Юкук мгновенно остановил его поднятой рукой и повернул ко мне голову, оскаленную в улыбке:

Я не договариваю. Мне вдруг становится жарко, я чувствую, как покрываюсь испариной, топ прилипает к спине…

— Вы уже все поняли, господин? Ваши лошади ведь тоже, наверное, странно себя вели, когда вы ехали на могилу?

— И? — выжидательно произносит Том.

Я даже зажмурился от удовольствия: — Лошади шли как пришибленные… Ах, какая великолепная история — кошки ведь лучше лошадей, они маленькие, их можно держать в клетках, брать с собой… А у нас дома старики говорят, что если вдруг змеи начинают все сразу выползать из земляных нор- жди беды и выбегай из дома, потому что скоро земля вздрогнет и дом обрушится. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то умел предсказывать трясение земли заранее. Юкук, это же великое искусство — и сколько пользы принесли бы эти негодяи! Ведь земля тряслась даже в самой столице, упало несколько старых стен. Что бы им стоило предупредить людей?

Я делаю глубокий вдох.

Итак, одной загадкой стало меньше. Но Юкук сиял радостью явно не только по этому поводу. Что же еще сообщили ему двое наших пленников?

— Ведьма Чжао, — сказал я наугад.

— Она лежала без сознания в гостиной. Я сразу поняла, что она натворила.

— Кости, их принес этот монах, который сидел возле кошек, — разлепил губы мой странный конюх, продолжая свой спектакль на два голоса. — Просто кости. Мы ничего не успели. Потому что появились вы. — Зачем вам нужна была ведьма Чжао? Что она должна была сделать? — Восстановить гармонию в Поднебесной. И… отомстить своим убийцам. Я не причастен к этому, господин судья, я признаю всю мою вину, — но я многого не знал, меня вовлекли в эту историю обманом! Я не знал сначала, что случилось с ведьмой Чжао, кто она была. Я не вижу вашего лица, господин судья, но хочу попросить вас… Кто вы? Вы так странно одеты.

— Черт! — Том пристально смотрит на меня. — И нам ничего не скажут, пока он не приедет?

Юкук снова поднял руку, повернулся ко мне.

Я качаю головой.

— Вот тут у нас с ним начался сложный разговор, потому что он начал понимать, что происходит что-то не то и что я-вовсе не судья. Сейчас, конечно, мы уже отпустили его домой, он рад без памяти, что на самом деле не был арестован. Он нас нежно любит. Мы потом еще нанесем ему визит: его зовут Линь, это чиновник Ведомства срединной документации, у него много друзей, какая-то польза от него будет. Но именно об этой истории на могиле он ничего всерьез не знает. Позвали друзья, мало что толком объяснили… Он приехал, начал понимать, что творится, и испугался.

— Без него нам будут говорить только всякую дребедень типа «состояние стабильное». Никаких подробностей.

Том разъярен.

Я бы сказал вслух все, что думал сам об этой истории, но не хотелось, чтобы наш конюх с особыми способностями потом пересказывал эти слова моим же голосом кому-нибудь, в лучшем случае коню или верблюду.

— Но это же глупо! Ты им говорила? Что они сказали?

Ах, какая восхитительная история. Мы столкнулись с гениальными ребятами: они набирали ничего не подозревавших чиновников, пугали их трясущейся землей (великий Бог Небесный, они даже умели предугадать трясение заранее и готовились к этому моменту!), показывали им мешки с костями якобы ведьм. Которые, согласно распускаемым ими же слухам, якобы бегали по крышам столицы, стремясь отомстить. И только потом до несчастных доходило, что мстить ведьма собиралась не кому-либо, а нынешнему, здравствующему уже более семидесяти лет Светлому императору, который лишил ее жизни четыре десятилетия назад: кто сейчас помнил об этом, кроме истинных академиков?

Меня мутит.

Очень интересный человек этот «академик», который, похоже, верховодил всей церемонией. Потому что попробуй, бедный чиновник, выйди потом из такой компании-это войти в нее было легко. И вообще, если разобраться, ведь ничего, кроме набора новых и новых чиновников в ряды заговорщиков, на самом деле и не происходило. Все прочее — спектакль. Ну, дым курений, пение, чьи-то кости, взбесившиеся кошки, дрожащая земля… Красивая работа, но конечный итог ее — множество людей, втянутых в непонятный им самим заговор.

— Я не знала, что говорить, Том. Я просто приехала с ней, и…

Вопрос, однако, был в другом — а нам-то какое до этого заговора дело?

Он смотрит на меня испытующе. Мне плохо, я прижимаю к виску дрожащую руку.

— Кто во главе? — спросил я Юкука, начиная раздражаться его загадочным молчанием.

— Я ничего не соображаю. Все произошло так быстро, и…

— Ладно, ладно… Элис, прости. — Он подходит ближе, берет меня за руку. — Я совсем не хотел, чтобы получилось так грубо. — Он делает вдох. — Я просто дико зол на него, черт бы его побрал!

— Этот чиновник не знает, — развел руками старик, не давая ничего сказать лунолицему. — Долго я его расспрашивал… Но они, похоже, и вправду не знают своих лидеров — какие-то закутанные в плащи фигуры. Хотя одну интересную вещь этот чиновник сказал. Да, был некий академик с закрытым лицом, он, понятное дело, скрылся. Но выше всех у них — женщина. Ее никто ни на каких церемониях не видел. Очень высокопоставленная женщина. Да, господин, ведь мы взяли и второго пленника. По имени Шу. Крыса то есть. Так вот, эта старая крыса из Ведомства историографии рассказала еще кое-что. И не про кошек. Ну-ка, братец, — с того места, где я спрашивал его о том, кто был в ту ночь на могиле…

Он ждет, а я пытаюсь дышать ровнее.

— Кто с тобой был на могиле, кто может подтвердить твою невиновность? — послушно отозвался сиплым шепотом конюх. И тут же ответил сочным басом: — Это очень много важных и достойных людей, господин судья. Они поручатся за мою правдивость, они тоже там были и тоже невиновны. Кто они? Ну, Ин Сяокэ из канцелярии левого министра, Лян Бинвэй из Министерства церемоний — он проводит сейчас экзамены, ему доверяет сам премьер-министр, да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и еще Яо Шицянь из нашего Ведомства историографии, он носит звание академика и пишет отличные оды, можно, я забуду это все, господа, — очень голова болит.

— Но все-таки, — говорит Том чуть погодя. — Хорошо, если состояние у нее и вправду стабильное.

Мы оба вздрогнули, а Юкук сурово нахмурился.

