скрываемы нами в недрах отведённых для владеющих паспортами нумеров вместе с тремя гусятами.
— В два часа, Бобби. Может, запишешь, чтобы не забыть?
— Ага, конечно. У тебя есть ручка? — хохотнул Бобби.
Например, Макс, побрившись (и порезавшись нещадно), разместил на своей кровати в нумере с Трушем человека без паспорта Фреера (а под кроватью – его подопечных птичек), а сам переместился в одноместный номер Анжелы, откуда они, голуби, практически и не выходили, разве что город осмотреть, в пивбаре отрёхлит риться, да старого (со времён в 1980 году пребывания в сочинском санатории «Восход») другана Лёху Скуридина навестить, да Creedence Clearwater Reviwal у него с кайфом послушать. Что делали они в этом государственном помещении с видом на Заочье? Да то же самое, что и Скачков с Ирой К., Дина с Рыбацким, А.Ф. с Оленькой,
Уиллоус положил трубку. У Бобби постоянно не было денег.
сестрёнкой, Труш с Фреером, братишкой, в аналогичных помещениях окнами насупротив… Проводили лучшие дни своей жизни…
Так что если к двум часам он еще будет в состоянии держаться на ногах, обязательно придет. Уиллоус открыл блокнот и записал дату, время и место встречи, не записывая фамилии Бобби.
Впрочем, мы забежали вперёд. В череде дорожных переживаний все подзабыли, зачем, собственно, прибыли в город ярмарок, пролетарских писателей, родину Свердлова и памятника Чкалову, взирающего на еле видный за Волгой город Бор, столицу советского закалённого стекла.
Паркер разговаривала с Ферли Спирсом. Она рассмеялась в ответ на какие-то его слова и вернулась к столу Уиллоуса с двумя чашками кофе в руках.
Исключение, разумеется, составил Дядя Труш, предводитель в звании режиссёра нашего театра, Немирович и Данченко в одном лице, – он не расслаблялся ни на минуту, пропадал в ДК им. Ленина, где происходил фестиваль. На Ленина во время этих дней Труш и был похож. Потому из всего путешествия он запомнил лишь название города, да и его вскоре после нашего отъезда упразднили.
Уиллоус взял чашку.
Итак, мы были возвращены к реальности организаторами этого праздника жеста, которые подали к подъезду отеля автобус и повезли к месту будущего действия. По дороге мы восхищались видами, ибо в центре преобладает отцеженный модерн, в смысле архитектуры, вперемешку с нижегородским классицизмом, а сопровождавший нас вергилий на бойкие наши вопросы о пиве и ночных развлечениях ответствовал, что первого лучше не искать, т. к. могут угрохать местные урелы, которые вывели славный своим автозаводом город на второе место по уровню преступности не то в Союзе, не то во всём мире.
— Спасибо. У Ферли хорошее настроение, да?
Ещё он сообщил, что раньше, чем закончатся «майские праздники», мы из города Г. не выберемся ни в каком направлении. Но ему не удалось сломить наш здоровый западносибирский дух, этому нытику-космополиту. И мы отправились гулять, радуясь солнечному концу апреля, тому, что в Горьком оказалось метро, и тому, что одна из его станций называется «Двигатель революции» (!). Должно быть, самое
— Он мне рассказал тот анекдот про шлюху и фермера-птичника, — ответила Паркер. Анекдот ходил по департаменту уже несколько недель, но Спирс долго болел и услышал его только утром.
урловское место, брюзгливо подумал я, но через минуту уже внутренне затих, очарованный сумеречным дыханием древней и славной реки, – мы оказались на набережной.
— А чего же ты так смеялась? Когда его рассказывали в первый раз, он тебе не показался смешным.
Мы порасспросили аборигенов, какие колесницы следуют в направлении кремля, и отправились туда, как истые почитатели древности. Не могу смолчать о том, что город стоит на холмах и лежит между ними. А то, что у нас в Томске – взвоз, у нижегородцев – съезд.
