Там действовали наивный журналист и передовой рабочий. Журналист задавал идиотские вопросы по схеме. Передовик эту заведомую схему — разрушал. Деталей, откровенно говоря, не помню. Перечитывать это дело — стыжусь.

– Например?

В «Неве» мой рассказ прочитали и отвергли.

– Например, сейчас откроется скрытая дверь и к нам придут инопланетяне, – ответила Анна. – С кем они будут говорить?

Лерман объяснил:

– Со всеми.

— Слишком хорошо для нас.

— Хуже не бывает, — говорю.

– Представляю, что это будет за разговор, – рассмеялась Баррингтон.

— Бывает. Редко, но бывает. Хочешь убедиться — раскрой журнал «Нева»…

– Шумный и бестолковый, – поддержал ее Даррел.

Я был озадачен. Я решился продать душу сатане, а что вышло? Вышло, что я душу сатане — подарил.

– Мы только что видели такой.

Что может быть позорнее?..

Сандра промолчала, но было видно, что она согласна с Анной и Августом.

Я отослал свое произведение в «Юность». Через две недели получил ответ — «берем».

– Ладно, – нехотя протянула Баджи. – Тогда мы могли бы назначить Линкольна главным на случай появления инопланетян, а все остальное время обходиться без его приказов.

Еще через три месяца вышел номер журнала. В текст я даже не заглянул. А вот фотография мне понравилась — этакий неаполитанский солист.

– Он еще ничего не приказал.

В полученной мною анонимной записке этот контраст был любовно опоэтизирован:

– Но начнет приказывать, как только освоится.



Портрет хорош, годится для кино…
Но текст — беспрецедентное говно!



– Капитан Линкольн – заслуженный и авторитетный офицер, он должен возглавить базу «Армстронг». Я, конечно, не хочу сказать, что нам повезло, но в наших обстоятельствах грамотный военный не помешает, – произнесла Конфетка. – Папа говорит, их учат выживать в таких обстоятельствах, в которых обычные люди сходят с ума.

Ах вот как?! Так знайте же, что эта халтура принесла мне огромные деньги. А именно — тысячу рублей.

– Вот он один и выживет, – хмыкнула Баджи. – И Вагнер.

Четыреста заплатила «Юность». Затем пришла бумага из Киева. Режиссер Пивоваров хочет снять короткометражный фильм. Двести рублей за право экранизации.

Затем договор из Москвы. Радиоспектакль силами артистов МХАТа. Двести рублей.

– Вагнер кадет, он еще не стал настоящим офицером.

Далее письмецо из Ташкента. Телекомпозиция. Очередные двести рублей. И еще в письме такая милая деталь:

– Значит, выживет только Линкольн.


«…Журналист в рассказе не имеет фамилии. Речь ведется от первого лица. Мы сочли закономерным дать герою — Вашу фамилию. Роль Довлатова поручена артисту Владлену Генину…»


– Не каркай.

Спрашивается, кто из наших могучих прозаиков увековечен телепостановкой? Где Шолохов, Катаев, Федин? Я и Достоевского-то не припомню… Надеюсь, товарищ Генин воплотил меня должным образом…

Раздался смех, но не особенно веселый.

Прилив энтузиазма, который вызвали установление связи с Землей и сообщение о скором прибытии спасателей, прошел, и ожидающие ужина ребята болтали обо всем на свете. Просто для того, чтобы поговорить о чем-то понятном и не думать о том, что нужно от спасенных таинственным хозяевам таинственного корабля.

Тысячу рублей получил я за эту галиматью.

– Баджи, давно хотел спросить: это твоя единственная тату? – Август указал на кусочек черного рисунка, выходящий на шею девушки с правой стороны.

– Почему спрашиваешь?

Тысячу рублей в неделю. Разделить на пять. Двести рублей в сутки. Разделить на восемь. (При стандартном рабочем дне.) Выходит — двадцать пять. Двадцать пять рублей в час! Столько, я думаю, и полковники КГБ не зарабатывают. А нормальные люди — тем более.

– Интересно.

Хьюз помолчала, словно обдумывая, достоин ли Даррел ответа, после чего качнула головой:

Кругом одни евреи

– Нет, не единственная.

