— А вот ваша фотография, где вы стоите рядом с рейхсфюрером Генрихом Гиммлером, снятая, по-видимому, в октябре тридцать восьмого года. Он тоже не в нацистской форме. — Он улыбнулся. — Что, интересно, вы обсуждали? Эвтаназию, может, акцию „Т-четыре“?

— Я встречался с ним, верно. Но это не означает, что мы посылали друг другу рождественские открытки.

— Ваше фото с группенфюрером СС Артуром Нёбе. Минск, сорок первый год. На этом снимке вы в военной форме. Так? Нёбе командовал специальной оперативной группой, которая убила — сколько евреев, Аарон?

— Девяносто тысяч, сэр. — У Аарона акцент был скорее английский, чем американский.

— Девяносто тысяч евреев. Верно.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Три дня назад вы находились в Вене, правильно?

— Да.

— Ну вот, хоть с чем-то согласились. Улика номер восемь: заверенное свидетельство Тибора Медгэсси, бывшего дворецкого семьи Груэн в Вене.

Когда ему показали вашу фотографию, ту, из вашего эсэсовского досье, он однозначно опознал вас как Эрика Груэна. А есть еще свидетельство дежурного клерка отеля „Эрцгерцог Райнер“. Вы там останавливались после смерти вашей матери Элизабет. Он также опознал в вас Эрика Груэна. Это был необдуманный поступок — приехать на похороны. Глупо, но понять можно.

— Да послушайте же! — взорвался я. — Меня подставили! Майор Джейкобс. Подставил красиво и хитроумно. Настоящий Эрик Груэн покидает страну сегодня вечером. Он летит за границу на самолете из американского военного аэропорта. Он будет работать для ЦРУ, Джейкобса и американского правительства — создавать вакцину от малярии.

— Майор Джейкобс — человек честный и достойный. Человек, который ставит интересы Государства Израиль даже выше интересов собственной страны. Порой создавая немалые проблемы для себя. — Откинувшись на стуле, он закурил. — Послушайте, ну чего вы упираетесь? Признайтесь в преступлениях, совершенных вами в Майданеке и Дахау. Признайтесь в том, что сделали, и все для вас пройдет легче. Я вам обещаю.

— Легче для вас. Мое имя — Бернхард Гюнтер.

— Как вы раздобыли себе это имя?

— Это мое настоящее имя.

— Настоящий Бернхард Гюнтер мертв, — объявил дознаватель и протянул мне листок бумаги. — Вот копия свидетельства о его смерти. Он был убит „ОДЕССОЙ“ или какой-то другой организацией „старых товарищей“ в Мюнхене два месяца назад. Вероятно, для того, чтобы вы могли присвоить его имя. — Он выдержал паузу. — Вместе с этим искусно подделанным фальшивым паспортом. — И он протянул мне мой собственный паспорт. Тот, который я оставил в Мёнхе перед поездкой в Вену.

— Но паспорт не фальшивый, — возразил я. — Он — настоящий. А вот тот, другой, — фальшивка. — Вздохнув, я покачал головой. — Но если я мертв, какое имеет значение, что я говорю. Вы убьете не того человека. Хотя, конечно, вам это не в первый раз. Вера Мессман тоже не была военной преступницей, как наплел вам Джейкобс. Так получилось, я могу доказать вам, что я тот, за кого себя выдаю. Двенадцать лет назад в Палестине…

— Ты подонок! — завопил здоровяк со слоновьими ушами. — Мерзавец и убийца! — Быстро подскочив ко мне, он крепко вмазал мне чем-то твердым, зажатым в кулаке. Я думал, тот, кто помоложе, удержит его. Но нет. Такого не удержать, разве что с помощью крупнокалиберного пулемета. Удар свалил меня со стула. Меня будто шибанул заряд в пятьдесят тысяч вольт. Все тело горело и покалывало, а голову словно закутали в толстое влажное полотенце, так что я не мог ни слышать, ни видеть. Тут на голову мне навернули еще одно полотенце, и наступила тишина и темнота, остался только волшебный ковер. Он взмыл со мной в воздух и понес куда-то, где Берни Гюнтер — настоящий Берни Гюнтер — наконец почувствовал себя как дома.