— Если бы я не рассмеялась, он рассказал бы мне его еще раз, только помедленнее, — ответила Паркер, сделав глоток кофе. — Ты сегодня встречаешься с Бобби?
Поднявшись одним из съездов к кремлю, мы осмотрелись. Начался дождь, и затуманились городские цвета и огни. Молчаливо краснела громада старой русской крепости, о стены которой расшиблись в XIII веке татаро-монгольские морды. Мы обнимали наших девушек, и наша любовь нам казалась столь же величественной и… (см. словарь синонимов любого языка).
Уиллоус кивнул.
В сумерках мокрые улицы, ведущие к набережной и речному порту, мокрые парапеты набережной и мокрая река казались одним чёрным зеркалом, отражающим наши влюблённые души. Напротив главного входа в кремль два нарядных гопника стучали по фейсу какого-то юноши, а две симпатичные горьковчанки в сторонке ожидали, пока закончится встреча юноши с земляками.
— Когда?
Мы двинулись вдоль крепостной стены, и нам открылась панорама города… И тут я
— В два часа. В пивном ресторане «Кессиди». Слышала о таком месте?
зачехляю свою пишущую машинку, потому что описать то вечернее великолепие невозможно.
— У них сейчас неделя благотворительных представлений. К концу рабочего дня там бывает много полицейских… — Паркер едва не прибавила — «даже семейных», но вовремя прикусила язычок.
А чего стоила первомайская демонстрация, когда мы из окна анжелино-максовского нумера наблюдали идущих по мосту через Оку анархистов под чёрными флагами?! А покупка вина «Анапа» и банкет по случаю нашего несостоявшегося спектакля вчетырнадцатером в моём одноместном номере на шестом этаже, по карнизу которого Анатолий С. Скачков уходил от нас в ночь, в последний путь, и мы пригорюнились было, но он вернулся – пьяный, весёлый, с рассказом, как напугал до обморока девиц из соседнего номера; правда, на следующее утро ему было возмездие: он лежал на кроватке зелёный, как авокадо, а Ира – верная его соратница и птица-секретарь – повествовала: «…а потом, Толик, ты открыл окно и вышел наружу…»
— Ты связалась с отделом по азиатским делам?
Как он блевал после этих слов, как задорно блевал! Fucking shit!
— Делаю все возможное. Но они еще далеки от каких-либо выводов.
— Ты собираешься еще поговорить с миссис Ли?
ПРОДОЛЖЕНИЕ БОРТОВОГО ЖУРНАЛА ЁЛУПНЕЙ
— Да, примерно через час. Пообедать не хочешь?
— Спасибо, но я сегодня обедаю с моим осведомителем.
14:00 местного (московского) времени.
Паркер помолчала, потом кивнула и сказала:
Сидим в своём купе, что в фирменном поезде «Сибиряк». Завтра – День радио. Сидя – легче, а с утра затрясало так, что у Лёвы за завтраком селёдочный паштет лез из ушей. Ночью не спали на одной кровати; катастрофа была рассортирована по всему телу мелкими дозами; вспоминался пьяный «в дрова» Коблов, который по прибытии к Лёве начал икать и икал до полуночи, а потом был уведён фельдмаршалом «Тихого парада»Ромой Никитиным…
— Ладно, поговорим после.
Вспоминались дикие пляски с каким-то незнакомым панком возле метро «Речной вокзал», вспоминался непотоп ляемый рок-журналист Гурьев, с добрым лицом людоеда из сказки о Волшебнике Изумрудного Города…
Перед встречей с Бобби Уиллоус переоделся в потертые джинсы «Левайс», черную кожаную куртку и такого же цвета кроссовки «Рибок». Он взял из гаража департамента машину без надписи «полиция» и поехал через весь город в «Кессиди». За рестораном была платная стоянка с автоматической кассой. Уиллоус бросил четыре двадцатипятицентовые монетки в щель, пристроил талон на панель под лобовым стеклом, закрыл машину и пошел к ресторану. Проходя мимо задней двери, он услышал громкую барабанную дробь.