– Остальные покажешь?

Перехожу к одному из самых гнусных эпизодов моей литературной юности. Это мероприятие состоялось в январе 68-го года. Пригласительные билеты выглядели так:

– Эту привилегию нужно заслужить.

– Скажи как.

– Отстань.


Вторник, 30 января 1968 г.
Ленинградское отделение Союза писателей РСФСР приглашает Вас
НА ВСТРЕЧУ ТВОРЧЕСКОЙ МОЛОДЕЖИ

Выступают поэты и прозаики:
ТАТЬЯНА ГАЛУШКО
АЛЕКСАНДР ГОРОДНИЦКИЙ
СЕРГЕЙ ДОВЛАТОВ
ЕЛЕНА КУМПАН
ВЛАДИМИР МАРАМЗИН
ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

Молодые артисты, художники, композиторы.

Начало в 19 часов.
Встреча состоится в Доме писателя им. Маяковского (ул. Воинова, 18).


– Давайте осмотрим пробоину? – неожиданно предложила Анна. – Я ее еще не видела.

– Я тоже, – поддержала предложение Сандра.

– Что там делать? – поморщился Август.

– Разве тебе не интересно? – изумилась Анна. – Мы пробили корпус инопланетного корабля, и я очень хочу посмотреть, что там теперь.

– Теперь там дырка, – буркнул Даррел.

– Бесполезный в своем репертуаре, – рассмеялась Баджи. – Тебе действительно на все плевать или ты там уже был?

– Был, – с улыбкой сознался Август, ничуть не обидевшись на то, что девушка назвала его неприятной кличкой. – Ходили с ОК.

– Дырку починили?

– Пробоину.

– Хорошо: пробоину починили?

– Нет, до сих пор сифонит, выпуская воздух в космос.

– Идиот.

– Дура.

Однако ругались они, шутя, выпускали пар обидными словами и не злились на подначки.

– Значит, идем, – подытожила Анна. – А на обратном пути заберем багаж, все равно его даже выдавать не начали, – девушка кивнула на выстроившуюся к клиперу очередь. – Август, пойдешь с нами?

– Пойду, – решил тот. – Все равно делать нечего.

– Артур?

Младший молча поднялся.

– Ему интересно.

Кроме того, собирались выступить Бродский и Уфлянд. Их фамилий не указали.

– Нам всем интересно.

Что же произошло дальше?

Путь к пробоине лежал вдоль «Чайковского», и Анна поймала себя на мысли, что впервые осматривает разбитый клипер по-настоящему – внимательно, и от его вида по спине побежали мурашки. На орбитальной станции «Надежда Илона», где девушка впервые увидела «Чайковского» в иллюминатор, его размеры поразили воображение: сто пятьдесят метров длиной, двенадцать высотой, с гордо выступающей кабиной управления, с двумя широкими дюзами… Клипер показался гигантским. Но в ангаре разбитый «Чайковский» потерял изрядную часть шарма и больше не казался Левиафаном, скорее тунцом, крупным, но не огромным. Его выдернули из привычной среды, бросили в ангар-корзину, попутно разбив морду, и оставили умирать.

Разумеется, мы не подсчитывали, какая часть выступающих — евреи. Кто бы стал этим заниматься?!.

Одного.

Соло на ундервуде

Без малейшей надежды на спасение.

И когда Анна подумала о клипере как о тунце, у нее защипало в носу, а на глаза навернулись слезы. И она поняла, почему в старых книгах и фильмах моряки, даже суровые, прошедшие огонь и воду, рыдали, глядя на погибающие корабли. Потому что корабли – живые. Потому что «Чайковский» служил им верой и правдой, а теперь погиб.

Мы беседовали с классиком отечественной литературы — Пановой.

– Кто-нибудь понимает, как мы выжили? – тихо спросила Сандра, разглядывая смятый нос клипера, сдавленную кабину управления и разорванную крышу первой палубы. Вторая палуба не была видна, но ребята знали, что выглядит она так же страшно, как кабина.

«Конечно — говорю, — я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди».

– Видимо, инопланетяне быстро заделали пробоину, и только поэтому никто не погиб от удушья.