Потом он на несколько секунд замолкает — явно обдумывает невероятный, жуткий вариант развития событий — и продолжает:

— Нет, подожди, дружочек, подожди еще, от головы я дам тебе отвар — но ты только что сказал что-то… Очень важное… — Я вдруг почувствовал странный холод в животе, а Юкук уставился на меня широко открытыми бесцветными глазами и не шевелился. — …академик? Да нет же, вот с этого места, где говорится о канцелярии премьер-министра…

— Мы должны быть там, рядом с ней.

— Да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и еще… — послушно забормотал несчастный.

Он направляется к двери палаты.

— Всё! — поднял я руку. — Всё, всё.

— Минутку, — произношу я ему вслед. Мне отчаянно не хочется возвращаться в палату. — Мне нужно прийти в себя.

Юкук смотрел на меня, кивая снова и снова, а в глазах его были гордость и грусть.

Я прислоняюсь к стене. Том нетерпеливо ждет, стоя рядом со мной. Вид у него опустошенный и ошеломленный.

Мы отпустили нашего бесценного помощника туда, где дают лечебный отвар. Отпустили и часовых с галереи. Остановились у ее балюстрады.

— Не могу поверить, что она сделала это, — признается он. — В смысле… ничто не предвещало. Ничего такого… На самом деле она казалась… — Он смотрит на меня и дальше говорит, осторожно подбирая слова. — Она казалась счастливой. Прости… это слишком тяжело для тебя?

У наших ног, как плетеная циновка для великана, перекрещивались палимые солнцем разноцветные полотна, протянутые от стены к стене, от дерева к дереву, а под ними, невидимый нам, гудел, хохотал, ругался и торговался рынок. Мы молча дышали живым воздухом после пыли, накопившейся в коврах, и духоты.

Да-да, тяжело, почти невыносимо. За всю жизнь я не была в более страшном положении.

Я качаю головой.

— К дэвам некромантов, — сказал я. — И этот их идиотский заговор. Пусть завывают на могилах и выпускают на крыши ведьм. Нам это больше не интересно. Канцелярия премьер-министра Ян Гочжуна готовит поход на Запад? Какой поход? На какой Запад? Ведь не на Тибет же. А совсем в другие места. Ты понимаешь, что это означает, Юкук?

— Ничего, — говорю я почти шепотом, ловлю себя на том, что голова у меня непроизвольно опускается, глаза снова застилает туман, я плачу, и мои слезы капают на скользкий больничный пол.

— Еще как понимаю, — вздохнул он. — Опять война, господин. Большая война.

Том готов обнять меня, но тут к нам по коридору приближается медсестра.

Экспедиционных армий империя не собирала уже более двадцати лет, обходясь силами пограничных округов. Такая армия состоит из двадцати тысяч человек, то есть семи дивизий, из которых непосредственно вступают в бой четырнадцать тысяч человек. Две тысячи двести лучников (большие тюркские луки), две тысячи арбалетчиков (кажется, это слабое оружие тоже собирались заменить луками — следовало это быстро уточнить), четыре тысячи кавалерии. Основная ударная сила, по тюркскому обычаю, — конные лучники. Больше половины их — в тяжелой пластинчатой броне: две отчетливые женские груди из металла, наплечники, полоска металла под горлом. Иногда длинная пластинчатая юбка. А вот броня у лошадей, от головы почти до копыт, вышла из моды. Пехота, вооруженная копьями, в дальние походы тоже отправляется в седле. Иногда в нем и остается.

— Пойдем, Эл, — говорит Том.

Медсестра открывает дверь в палату Гретхен и входит туда. Том идет за ней, я неохотно следую за ним.

Но двадцать тысяч — это только одна армия. Такая годится для быстрого броска через степь, короткого удара из пограничного округа — и такого же быстрого отхода. Название же похода — «великий» — намекало, что речь шла, возможно, о нескольких армиях под общим началом главнокомандующего, держащего несколько флагов. Сколько флагов — столько армий.

Мы придвигаем стулья ближе к кровати. Том смотрит на Гретхен. Медсестра, которая вошла впереди нас, явно старшая здесь. Она деловито проверяет показатели приборов и говорит другой медсестре:

И еще в такие походы привлекалась конница союзников, то есть тюрок Великой Степи. В той битве у Таласа, где Сангак потерял руку, исход дела решила именно армия детей Степи — карлуков, которую привел с собой имперский полководец Гао Сяньчжи, себе же на горе.

Итого — несколько десятков тысяч воинов.

— У нее появились экстрасистолы. В норме их так же много?

Или больше? Войны у Восточного моря, против Когурё, а также Пэкчё велись одним миллионом имперских солдат. Я никогда не поверю в эту цифру, но имперские историки называют ее неизменно и упорно.

Эти войны начинались одна за другой, снова и снова человеческое море в сотни тысяч воинов лилось на восток, к несчастному полуострову. Три безуспешные войны при династии Суй, которая на этих войнах и надломилась. И еще несколько — при нынешних Танах. А в итоге — поражение от ненадежных союзников, из государства Силла. Итого почти сто лет, когда новые и новые гигантские армии империи маршировали на восток, к несчастному полуострову, и откатывались назад. И все впустую.

Я заметила несколько чуть раньше, но они участились, — отвечает вторая медсестра.

Сегодня, насколько я слышал от знакомых офицеров, настоящий поход означал как минимум сто тысяч человек, большинство из которых были именно солдатами, вступавшими в бой, а не обозом.

— Гм. Следи за этим. А калий как?

Сто тысяч… Пыль, застилающая солнце. Множество голосов, ржание коней. Несуразно огромная, сверкающая металлом масса, ползущая на запад от одного города на караванном Пути до другого, сметая попутно с дороги караваны с шелком, мирно идущие в мою страну.

— Три и одна.

Это хорошо или плохо?

Потому что поход снаряжался именно на мою страну, Согд. Через Фаргану и Чач-к Самарканду, потом в Бухару. Потом, может быть, в Мерв и еще дальше — или нет? Если бы знать, зачем премьер-министру этот поход!

Старшая медсестра вздергивает брови.

— Нужно немедленно повысить. В карте это записано?

Еще вчера я находился в столице по двум причинам. Первая — узнать, кто и почему убил моего предшественника Мелека. И вторая — потому что, в конце концов, не было в мире более прекрасного города, чем Чанъань, и даже величественный Бизант, каменный город на холмах у пронзительно синего моря, ему уступал.

Другая медсестра кивает и говорит:

А сегодня на меня свалился огромный груз. Для начала предстояло выяснить, какой именно Запад имеется в виду. Империя, в конце концов, лежит на восточном краю мира, и Западом здесь считается вообще все остальное в этом мире.

— Пойду проверю.

Но уже сейчас особых сомнений у меня не было.

Она выходит из палаты. Том бросает на меня вопросительный взгляд. Я пожимаю плечами.

— Извините, — говорит Том довольно громко, но его прерывает пронзительный писк аппаратуры.