Но всё позади – мы забрались в поезд. Наша соседка – тётенька лет пятидесяти с крашеными волосами…
Он поднялся по бетонным ступенькам на маленькое крылечко и распахнул дверь. Его чуть было не сшибло звуковой волной — такой там стоял невообразимый шум и грохот. Дверь за ним захлопнулась. Зал в форме подковы со сценой посередине для стриптизерш был полон испарений застоявшегося пива и свежего пота. Блестели зеркальные шары, продолговатые разноцветные лампочки. Обнаженная женщина с выкрашенными в красно-зелено-синюю полоску волосами на лобке рассеянно бродила по сцене. Какой-то пьяный в джинсах и футболке, махнув рукой со стаканом пива в сторону Уиллоуса, спросил:
* * *
— Ты — такси?
И вот мы снова пассажиры: мы созерцаем нашу тётеньку (одну на двоих в ожидании наших любимых девушек), придорожные прелести, читаем на верхней полке, курим в тамбуре «Астру» и «Герцеговину Флор», ждём открытия ресторана и туалета – мы расслабляемся и ещё посмотрим, до какого забытья сможем дойти за двое суток дороги до Н-ска.
Уиллоус не ответил. Бобби Чоу не было видно.
Пьяный вскочил на ноги.
* * *
— Эй, ты, я с тобой разговариваю! Ты — таксист или нет?
Принесли чай. За нас думает МПС, и поэтому всё хорошо, пока хорошо, и дальше будет хорошо, если мы не станем чудить и своевольничать.
— Такси уже едет, — ответил Уиллоус. Слева было что-то наподобие амфитеатра: ряды длинных узких столов и стульев, повернутых к сцене. Уиллоус пошел направо, где были кабинки вроде отдельных кабинетов.
Стриптизерша томно разлеглась на белом ворсистом ковре в форме медвежьей шкуры. Кто-то бросил ей горсть монет, блеснувших на лету серебром.
* * *
Бобби Чоу сидел в самой дальней и самой тихой кабинке. На нем был только что отглаженный темно-синий в тонкую полосочку костюм. Рубашка, похоже, совершенно новая, а галстук — не из чего-нибудь, а из ярко-красного шелка. Уиллоус поднял стакан Бобби и понюхал — чистое виски.
15:50 местного (бортового) времени. В четверг Коблов сказал, что ЗАВТРА прибывает его кузен с семьёй, а посему мы должны позаботиться о своём ночлеге с пятницы на шабат. Вернувшись вечером в Зеленоград из ДК им. Горбунова, где приобретали у меломанов пластинки зарубежных музыкальных исполнителей по сходным ценам, мы явились в конгломерат общаг МИЭТа и отыскали там знакомую по безоблачному 89-му году ярославскую евреечку Люки, тогдашнюю скачковскую подругу. Найденная нами пила водку в компании еврейской интеллектуальной киномафии (как и подобает при начале шабата) в комнате Рауха-Дулерайна.
— Отличное местечко, Бобби.
Люки нас облобызала и сказала, что у неё, хотя желает безумно, ну никак в смысле ночлега зато вот познакомьтесь Толик большие сибирские поэты у него полдома в Фирсановке не свои конечно он снимает там есть комната туда ходит номер семь сейчас нарисую как дойти до конечной это вот здесь спасибо мы завтра приедем под
Бобби протянутой рукой остановил проходящего мимо официанта. Выпив залпом стакан, он с размаху поставил его на поднос.
вечер если никого не окажется ключ под крыльцом позвольте угостить вас ха-ха национальным напитком.
— То же самое, только двойной. А еще чизбургер, жареную картошку и дополнительный пакетик кетчупа. Что ты будешь, Джек?
И мы пили с этими буйными и симпатичными людьми, а они кричали друг другу с универсальным «кавказским» акцентом: «Эе, хесли ты настоящый вайнахх, ты убъёш мэна вылкой за эта!» Там был литовец, который требовал прижать к ногтю железной руки распоясавшихся прибалтийских националистов, а кто-то рассказывал нам о Сибири. Потрясающий край!!!
— Пиво.