«Дорогой мой, — сказала Вера Федоровна, — это и есть антисемитизм. То, что вы сказали, — это и есть антисемитизм. Ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди…»

– Нам повезло.



– Нам не повезло, девчонки, – буркнул Август. – Будь мы везунчиками, мы бы с ними не столкнулись.

Народу собралось очень много. Сидели на подоконниках. Выступления прошли с большим успехом. Бродский читал под неумолкающий восторженный рев аудитории.

– Везунчики или нет, главное, что мы живы.

Через неделю он позвонил мне:

– Вопрос в том, где мы живы?

– Это всем интересно.

— Нужно встретиться.

– Ты говоришь, как взрослые.

— Что случилось?

– Об одном и том же говорят одинаково.

Рваная рана на спине «тунца» была короткой – до четвертого ряда кресел первой палубы, а дальше, до самых дюз, никаких повреждений не наблюдалось. Когда же «Чайковский» закончился, притихшие ребята продолжили путь по оставленному им следу, который и вывел их к пробоине в обшивке инопланетного корабля.

— Это не телефонный разговор.

Как и следовало ожидать, ужасная дыра оказалась примерно пятнадцать метров в диаметре и могла похвастать рваными, слегка загнутыми внутрь краями. Сверху из обшивки торчала металлическая балка, скорее всего – одно из направляющих ребер, – которая и вонзилась в крышу первой палубы. Балка должна была прорезать весь салон и убить всех, кто сидел в креслах А, но клипер, судя по всему, «нырнул» вниз, что и спасло пассажиров от страшной участи первых трех человек.

«Корабли – живые, – вновь подумала Анна, поразившись тому, как прочно эта мысль запала ей в душу. – Они думают о нас и заботятся…»

Если уж Бродский говорит, что разговор не телефонный, значит, дело серьезное.

Что же касается пробоины, она была затянута голубоватым сиянием, наводящим на мысль об энергетическом поле и о том, что капитан Линкольн был абсолютно прав, говоря, что технологии инопланетян обгоняют земные на сто лет. И именно это поле, это голубоватое сияние произвело самое сильное впечатление на Анну. Не размеры помещения, не гравитация, а голубоватое сияние, надежно защитившее «ангар» от бесконечной пустоты космоса. Символ колоссального превосходства пришельцев над земной цивилизацией.

Мы встретились на углу Жуковского и Литейного. Иосиф достал несколько листков папиросной бумаги:

Но это ощущение пришло чуть позже, когда Анна обдумала и проанализировала увиденное, а в тот момент в ней взяли верх эмоции. В тот момент Анна и ее друзья не могли оторваться от невиданного зрелища, потому что голубоватое сияние оказалось прозрачным, при определенном угле зрения – бесцветным, – и перед ошарашенными ребятами простирался сам космос. Сделай шаг – и улетишь, навсегда растворившись в бескрайнем пространстве. Протяни руку – и достанешь Землю или Луну, которые сияли, кажется, совсем недалеко от корабля.

– Невероятно.

— Прочти.

– Боже, как красиво.

Я начал читать. Через минуту спросил:

– Удивительное зрелище.

— Как удалось это раздобыть?

– Но страшное, – хрипло пробормотала сидящая у пробоины Диккенс. Ей было позволено всегда держать при себе блокнот для зарисовок, и художница заполняла его образами, приходящими при взгляде на бескрайний космос.

— У нас есть свой человек в Большом доме. Одна девица копию сняла.

– Почему страшное?

Вот что я прочел:

– Потому что мы от них удаляемся.

Да, верно, если приглядеться, становилось понятно, что корабль летит прочь от родной планеты и ее спутника, грозя увезти ребят туда, куда еще не ступала нога человека.

«А может, это и неплохо? – неожиданно подумала Анна. – Вдруг это тот самый шанс, который выпадает раз в жизни? И который изменит абсолютно все…»

– Как думаете, Линкольн рассказал, что мы врезались в инопланетный корабль? – спросила она, разглядывая далекую Землю.

– Скорее всего, – пожала плечами Баджи.