41

Вокруг было бело. Лишенный блаженного видения, но очищенный от грехов, я лежал во временном пристанище в ожидании, что они решат, как надумают со мной поступить. Я надеялся, что медлить они не станут — очень было холодно. Холодно и мокро. Не раздавалось ни звука, но ведь так и должно быть. Смерть — дама не из шумливых. Но не мешало бы добавить тепла. Странно, но одной стороне лица было гораздо холоднее, чем другой, и на какой-то жуткий момент мне показалось, что я уже в аду. Какие-то ритмичные звуки я все же расслышал, и не сразу, через минуту-другую, понял: это же мое собственное дыхание — земные мучения еще не завершились. Медленно я оторвал от снега голову и увидел человека, копавшего землю в нескольких шагах от меня. Что за странное занятие в лесу посередине зимы? Непонятно, зачем он копает.

— Почему это я должен копать? — простонал он. Только этот, единственный из трех, говорил без акцента.

— Потому что это ты, Шломо, огрел его, — объяснил другой голос. — Не ударил бы, он сам копал бы себе могилу.

Копавший отшвырнул лопату.

— Сойдет! Уж больно земля твердая. Вот-вот повалит снег, до весны труп никто не найдет.

Тут в голове у меня болью отозвался пульс. Видно, объяснение, зачем парень копал землю, заставило сердце биться сильнее. Я застонал, приложив руку ко лбу.

— Приходит в себя, — констатировал голос.

Парень, копавший землю, вылез из могилы и рывком поставил меня на ноги. Тот самый бугай, который ударил меня. Шломо. Немецкий еврей.

— Ради бога! — воззвал голос. — Не лупи ты его больше!

Я с трудом огляделся. Могилку мне вырыли в леске на склоне горы над Мёнхом. Подняв руку к голове, я нащупал шишку величиной с мячик для гольфа. Хороший удар — личный рекорд Шломо.

— Держи его прямо. — Это распорядился мой дознаватель. Нос его плохо переносил холод. Стал совсем как в песне, без конца звучащей по радио последнее время: „Рудольф — наш красноносый северный олень“.

Шломо и Аарон — тот, что помоложе, — ухватив меня за руки пальцами, цепкими, как клещи, поставили прямо. Они получали громадное удовольствие от всей процедуры. Я начал было говорить.

— Тихо! — зарычал Шломо. — Еще получишь слово, нацистский ублюдок!

— Раздевайся, — приказал дознаватель.

Я не пошевелился. Меня только покачивало от удара по голове, вот и все мои движения.

— Разденьте его! — последовал приказ.

Шломо и Аарон грубо принялись за дело, швыряя одежду в мелкую могилу передо мной. Весь дрожа, я попытался согреться руками, как меховой накидкой. Но меховая накидка все-таки была бы лучше: солнце нырнуло за гору, а ветер набирал силу.

Теперь, когда я стоял голый, дознаватель заговорил снова:

— Эрик Груэн, за преступления против человечества вы приговариваетесь к смерти. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Желаете что-то сказать?

— Да. — Собственный голос показался мне чужим. Для этих евреев, конечно, он и был не мой. Они считали, что принадлежит голос Эрику Груэну. Несомненно, они ожидали, что я выкрикну что-нибудь вызывающее, типа „Да здравствует Германия!“ или „Хайль Гитлер!“. Но ни нацистская Германия, ни Гитлер и в мыслях у меня не ночевали. Думал я о Палестине. Может, Шломо врезал мне за то, что я не назвал страну Израилем? В любом случае времени у меня оставалось в обрез, если я желал убедить их не посылать мне пулю в затылок. Шломо уже проверял магазин своего огромного автоматического кольта.