Если ехать от Чанъани строго на запад, то перед всадником вырастает стена гор Тибета, через который идут караваны паломников в княжества Инда, за сутрами Учителя Фо и за суставами, зубами и обломками костей с его погребального костра. Одна крошечная косточка Учителя Фо ложилась в основу очередной белой, вытянутой к небу иглой ступы, вокруг которой мгновенно вырастал очередной монастырь.

Старшая сестра не обращает внимания на Тома. Она резко оборачивается, смотрит на Гретхен, стремительно проходит мимо Тома, и ему приходится поспешно отъехать на стуле назад. Медсестра прижимает кончики пальцев к шее Гретхен. Я понимаю, что она щупает пульс. Мой собственный пульс сразу учащается.

Но поход на этот запад сегодня было бы трудно себе представить. Воины Тибета, закованные в железо полностью, кроме глаз, начали спускаться с вздымающихся до небес гор, грабить и громить пограничные города империи лет шестьдесят-семьдесят назад: до того никто и не слышал о таком государстве. А при славном Светлом императоре стало ясно, что победить Тибет невозможно, так же как и он не может победить империю. На равнине танская кавалерия, состоявшая по большей части из перешедших на имперскую службу тюрок, сметала тибетские боевые линии. Но, как только степь сменялась горами, расклад резко менялся.

И до сих пор про одного из двух славнейших генералов империи, Гэшу Ханя, рассказывали, что за ним — «поле тысяч скелетов Коко-нора». Гэшу уложил половину из шестидесяти трех тысяч своих солдат при осаде крепости Ши-пао в Красных холмах, война за нее длилась четыре года. Когда крепость наконец пала, в ней нашли четыреста солдат и одного тибетского генерала.

Я смотрю на приборы и вижу, как на мониторе сходит с ума зеленая линия, она резко подскакивает, а через три секунды красная линия становится ровной. О боже.

После этого стало окончательно ясно, что какой-либо новый поход в этом направлении окажется самоубийственным штурмом неприступных гор.

— Может мне кто-нибудь помочь? — вдруг очень громко кричит медсестра, а потом все начинает происходить слишком быстро.

На юго-западе, после страшного — и скрытого от публики — поражения империи в войне с только что образовавшимся государством Наньчжао, тоже было нечего делать.

Том встает, оторопело смотрит на меня. У меня от ужаса отвисает челюсть, от страха я словно прилипаю к стулу. В дверях немедленно возникает вторая медсестра.

— Можете отключить сигнализацию? Остановка дыхания! — кричит кто-то.

Западом считалась и часть протянувшейся вдоль всей северной границы империи тюркской державы. Она раскинулась по степям, горам и лесам от восточного океана до моей родины, Согда, на дальнем Западе. Но эта держава была окончательно разгромлена полководцами династии Тан двенадцать лет назад, в битве у Железной горы. От тюркской громады остались государства карлуков на западе и киданей на востоке, чьи орды и сегодня постоянно устраивали рейды через имперские границы. Их быстро подчиняла себе новая сила тюркской Степи — уйгуры. Но пока Степь не перешла под одну сильную руку, отправлять сто тысяч воинов империи туда было просто не нужно, да и столь же бессмысленно, как биться бронированными колоннами о горы Тибета.

Но и тюркская Степь не могла больше ничего сделать с империей — хотя бы потому, что пограничные округа, где лучшими из воинов были все те же тюрки, заслоняли империю от своих степных собратьев.

Слышится удар. Мы с Томом испуганно вздрагиваем. Спинка кровати ломается и падает. Голова Гретхен запрокидывается, она лежит совершенно ровно.

У тюрок все еще проводились выборы великого кагана, когда у шатров втыкались в степную землю три знамени — красное, синее, а между ними белое: заря, полдень, закат, или — восток, центр, запад: весь степной мир.

— Вот черт, теперь фибрилляция! — кричит первая медсестра.

Но Чанъань по этому поводу уже всерьез не беспокоилась. Пусть выбирают. Империи это было уже не страшно.

— Что такое фибрилляция? — в отчаянии спрашивает Том. — Что происходит?

Оставалась лишь широкая полоса, уходящая на северо-запад и зажатая между землями тибетцев на юге и тюрок на севере. Это — Замиренный Запад, Ань-си, та территория, по которой мои и другие караваны с шелком идут на запад. Главная торговая артерия империи — и мира.

В палату вбегает третья медсестра. Я слышу чей-то суровый голос:

Она кончалась в городах моей родины — Согда, чтобы отдохнувший в них путник тронулся дальше, на юг к Инду или на запад к Бизанту.

— Уведите их.

Согд, моя страна, истерзанная полувековой борьбой с властью пришельцев, «черных халатов», потомков Пророка, купцов из Мекки и Медины, и их союзников — кочевников пустыни.

Кто-то берет меня за руку. Том кричит:

Зачем мудрецам из канцелярии имперского премьер-министра могло понадобиться отправлять армию в Согд? Да по множеству причин. Может, дело в том, что годы назад завоеватели моей страны начали делать набеги еще и на западные имперские границы. Хотя всерьез «черные халаты» просто не интересовались империей Тан. Слишком далеко от Медины и Дамаска, и Куфы. Не говоря о том, что у завоевателей до недавних пор было достаточно проблем с самим Согдом, и не в последнюю очередь благодаря усилиям моего торгового дома, а также еще нескольких.

— Нет! Мы должны остаться! Что происходит? Что с ней?

Но вот союз «черных халатов» с тибетцами — то был нескончаемый кошмар имперских стратегов.

Меня решительно отрывают от стула. С Гретхен сдернули одеяло, медсестра держит в руке край ее сорочки и…

Встреча «черных халатов» с имперскими войсками все-таки произошла — в той самой битве на реке Талас. Это было четыре года назад. Ту войну начал даже не император. Ее начал его наместник, губернатор всего Аньси Гао Сяньчжи. Гао вторгся в Чач, воспользовавшись спором чачского табиша с ферганским икшидом (союзником Гао). Табиш призвал на помощь Самарканд.

Мы вдруг оказываемся в коридоре. Нас быстро проводят по нему, мы удаляемся от непрекращающегося воя сигнализации. Через несколько двустворчатых дверей прорывается врач, несется мимо нас. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как в маленькую палату, словно муравьи, сбегаются медики.

— Просто им для работы нужно побольше места, — строго произносит провожающая нас медсестра. — Только и всего. Пойдемте. Мы подождем здесь, в комнате для родственников.

Вот тогда ему навстречу и вышли конница «черных халатов», прочее войско, а также особый отряд моих людей. И армия наместника Гао еле ушла через перевал в Белокаменных горах. Так закончился Первый Великий западный поход, как, наверное, называли его сейчас поэтичные чиновники канцелярии премьера. И вот теперь, среди пыли свитков, под акациями императорского города — Хуанчэна, — те же или другие чиновники разрабатывают планы Второго Великого западного похода.