Отдел культуры и пропаганды ЦК КПСС тов. Мелентьеву
Отдел культуры Ленинградского ОК КПСС тов. Александрову
Ленинградский ОК ВЛКСМ тов. Тупикину

Дорогие товарищи!
Мы уже не раз обращали внимание Ленинградского ОК ВЛКСМ на нездоровое в идейном смысле положение среди молодых литераторов, которым покровительствуют руководители ЛОСП РСФСР, но до сих пор никаких решительных мер не было принято. Например, 30 января с.г. в Ленинградском Доме писателя произошел хорошо подготовленный сионистский художественный митинг.
Формы идеологической диверсии совершенствуются, становятся утонченнее и разнообразнее, и с этим надо решительно бороться, не допуская либерализма.
К указанному письму прикладываем свое заявление на 4-х страницах.

ЗАЯВЛЕНИЕ
Мы хотим выразить не только свое частное мнение по поводу так называемого «Вечера творческой молодежи Ленинграда», состоявшегося в Доме писателя во вторник 30 января с.г. Мы выражаем мнение большинства членов литературной секции патриотического клуба «Россия» при Ленинградском обкоме ВЛКСМ…
Что же мы увидели и услышали?
Прежде всего огромную толпу молодежи, которую не в состоянии были сдерживать две технические работницы Дома писателя. Таким образом, на вечере оказалось около трехсот граждан еврейского происхождения. Это могло быть, конечно, и чистой случайностью, но то, что произошло в дальнейшем, говорит о совершенно противоположном.
За полчаса до открытия вечера в кафе Дома писателя были наспех выставлены работы художника Якова Виньковецкого, совершенно исключающие реалистический взгляд на объективный мир, разрушающие традиции великих зарубежных и русских мастеров живописи. Об этой неудобоваримой мазне в духе Поллака, знакомого нам по цветным репродукциям, председательствующий литератор Я. Гордин говорил всем братьям по духу как о талантливой живописи, являющей собой одно из средств «консолидации различных искусств».
Этот разговор, дерзкий и политически тенденциозный, возник уже после прочтения заурядных в художественном отношении, но совершенно оскорбительных для русского народа и враждебных советскому государству в идейном отношении стихотворных и прозаических произведений В. Марамзина, А. Городницкого, В. Попова, Т. Галушко, Е. Кумлан, С. Довлатова, В. Уфлянда, И. Бродского.
Чтобы не быть голословным, прокомментируем выступление ораторов перед тремя сотнями братьев по духу.
Владимир Марамзин со злобой и насмешливым укором противопоставил народу наше государство, которое якобы представляет собой уродливый механизм подавления любой личности, а не только его, марамзинской, ухитряющейся все-таки показывать государству фигу даже пальцами ног.
А Городницкий сделал «открытие», что в русской истории, кроме резни, политических переворотов, черносотенных погромов, тюрем, да суеверной экзотики ничего не было.
Не раз уже читала со сцены Дома писателя свои скорбные и злобные стихи об изгоях Татьяна Галушко. Вот она идет по узким горным дорогам многострадальной Армении, смотрит в тоске на ту сторону границы, на Турцию, за которой близка ее подлинная родина, и единственный живой человек спасает ее на нашей советской земле — это давно почивший еврей по происхождению, сомнительный поэт О. Мандельштам.
В новом амплуа, поддавшись политическому психозу, выступил Валерий Попов. Обычно он представлялся как остроумный юмористический рассказчик, а тут на митинге неудобно было, видно, ему покидать ставшую родной политическую ниву сионизма. В коротеньком рассказе В. Попов сконцентрировал внимание на чрезвычайно суженном мирке русской девушки, которая хочет только одного — самца, да покрасивее, но непременно наталкивается на дураков, спортсменов, пьяниц, и в этом ее социальная трагедия.
Трудно сказать, кто из выступавших менее, а кто более идейно закален на своей ниве, но чем художественнее талант идейного противника, тем он опаснее. Таков Сергей Довлатов. Но мы сейчас не хотим останавливаться на разборе художественных достоинств прочитанных сочинений, ибо когда летят бомбы, некогда рассуждать о том, какого они цвета: синие, зеленые или белые.
То, как рассказал Сергей Довлатов об одной встрече бывалого полковника со своим племянником, не является сатирой. Это — акт обвинения. Полковник — пьяница, племянник — бездельник и рвач. Эти двое русских наливаются, вылезают из окна подышать свежим воздухом и летят. Затем у них возникает по смыслу такой разговор: «Ты к евреям как относишься?» — зада�– Обязательно рассказал, – проворчал Август. – Такое нельзя скрывать.