Следующим вечером гостили у Лёвы, ужинали, беседовали о перспективе издания НАШЕГО журнала под эгидой «КонтрКультУРы» (эх, хвост-чешуя! Чего только с нами в жизни не бывало!).
— Пить при исполнении служебных обязанностей не положено, Джек, — усмехнулся Бобби.
Ажена Лёвы Оля рассказывала стих их дочери Маши:
Я не покоряюсь.
— А я при исполнении?
Я не покоряюсь.
Улыбка исчезла с лица Бобби.
Я не покоряюсь.
— Что ты хочешь сказать?
Я художник.
— Ты пришел о деле разговаривать или поесть на халяву?
Я топаю ногой.
— Не надо, Джек. Я думал, мы друзья, — сказал Бобби, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. — Дела в последнее время идут не лучшим образом, это правда.
Вернулись в З-град поздно, потрепались с пьяненьким Кобловым, он посадил нас на последнюю «семёрку», качаясь, пропал за кустами.
Уиллоус пробежал пальцами по черной поверхности тускло блестящего стола. Бобби он знал давно, еще до его проступка. Выглядел он отлично: немножко похудел, но глаза смотрели ясно, он был чисто выбрит, и стрижка, если Уиллоус правильно мог оценить, была сделана в хорошей парикмахерской, долларов за пятьдесят. Тогда, после всех пережитых им неприятностей, Бобби перестал носить в ухе бриллиант. Сегодня он снова сиял там.
Через пару остановок мы остались в ней, лиазовской, одни.
— Неплохо выглядишь, Бобби. Для человека, который жалуется на жизнь.
Зеленоград кончился, мы ехали сквозь тьму, из которой вдруг выскакивал забор или дерево. Нулевой пейзаж. Автобус остановился, отворились двери, в салоне погас свет. Мы вышли в холод ночи и двинулись вдоль дороги согласно схеме. Прошли переулком без фонарей. Светили нам звёзды. Миновали главный ориентир – колонку и как будто вышли к нужному дому. Он был тих и тёмен. Мы позвонили. Послушали дуэт собаки и самолёта. Позвонили ещё. Поискали ключ под крыльцом. Нервно помочились на дорожку (сада). Закурили. И в результате всех этих магических действий материализовали в дверном проёме силуэт, принадлежащий, видимо (невидимо), Толику. Он указал нам свободную комнату, где мы разместились и довольно скоро покинули непрерывную реальность ради земли обетованной снов.
— Все потихоньку налаживается. Я опять работаю.
Утром наш хозяин и его подельник позавтракали сигаретами и отправились за квасом. Не то чтобы их мучила жажда или любовь к национальному пойлу – квасу они собирались приобрести 980 литров, а затем уступить его по сходной цене какой-нибудь торговой точке. Так зарабатывают на жизнь культурные, осевшие в Подмос-
Официант поставил на стол виски для Бобби и пиво для Уиллоуса. Бобби опрокинул стакан и криво улыбнулся Уиллоусу.
ковье юноши из хороших провинциальных семей. Мы вежливо отклонили их предложение вкупиться в бизнес и отправились на прогулку по окрестностям, ведь всякому любителю русской словесности известно, что не только панфиловцами и деревней Крюково славны эти места, а ещё и усадьбой Шахматово, в которой юный Блок читал Шопенгауэра, играл в любительских спектаклях и любил Любовь Менделееву.
Уиллоус ждал. Одна из особенностей Бобби состояла в том, что для разговора ему не требовался собеседник. Его длинный язык уже стоил ему шестизначной суммы дохода и членства в коллегии адвокатов. Уиллоус сомневался, что Бобби мог и способен был измениться.
— Только между нами, Джек, — сказал Бобби.
* * *
— Конечно, — ответил Уиллоус, подумав, сколько же раз за свою жизнь Бобби произнес эти слова.
Я осторожно подул на хлебные крошки, но они не сдвинулись с места.
Тогда я накрыл стол газетой и вышел из купе с непогашенным светом в руках.