Зачем? Чего хочет император? Не дать «черным халатам» сговориться с тибетцами? Взять под свой контроль весь великий караванный Путь вплоть до Бизанта? И того, и другого одновременно?

Это приказ, а не предложение. Медсестра пытается поторопить меня, но я все смотрю назад, никак не могу отвести оттуда глаз. В другом конце коридора появился еще один врач, он бежит. Все эти люди борются за Гретхен, за ее жизнь. Ее истинная, настоящая жизнь у них в руках. А у меня из головы не выходит картина, как она сидит в углу в своей квартире. Мимо проносится медсестра, чуть не налетает на меня и исчезает в палате. Я опять представляю себе Гретхен, таблетки у нее под ногами… О господи. Мне кажется, что все начинает медленно вертеться вокруг меня. Я едва слышу собственный визгливый голос:

Невероятно. Какая безумная авантюра. Какой тягостный кошмар.

И тут, будто мало у меня было забот, подошел Чийус с удивительными новостями:

— Нет!

— Судья Сяо исчез, господин. Получил новое назначение и немедленно тронулся в путь. Арестованных выпустили. Всех.

А в следующее мгновение я падаю на пол. Том наклоняется и пытается поднять меня. Он прижимает меня к себе, а я плачу, плачу, плачу, словно это у меня разрывается сердце.

Самое большое потрясение мы испытали, когда услышали о том, куда именно был назначен судья. Даже не в Гуанчжоу, столицу провинции Линьнань на берегу далекого южного моря, откуда через всю страну везли на полном скаку свежие плоды личжи для первой дамы империи — Ян Гуйфэй. А еще южнее, в недавно присоединенные к империи земли.

— Его отправили в Спокойный Юг — Аннам, — сказал потрясенный Чийус. — На сборы дали один день.

Так, подумал я. Во что же мы влезли, сами того не подозревая? Что за загадочная женщина должна стоять во главе такого заговора, чтобы вмешавшийся в него судья потерял должность за считанные мгновения и был молниеносно отправлен на самый дальний юг империи? Какая-то из придворных дам императора? Принцесса дома Тан? А что, если…

Глава 4

Единственное, что во всем этом было хорошего: никого уже не заинтересует, что за торговец обратился к судье с идиотской жалобой на некромантов, мешающих его продажам. То есть если даже судья Сяо назвал на бегу имя Чийуса, то… И все же…

— Ее зовут Гретхен Бартоломью, господи боже, — вздохнула я, сев на маленький чемоданчик и стараясь не обращать внимания, как подо мной что-то похрустывает. Наверное, все флакончики в моей косметичке треснули. — Я эту девицу никогда не видела, но с таким претенциозным имечком она может быть только толстозадой тупицей. Ну зачем, зачем, зачем я только согласилась на это?

— Братец, когда отходит твой караван? — Уже завтра, — вздохнул мой человек.

— Тебе оплатили дорогу до Лос-Анджелеса и обратно и все расходы, а если все хорошо сделаешь, этот журнал, быть может, даст тебе заказ по видовым съемкам, — рассудительно заметил Том, всовывая ноги в туфли. — И потом — она не виновата, что ее так зовут. Может быть, она хорошенькая.

И получил приказ скрыться с глаз уже сегодня, сейчас, сидеть среди верблюдов и караванщиков вне стен столицы и молиться о том, чтобы отправлению ничто не помешало.

— Все это как-то по́шло! — проворчала я.

А дальше начался настоящий ад. Я через сжатые губы отдавал приказания, злобно обрывая всех, кто произносил в ответ больше двух-трех слов.

Кроссовки попытались вылезти из чемодана и застряли между зубчиками молнии. Я засунула их поглубже и попробовала застегнуть молнию.

Поднять всех «дядюшек из Янчжоу», собрать все сведения о Западном походе.

— Она ведущая детской телепрограммы, а это значит, что она наверняка толстая, как два бревна. Ну, давай же…

Найти подходы к Бинбу — военному ведомству, узнать, идет ли какая-нибудь работа по ревизии запасов вооружений, оснащению будущей экспедиционной армии.

Пальцы у меня побелели от усилия. Я никак не могла застегнуть треклятый чемодан.

Спросить по городам Пути, не скакали ли там чиновники того же ведомства, предупреждая местные гарнизоны о прохождении по этим городам в ближайшем будущем большой экспедиционной армии.

— Почему же тогда ее решили снимать? — рассеянно спросил Том.

И еще вербовщиков поищите, если сами не догадались, — идет мобилизация в новую армию, есть какие-то документы о ней или нет?

— Она переезжает в Голливуд, чтобы там засветиться, или что-то в этом роде, — буркнула я, тяжело дыша. — Да кому какое дело? Черт. Чемодан сейчас треснет. С одной стороны застегивается, а с другой — никак. Ну вот, кажется, получилось…

Сангак-отменить все отпуска и развлечения для охраны. Никакие лишние люди не должны появляться поблизости, больше никаких карликов, а то шляется тут кто угодно на расстоянии не то что полета стрелы — удара кинжалом!

Я с опаской посмотрела на растянувшиеся швы. Может быть, четыре пары обуви — это и вправду лишнее. Я встала и выжидательно уставилась на чемодан. К счастью, он не треснул, но разбух, будто надувной шарик, готовый лопнуть в любую секунду.

Смотреть, не появляется ли у меня или у кого-то другого вторая тень на улице!

— Кстати, насчет приездов и отъездов? — Том взялся за концы галстука, висевшего у него на шее. — Пока тебя не будет — позвонить тому испанцу и сказать, что он может занять старую комнату Вик?

Сократить число верблюдов в каждом караване, но отправлять их вдвое чаще — чтобы люди всегда могли смыться домой, если тут начнутся аресты!

Видимо, ответ был написан у меня на лице. Том сочувственно улыбнулся, затянул галстук, подошел и обнял меня.

Держать у каждого седла запас денег и всего прочего на случай быстрого бегства!

— Я понимаю, ты скучаешь по ней, Эл, но не можем же мы себе позволить, чтобы ее комната все время пустовала.

Юкук, узнать о генералах: кто может стать во главе этой авантюры? У империи есть только два настоящих полководца — Гэшу Хань и Ань Лушань. Остальные меня не интересуют. Но и про остальных — все узнать!

— Париж, — буркнула я, уткнувшись носом в его рубашку, — нашла тоже, где поселиться. Терпеть не могу этого смазливого французского докторишку со всеми его сладенькими: «Приезжай и живи в моем château[6], chérie[7]».

В общем, устраивая эту хорошо контролируемую истерику, я честно делал все, что положено в таких ситуациях. Мои люди бегали с бледными, но счастливыми лицами: они уже поняли, что на могилу императрицы лезли не зря и что — «началось», а что началось — неважно, хозяин знает.