�т анекдотический и глупый вопрос один. Полковник отвечает: «Тут к нам в МТС прислали новенького. Все думали — еврей, но оказался пьющим человеком!..»
А Лев Уфлянд[1] еще больше подливает желчи, плюет на русский народ. Он заставляет нашего рабочего человека ползать под прилавками пивных, наделяет его самыми примитивными мыслями, а бедные русские женщины бродят по темным переулкам и разыскивают среди грязи мужей.
И в такой «дикой» стороне, населенной варварами, потерявшими, а может быть, даже и не имевшими человеческого обличия, вещает «поэтесса» Елена Кумпан. Она поднимается от этой «страшной» жизни в нечто мистически возвышенное, стерильное, называемое духом, рожденным ее великим еврейским народом.
Заключил выступление известный по газетным фельетонам, выселявшийся из Ленинграда за тунеядство Иосиф Бродский. Он, как синагогальный еврей, творя молитву, воздевал руки к лицу, закрывал плачущие глаза ладонями. Почему ему было так скорбно? Да потому, как это следует из его же псалмов, что ему, видите ли, несправедливо исковеркали жизнь мы — русские люди, которых он иносказательно называет «собаками».
Последний псалом Иосифа Бродского прозвучал, как призыв к кровной мести за все обиды и оскорбления, нанесенные русским народом еврейскому народу.
Подведя итоги, нужно сказать, что каждое выступление сопровождалось бурей суетливого восторга и оптимистическим громом аплодисментов, что, естественно, свидетельствует о полном единодушии присутствующих.
Мы убеждены, что паллиативными мерами невозможно бороться с давно распространяемыми сионистскими идеями. Поэтому мы требуем:
1. Ходатайствовать о привлечении к уголовной, партийной и административной ответственности организаторов и самых активных участников этого митинга.
2. Полного пересмотра состава руководства Комиссии по работе с молодежью ЛОСП РСФСР.
3. Пересмотра состава редколлегии альманаха «Молодой Ленинград», который не выражает интересы подлинных советских ленинградцев, а предоставляет страницы из выпуска в выпуск для сочинений вышеуказанных авторов и солидарных с ними «молодых литераторов»
Руководитель литературной секции Ленинградского клуба «Россия» при Обкоме ВЛКСМ (В. Щербаков)
Члены литсекции (В. Смирнов) (Н. Утехин)
4.2.68.


– Представляю, как нам завидуют, – улыбнулась Анна.

Стоит ли комментировать этот зловещий, пошлый и безграмотный документ? Надо ли говорить, что это — смесь вранья и демагогии? Однако заметьте, приемы тридцать восьмого года жизнестойки. Письмо вызвало чуткую реакцию наверху. Требования «подлинных советских ленинградцев» были частично удовлетворены. Руководители Дома Маяковского получили взыскания. Директора попросту сняли. «Молодой Ленинград» возглавил Кочурин — человек невзрачный, загадочный и опасный.

– Да, мы теперь герои.

Единственное, чего не добились авторы, — так это привлечения молодых литераторов к уголовной ответственности. А впрочем, поживем — увидим…

* * *

ПРИМЕЧАНИЕ

Конференц-зал ЦУПа был забит до отказа – и это несмотря на то, что выступление адмирала Касатонова транслировалось в прямом эфире, а представители редакций могли зарегистрироваться онлайн и принять виртуальное участие в конференции. Нет, все они, за редким исключением, примчались в Королев, догадываясь, что заявленное участие адмирала означает сенсацию.

Читая это заявление, я, разумеется, негодовал. Однако при этом слегка гордился. Ведь эти барбосы меня, так сказать, похвалили. Отметили, что называется, литературные способности.

И не ошиблись.