— Пожалуйста, послушайте меня! — отбивая дробь зубами, начал я. — Я не Эрик Груэн. Произошла ошибка. Настоящее мое имя — Берни Гюнтер. Я частный детектив. Двенадцать лет назад, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, я выполнял работу в Израиле для „Хаганы“. Шпионил за Адольфом Эйхманом для Файвеля Полкеса и Элиаху Голомба. Мы встретились в кафе в Тель-Авиве, оно называлось „У Каплински“. Каплински или Капульски — точно уже не помню. Оно рядом с кино было, на Лилиен-Блум-штрассе. Если позвоните Голомбу, он вспомнит меня. Он подтвердит, что я — это я. Я уверен. Он вспомнит, как я одолжил пистолет у Файвеля. И как я посоветовал ему поступить тогда.

— Элиаху Голомб погиб в сорок шестом, — обронил дознаватель.

— Ну тогда Файвеля Полкес. Спросите у него.

— Боюсь, я представления не имею, где он сейчас.

— Полкес был человеком „Хаганы“ в Берлине, — торопился я. — Писать ему я должен был на адрес в Иерусалиме. Мистеру Мендельсону. По-моему, это фабрика „Бецлалел“. Улицы не помню. Но помню, что должен был сделать заказ на медный предмет с серебряной насечкой и фотографию шестьдесят пятого госпиталя. Понятия не имею, что это означает. Но он сказал, это послужит сигналом для кого-то в „Хагане“ связаться со мной.

— Может, он и правда встречался с Элиаху Голомбом, — злобно кинул Шломо дознавателю. — У того ведь были контакты с начальниками СД. В том числе и с Эйхманом. Ну и что из того? Ты же видел фотографии, Цви. Мы знаем, он был приятелем типов вроде Гейдриха и Гиммлера. И всякий, кто пожимает руку этому ублюдку Герингу, заслуживает пулю в затылок.

— А Элиаху Голомба вы застрелили? — спросил я. — За то, что он пожимал руку Эйхману?

— Элиаху Голомб — герой Государства Израиль, — жестко ответил Цви.

— Рад слышать, — еле выговорил я — у меня уже зуб на зуб не попадал. — Но спросите себя вот о чем, Цви. С чего бы вдруг он доверил мне адрес и имя, если б не доверял мне? А пока думаете про это, заодно поразмышляйте и еще об одном. Если вы убьете меня, то никогда не найдете, где скрывается Эйхман.

— Вот теперь я уверен, брешет он все! — заорал Шломо и толкнул меня в могилу. — Эйхман мертв! — Он плюнул в могилу рядом со мной и передернул затвор кольта. — Кому и знать, как не мне: мы сами его убили!

Могила была меньше метра глубиной и, свалившись, я не ушибся. Во всяком случае, никакой боли я не почувствовал: слишком замерз. И я выговаривал себе жизнь. Я надрывался криком, убеждая их:

— Значит, вы убили не того! Я знаю точно. Только вчера я разговаривал с Эйхманом! Я отведу вас к нему! Я знаю, где он прячется!

Шломо направил револьвер мне в голову.

— Ты! Брехливый нацистский ублюдок! Ты что угодно наплетешь, лишь бы спасти свою шкуру!

— Ну-ка, Шломо, опусти пистолет, — скомандовал Цви.

— Ты что, купился на это дерьмо? — запротестовал Шломо. — Да он с три короба набрешет, лишь бы мы не прикончили его!

— В этом я ни минуты не сомневаюсь, — кивнул Цви. — Однако как офицеру разведки мне полагается оценить любую информацию, которая поступает к нам. — Он зябко передернул плечами. — Но делать это зимой на горе я решительно отказываюсь. Отведем его в дом и там допросим еще раз. А потом уже решим, что с ним делать.

Крепко ухватив меня за руки, они отбуксировали меня в дом, конечно же теперь пустой. Я сообразил, что, вероятнее всего, Хенкель снимал его. Либо снимал, либо ему было наплевать, что станет с домом. Насколько я знал, по документам, которые я подписывал в Вене, в офисе Бекемайера, все состояние Груэна переводилось в США. А значит, эти двое очень долго смогут жить там вполне комфортно и безбедно.