— Да ладно тебе, — рассмеялся Том. — Ведь нам с тобой нравится Люк. Ты же сама часами говорила с Вик по телефону и убеждала ее в том, что она поступила правильно! А теперь она очень счастлива.

А сам хозяин тем временем никак не мог избавиться от печальной мысли: как же прекрасна была до сего дня жизнь в прекраснейшей из столиц.

— Ладно, значит, позвоним этому испанцу, — довольно грубо бросила я. Я думала о Вик, по которой очень скучала. — Из всех потенциальных квартирантов он меньше других похож на чокнутого.

— Да, кстати, — вспомнил я. — Где этот щенок Ван? Тут еще одна проблема, пока я про нее не забыл… Ох, сколько же дел предстоит…

— Но с другой стороны, — Том отстранился, его взгляд стал озабоченным, — уверены ли мы, что нам хочется жить лишь вдвоем, а не под одной крышей с каким-то надутым испанцем, которого мы нашли по объявлению в газете? Чего доброго, станет тут разгуливать голышом…

Юноша, выскочив из дверей, рысью двинулся ко мне и остановился, как положено, в двух шагах, чтобы меня не коснулся его запах (если таковой был, помимо источаемого благовонными мешочками на поясе). Я успел, помнится, с одобрением заметить, что на самом видном месте на его халате красуется свежее пятно туши. Юкук и Сангак оставались рядом со мной, поскольку поговорить нам еще предстояло о многом.

— Мы не можем себе это позволить, мы же уже обсуждали, — проговорила я, пережевывая кусок тоста, который взяла с тарелки, и ища глазами свою сумочку. Никак не могла вспомнить, где видела ее в последний раз.

— Маленький Ван, — обратился я к нему, — нельзя ли собрать для меня все возможные сведения об одной женщине, которая может нам пригодиться? «Придворная актриса». Очень красива. Лет… допустим, тридцати пяти. Рост — небольшой, как раз с меня. Прекрасно воспитана, похоже, что из хорошей семьи. Не сомневаюсь, что отлично танцует — по крайней мере, движется великолепно. Имя — Юй Хуань, хотя оно может быть и вымышленным.

Тут я поднял глаза и увидел, что все трое как-то странно смотрят на меня. Затем Ван, наконец, вымолвил:

— Господин Мань, наверное, шутит. Юй Хуань? Но это имя драгоценной возлюбленной императора, по фамилии Ян.

— Что значит — имя? — нетерпеливо тряхнул я головой. — Фамилия возлюбленной императора — Ян, но имя — Гуйфэй.

— Если, конечно, мы не начнем подыскивать квартиру поменьше. Или дом. Может быть, купим. Вместе.

— Нет же, господин, — начал свою очередную просветительскую речь Маленький Ван. — Гуйфэй — не имя. Это титул. Есть титул императрицы, который сейчас не носит никто. Есть титул наложницы первого ранга — хуан гуйфэй. Его тоже никто не носит. Старше всех дам при дворе теперь наложница второго ранга — просто гуйфэй. Это титул уважаемой госпожи Ян, и естественно, что даже за глаза ее называют так, поскольку титул — это более вежливо, чем произносить ее имя. — Тут он скромно прикрыл глаза. — Но ее имя — Юй Хуань, то есть Яшмовый браслет. Она родилась с маленьким яшмовым браслетиком на руке, последняя дочь в хорошей семье из южной столицы — Нань-ду, и все тогда еще подумали, что браслетик этот неспроста, значит, девочке предстоит великая судьба. Вы очень точно описали эту женщину, сомнений нет, это она…

Я перевел взгляд на лица Юкука и Сангака. Они смотрели на меня молча и очень-очень вежливо.

Я мгновенно перестала искать сумочку и повернулась к Тому. Впервые один из нас открыто и официально предложил что-то подобное. Я ждала, что у меня сердце заколотится от радости. К моему изумлению, не заколотилось. Правда, через несколько минут должно было подъехать такси. Как это типично по-мужски — выбрать самое неподходящее время для разговора о глобальных переменах в жизни. Просто так — взять и ляпнуть.

Они всё знали.

Не только они — последний щенок в самом паршивом квартале столицы наверняка знал, что к наглому западному торговцу, выдающему себя за целителя, раз в неделю ездит несравненная Ян гуйфэй — или мне теперь следует, на своем языке, говорить — гуйфэй Ян по имени Юйхуань?

— Снимать квартиру на большой срок — выбрасывать деньги на ветер, — продолжал Том, быстро сделав глоток чая. — Это хорошо, когда ты помоложе, когда любишь перемены, но мы бы могли изрядно сэкономить, если бы вложились в ипотеку… и условия на рынке просто отличные для таких, как мы.

Да ведь только вчера мне почтительно докладывали новости, почерпнутые из базарной болтовни: «Возлюбленная императора Ян Гуйфэй связалась с иноземным лекарем, который обещал омолодить ее на десять лет с помощью волшебных мазей — и результат уже заметен всем, кто видел прекрасную женщину». А я сидел и кивал с умным видом.

— Для таких, как мы? — озадаченно переспросила я.

Я снова посмотрел на моих друзей. Они молчали.

— Для людей оседлых, для супружеских пар… большинство наших друзей купили жилье, — многозначительно заметил Том. — У меня на счету накопилась приличная сумма, и…

Если бы не мое достойное поведение на кургане императрицы позапрошлой ночью, несколько поднявшее мой авторитет, мне следовало бы теперь собрать вещи и сдать дела более умному человеку. Потому что глава такого торгового дома, как наш, должен знать, с какой женщиной он раз в неделю переплетает ноги. Хотя бы по той причине, что я уже который месяц ставил под удар всех, кто был рядом со мной, — оказывается, в любую секунду мой дом мог оказаться окруженным даже не городской стражей, а отрядом конной императорской гвардии с павлиньими перышками на остроконечных шлемах. И мои люди разделили бы со мной печальную, но — в моем случае — заслуженную судьбу.

— Но разве нам не следует сделать это просто потому, что нам так хочется, а не из чистой практичности — потому, что Вик уехала? — спросила я.

Том невыразительно посмотрел на меня и сказал:

Я мог хотя бы выставить дополнительную охрану при въезде в квартал, отработать с ней сигналы, после которых мне и всем остальным следовало бросаться наутек. Тогда мои люди хотя бы знали, что рискуют жизнью не зря, потому что в каждый четвертый день недели в закрытом наглухо павильоне в третьем дворе их хозяин делает важное и нужное дело. А не ставит их под удар по глупости.

Я снова посмотрел на Сангака и Юкука.

— Ну хорошо, мы этого хотим — разве нет?

А они все так же молча смотрели на меня.

Я не нашлась что ответить.