Вот как устроен человек! Боюсь, не я один…

Соло на ундервуде

Ровно в полдень, не сделав никакого особенного вступления, пресс-секретарь Дорохов представил журналистам адмирала, и вышедший к кафедре Касатонов сразу взял быка за рога:

Один наш знакомый горделиво восклицал:

– Добрый день, господа. Я знаю, что мы изрядно задержались с пресс-конференцией и слишком долго не могли дать никакой конкретной информации, заставляя мир мучиться в неведении. В оправдание могу сказать, что все это время мы напряженно работали, и сейчас я с гордостью сообщаю, что нам удалось установить связь с «Чайковским».

«Меня на работе ценят даже антисемиты!»

Собравшиеся журналисты шумно выдохнули, а затем разразились аплодисментами.

Моя жена в ответ говорила:

– Означает ли это, что на клипере есть выжившие?

«Гитлера антисемиты ценили еще больше…»

– Не просто выжившие: почти все пассажиры целы и невредимы, – громко сообщил адмирал и вновь был прерван радостными возгласами и аплодисментами. После которых с грустью продолжил: – К глубочайшему сожалению, я вынужден сообщить о гибели экипажа лунного клипера. Капитан Вавилов, лейтенант Янг и лейтенант Харада не вернутся из полета. – Касатонов выдержал паузу. – Кадет Вагнер жив и здоров.

– Кто еще погиб? – осведомился репортер Reuters.

Печально я гляжу…

– Скорбный список мы огласим во время следующей пресс-конференции, он еще не готов.

– Почему?

Язвительное пророчество Анатолия Наймана сбывалось. Я становился «прогрессивным молодым автором». То есть меня не печатали. Все, что я писал, было одобрено на уровне рядовых журнальных сотрудников. Затем невидимые инстанции тормозили мои рукописи. Кто управляет литературой, я так и не разобрался…

– Связь с «Чайковским» нестабильна, – солгал адмирал. – Мы не получили эту информацию от капитана Линкольна.

Соло на ундервуде

– От капитана Исайи Линкольна? – уточнил кто-то из заднего ряда.

Вера Панова рассказывала:

– Совершенно верно, – подтвердил Касатонов. – Капитан Линкольн жив, здоров и на правах старшего офицера принял на себя командование «Чайковским». Уверен, с таким командиром у пассажиров клипера есть все шансы на благополучный исход.

Однажды ей довелось быть на приеме в Кремле. Выступал Никита Хрущев. Он как следует выпил и поэтому говорил долго. В частности, он сказал:

– У них есть вода и воздух? – поинтересовался представитель РБК.

«У дочери товарища Полянского была недавно свадьба. Молодым преподнесли абстрактную картину. Она мне решительно не понравилась…»

Через три минуты он сказал:

– Да, всего в достатке, – кивнул адмирал. – Все, что им нужно, – дождаться спасательной миссии, которую готовит мистер Райли. Надеюсь, у пассажиров, и особенно детей, хватит мужества и терпения, чтобы пройти через это ужасное испытание.

«В доме товарища Полянского была, как известно, свадьба. И вдруг начали танцевать… как его? Шейк! Это было что-то жуткое…»

– Что же все-таки произошло?

И наконец, он сказал:

За спиной Касатонова к стене был прикреплен большой монитор, и после вопроса представителя FOX на нем появилась анимированная схема полета «Чайковского».

«Как я уже говорил, в доме товарища Полянского играли свадьбу. Молодой поэт читал стихи. Они показались мне слишком заумными…»

Тут Панова не выдержала. Встала и говорит Хрущеву:

– Примерно посередине маршрута клипер пережил столкновение с астероидом, который по неизвестным пока причинам сумел остаться невидимым для наших радаров.

«Все ясно, дорогой Никита Сергеевич! Эта свадьба явилась могучим источником познания жизни для вас…»

– Но сейчас вы его видите? – ехидно уточнила девушка из Euronews.



– Видим, – серьезно ответил Касатонов. – Мы ориентируемся на маяк «Чайковского».

Естественно, что я подружился с такими же многострадальными, голодными авторами. Это были самолюбивые, измученные люди. Официальный неуспех компенсировался болезненным тщеславием. Годы жалкого существования отражались на психике. Высокий процент душевных заболеваний свидетельствует об этом. Да и не желали в мире призраков соответствовать норме.