Аарон сварил кофе, и мы все с благодарностью выпили по чашке. Цви набросил мне на плечи плед. Тот самый, что когда-то прикрывал ноги Груэна, пока он сидел в инвалидной коляске, изображая из себя калеку.

— Ну хорошо, — приступил Цви. — Теперь давай поговорим об Эйхмане.

— Окажите любезность, — попросил я. — Всего минуту. Позвольте и мне задать вам кое-какие вопросы.

— Ладно. — Цви взглянул на часы. — У тебя ровно одна минута.

— Тот человек, которого вы убили. Как вы опознали в нем Эйхмана?

— У нас была подсказка, что это он, — объяснил Цви. — И он не удивился, увидев нас. И не стал отрицать, что он — Эйхман. Думаю, отрицал бы, будь он кем другим. Ведь так?

— Может быть. А может, и нет. Вы проверяли его зубы? У Эйхмана две золотые коронки еще до войны стояли. Про них наверняка написано в его медицинской карте эсэсовца.

— Времени у нас не было, — признался Цви. — И темно было.

— А помните, где закопали труп?

— Конечно. Существует целый лабиринт подземных туннелей, которые СС планировало использовать для тайного убийства тридцати тысяч евреев из концлагеря Эбенси. Труп спрятан под грудой камней в одном из туннелей.

— Вы сказали „Эбенси“?

— Да.

— А подсказка поступила от Джейкобса, верно?

— Откуда ты знаешь?

— Вы слышали о Фридрихе Варцоке?

— Ну да, — подтвердил Цви. — Он был заместителем начальника концлагеря в Яновска.

— Слушайте, я уверен, что человек, которого вы застрелили, был не Эйхман, а Варцок. Это же легко проверить. Вам только нужно вернуться в Эбенси и осмотреть тело. И будете знать точно, что я говорю правду — Эйхман все еще жив.

— Почему же Варцок не отрицал, что он Эйхман? — удивился Цви.

— А смысл? Отрицал бы, что он — Эйхман, так был бы вынужден признаться, что он — Варцок. И вы все равно убили бы его.

— И то правда. Но с какой стати Джейкобс подсунул нам „куклу“?

— Не знаю. Знаю одно — Эйхман находится в девяноста километрах отсюда. Я знаю, где он прячется. Могу отвести вас к нему.

— Да врет он! — вклинился Шломо.

— Шломо, можно подумать, ты не желаешь найти Эйхмана, — обратился я к нему.

— Эйхман мертв! — гнул свое Шломо. — Я сам застрелил его.

— Разве вам позволено рисковать и ошибаться в таком деле?

— Еще, пожалуй, угодим в ловушку, — ворчал Шломо. — Нас всего трое. Ну, предположим, найдем мы Эйхмана. И что?

— Если попросите его полюбезнее, то Эйхман назовет вам мое настоящее имя и подтвердит, что я действительно ездил в Палестину перед войной. Жизнь невиновного человека в обмен за помощь в обнаружении Эйхмана — по-моему, нормальная сделка.

— Ну а как же все эти фотографии? — вступил Аарон. — Ты же служил в СС. Знался с Гейдрихом и Гиммлером. И Нёбе. Станешь это отрицать?

— Не стану. Но все не так, как выглядит. На объяснения потребуется слишком много времени. До войны я был полицейским. Нёбе был начальником криминальной полиции, я детективом. Вот и все.

— Цви, оставь меня с ним на пяток минут, — попросил Шломо. — Я выясню, говорит он правду или нет.

— Почему ты считаешь, что труп в туннеле — это Фридрих Варцок? — не обращая внимания на слова Шломо, спросил Цви.

— Знакомый священник, он работает на „Старых товарищей“, рассказывал, что Варцок исчез из тайного убежища под Эбенси. Планировалось, что

Варцок отправится в Лиссабон и сядет на пароход в Южную Америку. Туда же, куда сейчас направляется Эйхман. Они сделали вывод, что вы убили Варцока, так же как убили Вилли Хинтце.