— А-а-а! — протянул Том, внимательно глядя на меня. — Какой же я балбес! Ты имеешь в виду, что так поступать не слишком романтично. Черт, Эл, прости меня. Я тебя понял. Ты права. Но знаешь, получить ипотечный кредит — это почти то же самое, что пожениться.

Часть II

У меня глаза на лоб полезли. Что?

Книга войнов

— Ну, по крайней мере, с правовой точки зрения, если что-то пойдет не так, но на самом деле такого точно не случится.

Он многозначительно выдержал мой взгляд и улыбнулся.

Вот это да. Я стояла, слегка ошарашенная, осознавая, что мужчина, который пробыл моим бойфрендом два года, секунду назад спокойно сообщил мне, что всерьез намеревается на мне жениться.

Тумана больше нет — краски и контуры становятся пронзительно ясными, враги начинают показывать свое лицо. Герой — в водовороте событий. Воины в броне, кони, стрелы, приказы — вот отныне его мир. Но это знакомый ему мир, он бывал в нем раньше: теперь все в моих руках, говорит себе герой. Он еще не знает, как жестоко ошибается.


Я ждала восторга, ощущения типа «вот и свершилось!» или радости, когда все кусочки пазла укладываются на свои места… но чувствовала только усталость. Напряжение спало — вот и все. На самом деле я не чувствовала почти ничего, но, учитывая, что вплоть до последних дней только тем и занималась, что помогала Френсис готовиться к свадьбе, удивляться не следовало. Я была бы рада, если бы мне до конца дней моих не довелось больше увидеть ни одного плана рассаживания гостей и заказа на обслуживание. А Том, в конце концов, сказал мне об этом за завтраком таким тоном, словно сообщил об оплате очередного счета за электричество. Когда мне было лег двенадцать, когда я представляла в мечтах, что выйду замуж года в двадцать три и у меня будет несколько детей, я и подумать не могла, что кто-то встанет передо мной на колени и скажет: «Элис, ты согласна взять вместе со мной ипотечный кредит?» А он даже об этом меня не спросил.

— Я думаю, — Том сделал большие глаза, словно бы не замечая, что я лишилась дара речи, — нам стоит пустить квартиранта и начать присматривать квартиру для покупки. Это можно будет сделать через пару месяцев. Скидка будет, — он задумчиво глянул на потолок, — процента эдак три, и мы компенсируем часть пошлины, какую бы квартиру ни подыскали. — Он радостно улыбнулся мне. — Ты права, это самый лучший план.

Глава 8

А я ни слова не произнесла.

ПРЕКРАСНАЯ ЯН

— Я ему сегодня попозже позвоню и скажу, пусть переезжает как можно скорее. Время — деньги! — Том весело потер ладони. — Кстати, об ипотеке, ты как думаешь, какой у тебя реальный годовой доход? За вычетом налогов?

— Ты знаешь, ты знаешь! — сказала мне эта удивительная женщина, бросив на меня один лишь взгляд. — И как же ты узнал?

— Том, — медленно выговорила я, наконец обретя дар речи, — мне предстоит лететь на самолете на другой край света. Я даже не знаю, где моя сумочка, и такси вот-вот подъедет. Нам обязательно говорить об этом сейчас? Мы не можем подождать до моего возвращения?

— Рассказал мальчик на базаре, — с предельной вежливостью поклонился я ей. — Он все знал за месяц до меня.

— И ты сердит, — добавила она. — Лю, ты когда-нибудь видела его таким сердитым?

— Ладно. — Похоже, его искренне разочаровало то, что я не вытащила из заднего кармана джинсов банковскую распечатку. — Тогда я просто скажу этому испанцу, чтобы переезжал.

А затем она разыграла маленький спектакль, который я и сегодня помню во всех деталях.

— Отличная мысль, — процедила я сквозь зубы. Итак, мы прошлись по кругу. — А теперь, черт побери, где же моя сумка?

Ее лицо мгновенно исказилось от горя, она издала вздох и закрыла лицо до самых бровей полупрозрачным веером розовых, белых и голубых оттенков. А потом медленно начала опускать его.

Под окном засигналила машина. Я подбежала к окну и посмотрела вниз. Водитель, делавший вид, что ему хочется как можно скорее тронуться в путь, но при этом не поднимавший голову, похоже, ждал меня.

Ее длинные и узкие глаза, показавшиеся из-под веера, сверкали от еле сдерживаемого смеха.

— Черт, — выругалась я. — Он уже здесь.

Потом эти глаза стали вдруг серьезными, она змейкой скользнула к моим ногам, присев на корточки, так что бледно-зеленый шаньдунский шелк широкими складками лег на чистый, просеянный песок и гравий дорожки сада.

Я постучала по стеклу кончиками пальцев. Водитель поднял голову. Я показала ему руку с растопыренными пальцами, надеясь, что он поймет: я прошу его подождать пять минут.

Она взяла с этой дорожки камешек побольше, потом другой — и положила их рядом. И потянулась за третьим. И поманила меня присесть рядом с ней.

Я быстро обернулась и увидела, что моя сумочка небрежно покачивается на вытянутой руке Тома.

— Господин Мань, — сказала она своим приберегаемым для особых случаев шелковым полушепотом. — Мы ведь с вами не очень молоды. Если бы не странный желтоватый цвет ваших волос и бородки, то я могла бы разглядеть в них седину — а, вот сейчас даже и вижу. В первый раз.

— Твой паспорт на месте, — сообщил Том. — Я проверил. Успокойся, у тебя уйма времени.

Она взяла еще несколько камешков и присоединила к предыдущим.

Таксист снова посигналил.

— Ну, конечно, не так уж мы и стары, но вон те… — она махнула рукой куда-то за стену, — они моложе нас. И если посчитать, сколько месяцев нам осталось жить… даже, кто знает, недель… и каждый месяц будет вот таким камешком, то все они будут лежать на этой дорожке совсем небольшой кучкой. Так стоит ли тратить драгоценное время на гнев и огорчение? Случилось то, что случилось. Что же теперь делать?

— Да чтоб тебя! — проворчал Том и нахмурился. — Нетерпеливый какой. Я помогу тебе. — Он подошел и поднял чемодан. — Господи, Эл! Ты ведь всего на двое суток едешь! — Пыхтя от натуги, он вынес чемодан на лестничную клетку. — Ты, случайно, не вздумала меня бросить?

Мы сидели посреди дорожки на корточках, глаза наши были совсем близко. Если не считать Лю, старавшейся делать вид, что ее здесь нет, двор был пуст. Зато из ворот, видимо, уже выехали веером мои охранники, которые теперь должны были от главных, квартальных ворот предупреждать, трубя в рожки, охрану у дома о любых неожиданных гостях.

— Как же я должен теперь называть вас, господа? __ прервал молчание я как можно более вежливо. — Ян гуйфэй-драгоценная наложница Ян?

Я рассмеялась — намного громче, чем собиралась, и меня это, похоже, расстроило сильнее, чем его.