На экстренном совещании, созванном адмиралом после разговора с Линкольном, было решено не делиться с общественностью поразительным рассказом капитана о том, где в действительности находится клипер. Причин для этого было множество – имеющих прямое отношение и к безопасности государства, и к будущему человечества, – вот и была состряпана похожая на правду легенда.

Соло на ундервуде

– В настоящее время «Чайковский» лежит на поверхности астероида, траектория движения которого направлена прочь от Земли.

Как-то раз Найман и Губин поссорились. Заспорили — кто из них более одинок.

– И от Луны?

Конецкий и Базунов чуть не подрались. Заспорили — кто из них опаснее болен.

Шигашов и Горбовский вообще прекратили здороваться. Заспорили — кто из них менее нормальный.

– И от Луны, – кивнул Касатонов. – Мы знаем скорость астероида, держим его под постоянным наблюдением и не сомневаемся, что сумеем догнать.

«До чего же ты стал нормальный!» — укорял приятеля Шигашов.

Журналисты вновь разразились аплодисментами.

«Я-то ненормальный, — защищался Горбовский, — абсолютно ненормальный. У меня есть справка из психоневрологического диспансера… А вот ты — не знаю. Не знаю…»

* * *



Строжайшая установка на гениальность мешала овладению ремеслом, выбивала из будничной житейской колеи. Можно быть рядовым инженером. Рядовых изгоев не существует. Сама их чужеродность — залог величия.

Как и надеялся Линкольн, получив свои рюкзаки и спальные мешки, пассажиры улеглись довольно быстро – все уже было оговорено и обсуждено, все эмоции выплеснуты, все мнения высказаны. Усталость и пережитый стресс взяли свое: ребята заснули, и в ангаре наступила тишина, изредка нарушаемая короткими стонами, вскриками и даже плачем, но никто не поднимался. И Линкольн собрал штаб на совещание, чтобы распределить обязанности на предстоящий день.

Они расположились подальше от пассажиров, но держали их в поле зрения и говорили тихо, не желая мешать спящим или быть услышанными. Их было четверо, и каждый имел право знать всю картину происходящего.

Те, кому удавалось печататься, жестоко расплачивались за это. Их душевный аппарат тоже подвергался болезненному разрушению. Многоступенчатые комплексы складывались в громоздкую безобразную постройку. Цена компромисса была непомерно высокой…

– У нас действительно все так хорошо, как вы рассказали? – поинтересовался Нуцци, усаживаясь прямо на пол.

Соло на ундервуде

– Я бы назвал сложившуюся ситуацию удовлетворительной, – качнул головой Линкольн, следуя примеру врача, после чего на полу разместились все. – Не хорошей и не отличной. – Он выдержал паузу. – А что именно вас интересует, док?

Как-то раз Битов ударил Андрея Вознесенского. Битова подвергли товарищескому суду. Плохи были его дела.

– В первую очередь, разумеется, спасательная экспедиция, – улыбнулся врач. – Они нас догонят?

«Выслушайте меня, — сказал Битов, — и поймите! Я расскажу вам, как это произошло! Стоит мне рассказать, и вы убедитесь, что я действовал правильно. И тогда вы сразу же простите меня. Дайте мне высказаться. Вот как это было. Захожу я в ресторан. Стоит Андрей Вознесенский. А теперь скажите, мог ли я не дать ему по физиономии?!.»

– Вне всяких сомнений, – твердо ответил капитан. – Адмирал Касатонов показал мне расчеты, нашу траекторию и предполагаемую траекторию движения спасательного клипера. Ребятам придется провести в противоперегрузочных креслах чуть дольше, чем они привыкли, но они нас догонят. Вне всяких сомнений.



– А дальше? – тихо спросила Наоми. – Что будет, когда они нас догонят?

Ну и конечно же, здесь царил вечный спутник российского литератора — алкоголь. Пили много, без разбору, до самозабвения и галлюцинаций.