— Я занимаюсь бумагами одного человека, он распространяет по почте лотерейные билеты. Прибыль у него миллионов пять в месяц. Честное слово. Миллионы! На него работают два компьютерных гения, знаешь, такие заумные идиоты. Программы какие-то. Списки адресов. Клиенты по всей Америке. Они выбирают номера. Он покупает билеты. Они платят авансом, американскими долларами. Уже на этом он имеет пятнадцать процентов чистой прибыли. Кроме того, они оплачивают ему все разъезды. Компьютер отслеживает номера. Какой-то дурак выбирает победителя, и мы отсылаем ему чек на предъявителя.
— Давно ты там работаешь?
* * *
— Месяца два.
Настала ночь. Ужин сменился medication time – это для нас, а для поезда – движение, подгоняемое привычкой и электричеством, к постоянному и всё же промежуточному (жуть!) финишу.
— И кто-нибудь уже что-то выиграл?
— Да, много.
* * *
— Крупные выигрыши?
Доехали до Урала. Видели снег. Неужели и дальше так будет.
— Первый крупный выигрыш при мне был на прошлой неделе. Какой-то парень из Сиэтла. Ты не думай, никаких огромных сумм.
На вопросительный знак нету сил. Остаюсь железнодорожно Ваш.
— Сколько?
С сигаретой в тамбуре.
Бобби огляделся вокруг в поисках официанта.
P.S. Амитриптилин – друг человека, и феназепам – пророк его.
— Он угадал пять номеров из шести. Выигрыш составил сто пятнадцать тысяч долларов.
* * *
— И вы просто так выслали ему чек? Без проблем?
Вышли в Свердловске, измученные сном совершенно. Купили четыре пирожка, осмотрели «договорные книги» и ништяки в кафе «Экспресс». В наш вагон пришла телеграмма: чувак, где-то выйдя, забыл здоровенный ящик с «дефицитом». Ящик описали и унесли вместе с понятыми. Пошедшего в ресторан за «Явой» меня подняли на смех – сказали, что сами её курят, утешили «Лирой». Я её попробовал – она… Вот опять чай разносят. А чем я хуже Тургенева? Я тоже люблю, чтоб меня отвлекали от рукописи!
— Именно так, — ответил Бобби.
Со сцены послышалась медленная барабанная дробь. Бобби выпрямился, чтобы получше увидеть, что там происходило.
* * *
— Значит, ты занимаешься только бумажной частью дела, и все, — сказал Уиллоус.
«Наркотики – это нехорошо!» – сказал Энди Уорхол. «Чепуха! – сказала Нико. – У нас будут новые, хорошие наркотики. От них появятся у нас большие дети, которые не узнают нехороших наркотиков».
— Почти.
Она снималась в фильме «Сладкая жизнь», пела в «Бархатном подполье». А однажды три недели трахалась в гостинице с Игги Попом, так что Игги бежал от неё по водосточной трубе. Его рост – 1 м 53 см, её – шесть футов.
— Бумажная волокита часто отнимает уйму времени, да?
Молодая и красивая, она умерла, упав с велосипеда.
Бобби потер руки и усмехнулся. Он подошел к тому барьеру, у которого, вроде бы уже давно удовлетворив потребность болтать, он обычно пытался остановиться, уже сожалея, что рассказал так много, но остановиться не мог.
Такую историю рассказал Лёха К. в Зеленограде – второй после Новосибирского Академгородка советской Швейцарии.
— Значит, происходит примерно следующее, — продолжал Уиллоус, — ты тянешь время, пока не поймешь, что владелец билета не знает о том, что выиграл, а потом об этом уже никто не помнит, так?
— Нет, что ты, Джек, — улыбнулся Бобби. — Мы и так столько с этого имеем, что шельмовать ни к чему.
* * *
Подошел официант с их заказом и с новыми стаканами виски.
20:00 Москвы. Как поздно садится здесь солнце! Подружился с моряками, они дали мне пять пакетиков растворимого кофе. Скоро Тюмень. Степя! Однако, домой едем. Одинокие, крепко спаренные разлукой с родными.
Капитально стемнело. Тётенька-соседка спит – и сыра нам не будет. О чём я думаю? Как раз об этом и думаю.