— Да, да, — дважды кивнула она (как же я надеялся до последнего мгновения, что все это — ошибка!), — но это если вокруг нас много людей. А если нет — можно просто Ян. А когда мы совсем одни — там, — кивнула она в сторону моего целительского павильона, — пожалуйста, называй меня, как и раньше, Яшмовым браслетиком, Юйхуань. Думаешь, меня часто так называют?

— Так ради чего затеяна эта съемка? — поинтересовался Том, когда мы спускались по лестнице.

Я молчал и смотрел в ее глаза.

Нет, все-таки странный народец эти мужчины. Как можно минуту назад говорить о таких серьезных вещах и тут же переключаться на что-то абсолютно тривиальное как ни в чем не бывало?

— И что же мы сидим здесь? — сказала она. — Если у меня болит плечо, которое я неловко повернула? Тебе стоит только чуть-чуть нажать пальцами, и все проходит. Ах, как мало времени…

— Да здравствует Голливуд, — проговорила я в ответ на его вопрос. — Прощайте мои планы заняться чем-то менее коммерческим и более творческим. Я — сплошная большущая несерьезная распродажа.

И она бросила в кучку еще один камешек. Он упал с еле слышным сухим стуком.

Том расхохотался. Я обогнала его и открыла дверь подъезда.

Почему у меня отняли мою радость, думал я после ее (и Лю) ухода, сидя среди душной тьмы все там же, на подушках в центре темного двора, и прислушиваясь к ночным птицам. Почему я не могу просто лежать с этой женщиной рядом всю ночь и ни о чем не беспокоиться? Или почему я даже не могу выгнать ее из ворот — если мне когда-нибудь придет в голову такая безумная мысль?

— Все не так ужасно! Допустим, это не совсем «Нэшнл джиографик» и выглядит немного скучновато, но все же, как ни крути, денежки платят. — Он подождал, пока таксист выйдет из машины. — Просто думай о большей пользе, — добавил он, когда таксист взял чемодан, впихнул его в багажник и вернулся на свое место. — Знаю, такая работа не слишком тебе по нутру, Эл, но ты уезжаешь всего на пару дней. Не успеешь оглянуться, как вернешься. Да, и не забудь: в субботу Банкерс и Джордж устраивают рождественскую вечеринку.

Почему я обречен теперь каждое мгновение, которое мы проводим вместе, думать о множестве вещей — о том, например, что эта женщина вполне может знать все что угодно о Втором Великом западном походе. В частности — о дне, в который он должен начаться. О том, когда именно под стенами моего города, по ту сторону реки Сиаб, выстроятся длинные красно-серые ряды воинов с усталыми пыльными лицами, с тюркскими луками в изогнутых тряпичных чехлах у левой ноги. И еще ряды, и еще, до самого горизонта.

— Не слишком ли рано для рождественских вечеринок? Еще только конец ноября!

Том пожал плечами.

Впрочем — тут я вытянул ноги и вздохнул — впрочем, судьба ко мне не так уж и жестока. Потому хотя бы, что Ян (я с трудом заставил себя назвать ее этим именем) про меня до сих пор не знает почти ничего, а я про нее, оказывается, знаю почти все. Как практически каждый житель империи.

— Что поделаешь с Джорджем? Такой уж он. Суперорганизованный. И Банкерса ты знаешь — этот никогда не упустит шанса собрать как можно больше женщин под веткой омелы[8] до того, как на его безымянный палец скользнет обручальное кольцо.

Девочка Ян по имени Яшмовый браслетик, родом из семьи чиновника из Южной столицы, в шестнадцатилетнем возрасте во время конной прогулки познакомилась с принцессой Сяньи, любимой дочерью нынешнего императора. А та познакомила ее со своим братом, принцем Ли Мао.

Это была, наверное, самая пышная свадьба в империи, с сотнями музыкантов, конной охраной с развевающимися праздничными знаменами. Великолепны были оба: и признанная к этому моменту первая красавица империи Ян, и ее принц.

Мне стало еще тоскливее. Коллега Тома Эдвард Банксби по прозвищу Банкерс[9] (этим прозвищем остроумно обыгрывалась его фамилия, а также то, что он был заядлым болельщиком регби) был неисправимым бабником. Банкерс обожал вместо приветствия хватать дам за задницу. Его невеста Джорджина, зоркая мегера, носила туфли на высоченных шпильках и все разговоры обычно начинала так: «Привет, я Джорджи. Я самая молодая партнерша в фирме. Ну а вы сколько зарабатываете?» Шутники острили, что она носит мужские причиндалы Банкерса в своем портфеле и выдает их ему исключительно по особым случаям.

Она могла бы стать императрицей — и какой императрицей! Потому что именно принца Ли Мао его мать, наложница Светлого императора, попыталась вскоре сделать наследником престола. Для чего устроила по-детски простую интригу с тогдашним наследником и двумя его братьями: она подговорила их срочно прибыть во дворец с оружием, якобы на помощь отцу, которому грозила опасность, — а императору сообщила, что его сыновья подняли мятеж.

— Знаю, он тот еще похабник, да и Джорджина не сахар, но мне действительно нужно отметиться на этой вечеринке. У них дома. Он пригласил всех с работы. Насчет подарка я сам соображу, так что ты не напрягайся.

Я вздохнула.

Но вскоре после их казни по очень странным причинам (я не мог не вспомнить о некромантии и прочем колдовстве) умерла и сама любимая наложница императора.

— Прости, дорогая. А ты хотела навестить кого-то из своих друзей в эти выходные? — спросил Том.

И пятидесятидвухлетний император после всего случившегося на глазах начал превращаться в развалину. Он перестал есть. Его больше не интересовали женщины. Пришлось перешивать халаты, висевшие на нем мешком.

— Кого, например? Я уже несколько недель ни с кем не виделась — работы было по горло. Натуральная социальная затворница.

Это продолжалось три года.

— Вот поэтому-то тебе и надо оторваться на всю катушку, пока будешь в отъезде, — ласково проговорил Том, обнял меня и поцеловал в губы.

Спасение принес евнух Гао Лиши, возможно, единственный человек, которого император мог считать своим другом. Он привез императору во дворец Хуацин, к теплым источникам, первую красавицу страны — жену его сына. Это произошло шестнадцать лет назад.

— Постараюсь, — пообещала я.

Точно известно, что владыка Поднебесной после этой встречи объявил всеобщую амнистию. Прочее же стало предметом песен, стихов и сплетен по всей империи.

Сколько же всего на меня сразу обрушилось. Вечеринки, ипотеки, свадьбы. А еще не было восьми утра.