Соло на ундервуде

– Поэтому клипер и задерживается с вылетом, – после паузы ответил Линкольн. – Они пытаются предусмотреть все варианты проникновения внутрь и готовят соответствующее оборудование.

Однажды после жуткого запоя Вольф и Копелян уехали на дачу. Так сказать, на лоно природы.

– Неизвестно, как к их действиям отнесутся владельцы корабля.

Наконец вышли из электрички. Копелян, указывая пальцем, дико закричал:

– Мне кажется, инопланетяне не знают, что с нами делать, – подал голос Вагнер.

«Смотрите! Смотрите! Живая птица!..»

– Почему? – заинтересовался капитан.



– Потому что они до сих пор не заявили о себе и не прибавили скорость, – тут же ответил кадет, не забыв добавить: – Сэр. Я не думаю, что мы нанесли существенный урон кораблю и не думаю, что инопланетяне прибыли в Солнечную систему, чтобы совершить неспешный вояж вокруг Земли.

Увы, я оказался чрезвычайно к этому делу предрасположен. Алкоголь на время примирял меня с действительностью.

– Что же вы думаете, кадет?

Соло на ундервуде

– У меня нет предположений, сэр, но эти два варианта я исключаю.

Однажды меня приняли за Достоевского. Это было так. Я выпил лишнего. Сел в автобус. Отправился по делам. Рядом оказалась девушка, и я заговорил с ней. Просто чтобы не уснуть. Автобус шел мимо ресторана «Приморский», когда-то он назывался — «Иванова». И я, слегка качнувшись, произнес:

– Пожалуй, – согласился с Вагнером Нуцци.

«Обратите внимание, любимый ресторан Достоевского».

Девушка отодвинулась и говорит:

– Пришельцы спасли нам жизнь, – пробормотала Наоми.

«Оно и видно, молодой человек!..»

– Возможно, их этические принципы сходны с нашими.



– Возможно.

Пьяный Холоденко шумел:

– Больше нам надеяться не на что.

«Ну и жук этот Фолкнер! Украл, паскуда, мой сюжет!..»

– В любом случае, господа, решение принято: спасательная экспедиция будет и они сумеют нас догнать, – подвел итог Линкольн. – Доктор, я ответил на ваш вопрос?



– И очень подробно, сэр, благодарю.

Относился я к товарищам сложно, любил их, жалел. Издевался, конечно, над многими. То и дело заводил приличную компанию, но всякий раз бежал, цепенея от скуки. Конечно, это снобизм, но говорить я мог только о литературе. Даже разговоры о женщинах казались мне всегда невыносимо скучными.

– Не за что. – Капитан помолчал. – Теперь поговорим о насущных проблемах. Поскольку инопланетяне не выражают желания идти на контакт, будем налаживать быт самостоятельно. Воздух у нас есть. Еда и вода – тоже, правда, в ограниченном количестве…

– Насколько ограниченном? – тут же поинтересовался Нуцци.

По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость. Но в первую очередь — любовь.

– Еды много, воды – на неделю, не более, – ответила Наоми. – И то при жесткой экономии.

Соло на ундервуде

Горбовский, многодетный отец, рассказывал:

– Воды на борту было мало, потому что на Луне добывают свою, – пояснил Вагнер.

«Иду вечером домой. Смотрю, в грязи играют дети. Присмотрелся — мои…»



– Я знаю, – буркнул врач.

Инга Петкевич как-то раз говорит мне:

– Распределением припасов будет заниматься мисс Амар, – продолжил капитан. – Как вы понимаете, это очень тонкое задание и в процессе его выполнения возможны различного рода инциденты, поэтому я прошу при необходимости откладывать свои дела и немедленно оказывать мисс Амар любую помощь. – Линкольн выдержал многозначительную паузу и повторил: – Любую.

«Когда мы были едва знакомы, я подозревала, что ты — агент госбезопасности».

– Я понимаю, что будут недовольные, – вздохнул Вагнер. – И я вас понял, сэр: любую помощь и поддержку мисс Амар.

«Но почему?» — спросил я.

Нуцци молча кивнул, а через секунду осведомился:

«Да как тебе сказать… Явишься, займешь пятерку — своевременно отдашь. Странно, думаю, не иначе как подослали…»