— Люблю людей, которые обо всем думают заранее, — заметил Бобби, вынимая пару двадцатидолларовых бумажек из пачки, достаточно толстой, чтобы какая-нибудь женщина легкого поведения потеряла голову, и бросая деньги на поднос. Глаза Бобби слегка остекленели. Уиллоус потягивал свое пиво потихоньку, чтобы его хватило на весь разговор. Бобби зубами открыл пакетик кетчупа. Со сцены снова послышалась барабанная дробь, только на этот раз бывший адвокат уже не обратил на это внимания.
Прошёл час. Предместья Тюмени полыхают ртутью.
— Где ты был последние два месяца, Джек? Мы то встречаемся, то нет. Естественно, я беспокоюсь, что с тобой, где ты и как.
— Все как обычно, Бобби.
* * *
— Все преступников ловишь, угу. А их все больше. А как жена, дети?
На траверсе Тюмени, чахлой столицы советской нефти, приняли медикаменты, обеспечив себе покой. Хватит с нас столиц!
— Отлично, все хорошо.
Нужно релаксироваться перед спрутным Н-ском. А тётенька оживилась, хочет есть, послала А.Ф. за кипятком. Может, и сыр будет?..
— У тебя мальчик и девочка, да? Мальчику сейчас лет двенадцать?
— Да.
* * *
Бобби кивнул, подцепил кусок бекона и сунул его в рот. Когда он жевал, то почему-то опускал голову.
— Дети учатся в школе?
Уиллоус кивнул.
— А жена как? В порядке?
— Давай не будем говорить о моей семье, Бобби. У тебя ведь семьи нет, так что мы здесь не на равных.
Стриптизерша на сцене легла на белый ковер, изображающий белую шкуру, и сложилась кренделем.
— Ты слышал о трупе, который обнаружили в садах Сун Ятсен несколько дней назад? — спросил Уиллоус.
— Ты про того, которого там утопили? Или заморозили до смерти? Леди и джентльмены, взгляните на сосульку из человеческой плоти.
Уиллоус отпил еще чуточку пива — только пригубил.
— Или я не о том подумал?
— Нет, именно о том: Кенни Ли. Только он не утонул. И не замерз насмерть.
— Нет? Сенсация!
— Его похитили, Бобби.
— Да?
— Его семья получила письмо с требованием выкупа. Но по телефону — ему дали позвонить домой один раз — Ли сказал жене, чтобы они не платили.
— И родные с радостью последовали его совету.
Уиллоус взглянул ему в лицо.
— Китайское благотворительное общество назначило награду, — сказал Бобби. — Правда?
— Да, десять тысяч, — ответил Уиллоус. — И я слышал, они собираются увеличить до пятнадцати к концу недели.
— Такая куча денег.
— Ты ничего об этом деле не слышал, Бобби?
Он нервно потрогал свой бриллиант.
— То, что я китаец, вовсе не означает, что я знаю о каждом, кого грохнули в китайском квартале.
— Сколько тебе платят на новой работе?
— А что?
— Костюм твой сколько стоит? Около куска?
— Ты что, думаешь, я этого парня завалил?!
— Успокойся, Бобби. Я не пытаюсь повесить на тебя это дело.
— Это ты в качестве извинения, надо думать?
— Если тебе необходимо мое извинение, то да.
Бобби засунул в рот остатки чизбургера и стал говорить с набитым ртом. Это была своеобразная месть Уиллоусу.
— Что мне известно… Давай подумаем… — промямлил он, посмотрел на Уиллоуса и усмехнулся. — Что я знаю наверняка, так это что я не отказался бы пропустить еще стаканчик.
— Ты никогда не оказывал услуг Ли?
Бобби покачал головой.
— Я пытался заполучить его в клиенты, когда только что открыл свою контору и искал себе клиентуру. Я сказал ему, что буду брать с него на тридцать процентов меньше, чем он платит своему настоящему адвокату. Его это не заинтересовало. Он взял мою визитную карточку, но так ко мне и не обратился.