И во всех фигурировал бассейн, бассейн с горячими струями из подземных расселин. Одни говорили, что император оказался у этого бассейна как бы случайно, как раз когда служанки помогали войти туда утомленной юной принцессе. Другие — что они повели ее к этому бассейну после танца на пиру, снимая с нее одежды на глазах у всех гостей. В общем, кто знает теперь, как это было. Единственное, что я мог бы сказать точно — что мне, недостойному торговцу из западной страны, несказанно повезло увидеть все это во второй раз в исполнении самой героини, а бассейном была моя бочка с водой. «Нет, видеть эту сцену я не могла никак». Конечно, как бы она могла наблюдать сама себя со стороны…

— Я хорошо выгляжу? — нервно спросила я, осматривая свое пальто телесного цвета, надетое поверх черного платья-туники и плотных черных колготок. — Думаю, колготки я смогу снять по прилете, если будет жарко. У меня в сумке босоножки. Нормально будет, как думаешь?

Рассказывали и другие истории, которые я теперь считал совсем не забавными. О том, например, как драгоценная наложница расправлялась с соперницами. А их было немало — из сорока тысяч дворцовых женщин можно было выбирать и выбирать.

— Ты выглядишь потрясающе. Пошли мне эсэмэску, когда самолет приземлится. — Том открыл дверцу машины.

Я села и опустила стекло в окошке.

Иногда, впрочем, у нее что-то не получалось. В ответ на очередную устроенную ею сцену ревности император однажды швырнул чашу с вином, вдребезги разбив коралловый куст, установленный в фарфоровой вазе. И Ян гуйфэй мелкими, но быстрыми шажками благоразумно исчезла с императорских глаз.

— Я люблю тебя, Эл, — сказал Том. — Доброго пути.

И что же? В этот же вечер на ужин ему подали, чтобы утешить, блюда, которые он особенно любил. И владыка мира разъярился снова, потому что ни в одном из них он не обнаружил никакого вкуса!

— И я тебя люблю, — автоматически ответила я. — Ну так позвони этому испанцу, пусть переезжает. Но только больше ничего не делай, ладно? О, и еще не забудь своей маме позвонить — скажи, что мы приедем к ним на День подарков[10]. А к моим родителям заедем на Рождество.

Повара были лишены должности, каждого из них наказали тридцатью ударами палки — «чтобы лопнула кожа и обнажилось мясо». Столько же досталось слугам, которые попытались убрать побитую властителем посуду.

— Есть, сэр!

Но все устроилось, когда к восходу луны глава дворцовых евнухов Гао Лиши вернул во дворец гуйфэй, и император вскочил с кресла со словами: «Юйхуань! Юйхуань вернулась!»

Том шутливо отдал мне честь. Я одарила его веселым взглядом. Такси тронулось с места. В конце дорожки я обернулась, чтобы посмотреть на Тома. Он все продолжал махать мне рукой. Я помахала в ответ, но, стоило машине повернуть за угол, тяжело вздохнула, прижалась к спинке сиденья и с неудовольствием поймала себя на мысли о том, что три дня в Лос-Анджелесе, быть может, не так уж плохо.

Так что нетрудно представить себе, что ждало бы меня, реши Яшмовый браслетик поиграть, с моей помощью, чувствами своего повелителя.



А ведь такая перспектива была вполне возможной.

Уже сидя в салоне самолета, пристегнувшись к креслу и читая проспект с правилами безопасности, я все еще не могла успокоиться, а это было глупо, потому что Том ведь не сказал: «Ты выйдешь за меня?» Мы с ним всего лишь согласились сдать свободную комнату в квартире. Но он размышлял насчет ипотеки и, судя по тому, как он об этом говорил, всерьез подумывал о женитьбе.

Не так уж давно, если верить молве, на госпожу Ян снизошло весеннее безумие. Она отправила служанку за князем Нин, младшим братом императора, известным великолепной игрой на флейте.

Но ведь это хорошо? Дело было вовсе не в том, что я себе не представляла, как отец ведет меня к алтарю, а Том медленно поворачивает голову и улыбается. Представляла. Почему же тогда я так расстроилась?

Эта пара начала свой концерт в садовом павильоне, и ехидные поэты вскоре сложили стих о том, что Ян «в тихом грушевом саду, скрытая от посторонних взоров, играла на яшмовой дудочке князя». (Надо ли уточнять, что называется в этой прекрасной стране «яшмовой дудочкой»?)

Честно говоря, в последнее время меня почти все расстраивало. Не так просто было постоянно самой искать себе работу. Но мне нужны были деньги. Я не могла попросить мать и отца выручить меня, потому что свадьба Френсис их порядком разорила. Положа руку на сердце, я думала, папа просто взорвется, когда он получил счет за цветы. И потом, с какой стати мать с отцом должны меня содержать? Да, мне все давалось нелегко, но я многого добилась сама, чем втайне гордилась, хотя чаще мне приходилось заниматься тем, от чего я вовсе не была в восторге. Вот и предстоящая работа меня совсем не радовала.

А затем произошла невероятная история. Понятно, что гуйфэй за ее забавы изгнали из дворца. После чего она укрылась в доме своего двоюродного брата Яна, который составил совершенно чудовищный план по схеме «смерть и возрождение».

Брат гуйфэй пошел к императору и предложил предать несчастную казни. Впрочем, предварительно он договорился кое о чем с евнухом Гао Лиши, и достойный Гао, которому по должности полагалось, в числе прочего, казнить провинившихся женщин из дворца, сыграл свою роль блестяще.

Я представляла себе, как буду говорить: «Замечательно, просто блестяще, а теперь посмотрите на меня так, словно мой фотоаппарат вас любит!», и это было так мучительно. Я терпеть не могла заставлять себя быть такой, какой на самом деле не была. Вот видовая съемка — это да. Тут никому не нужно было себя навязывать. Снимай себе все, как оно есть, будто меня тут и не было, а потом спокойно уезжай. Однако сейчас мне предстояло нечто совершенно другое. Фотосессия. Как ни приятно фотографировать хорошенькую девушку на фоне города, все равно тягостно постоянно находиться на публике и делать снимки кого-то, одетого как… (я заглянула в присланный мне план фотосессии) британская офисная служащая/развязная школьница, расставившая ноги над звездой на Аллее славы. О боже… Я мысленно поежилась, у меня засосало под ложечкой. Это было так дешево.

Слугу, отправленного к наложнице со смертным приговором, властитель возвращал с полдороги несколько раз. Но кончилось все неожиданно: император скомандовал «выполнять». И больше никого уже не отзывал.

Пластиковая упаковка с самолетной едой не улучшила моего настроения. Еда была безвкусная, хотя пахла нормально. Но, посмотрев пару фильмов и немного вздремнув (правда, синтетическое одеяло трижды ударило меня током, а в тесной туалетной кабинке я глянула на себя в зеркало и обнаружила, что прическа у меня похожа на всклокоченную гриву дока Брауна из «Назад в будущее»[11]), я начала немного успокаиваться.