— Ну, насчет Хинтце — это точно, — согласился Цви. — Тогда я работал на ЦРУ, или „ОСС“, как мы раньше называли его. А Аарон был в британской военной разведке. Вилли Хинтце мы действительно убили. В лесу под Талгау. Через несколько месяцев после Эйхмана. То есть человека, которого мы приняли за него. Брат Эйхмана и его жена ходили в небольшую деревушку рядом с Эбенси. Мы взяли местечко под наблюдение. В шале, в лесу рядом с деревней, жило четверо мужчин. Человек, которого мы убили, совпадал с описанием, какое у нас имелось на Эйхмана.

— Знаете, что я думаю? — сказал я. — Семья Эйхмана специально водила вас за нос, для того чтобы он мог прятаться где-то еще.

— Да, — кивнул Цви. — И такое бывало.

Я свое сказал. Я выдохся и попросил сигарету. Цви дал мне. Я попросил еще чашку кофе. Аарон налил. Уже кое-что, наметились сдвиги.

— И что будем делать, босс? — повернулся Аарон к Цви.

Цви раздраженно вздохнул.

— Заприте его куда-нибудь, пока я думаю.

— Куда? — оглянулся на Шломо Аарон.

— В ванную, — решил тот. — Там нет окон, а дверь запирается.

Сердце у меня в груди дало сбой. Именно в ванной спрятал я пистолет, отданный мне Энгельбертиной. Тот самый, из которого, как она заявила, может застрелиться Эрик. Но там ли еще оружие?

Два еврея отвели меня в ванную. Я выждал, пока не услышал, как из замка с обратной стороны вынули ключ, и только тогда, открыв сушильный шкаф, сунулся за резервуар горячей воды. В первую секунду я схватил пустоту, но уже в следующую пистолет очутился у меня в руке.

Магазин в маузере не больше зажигалки. Я перевернул пистолет и замерзшими, трясущимися пальцами вытряхнул его из рукоятки. Восьмимиллиметровые патроны размером приблизительно с перо солидной авторучки и на вид не более опасные. Но ходила в свое время в КРИПО поговорка: „Не в том суть, чем стреляешь, а в том, куда попадаешь“. В магазине было семь патронов и один в казеннике. Я понадеялся, что не придется истратить ни одного. Но если и придется, я знал, что неожиданность сыграет мне на руку — кто же ждет, что у голого человека, едва прикрытого лишь пледом, вдруг окажется оружие.

Я загнал магазин обратно, снял с предохранителя — пистолет был готов к стрельбе. Эти люди — профессиональные убийцы. Если дойдет до стрельбы, мне очень повезет, если хоть одного достану. Я попил воды, воспользовался туалетом и спрятал пистолет под плед, там, где я придерживал его у шеи. Хотя бы не сдохну как собака. Я навидался, как убивают людей на краю рва, и знал, что лучше застрелиться самому, чем принять такую смерть.

Я сидел на краю ванной и думал о Кирстен и о людях, убивших ее. Если мне удастся спастись, я обязательно отомщу им, твердил я себе. Хотя бы гнаться за ними пришлось до самой Америки. На авиабазу уж точно съезжу. Но — на какую? Американские военные авиабазы разбросаны по всей Германии. Тут я вспомнил про письмо, на которое наткнулся в бардачке Джейкобса, из госпиталя „Рочестер Стронг“, отправленное в Гармиш-Партенкирхен через авиабазу Рейн-Майн. Сто процентов, именно в Рейн-Майн они и двинулись. Я взглянул на часы. Почти шесть. Самолет на Виргинию улетает в полночь. Наконец я услышал, как поворачивается ключ в замке ванной. Даже если б Цви не целил в меня из пистолета, я бы все понял по его лицу.

— Не проехало, да?

— Извини, — ответил тот, — но то, что ты рассказал, слишком уж фантастично. Если даже ты не тот, за кого мы тебя принимаем, все равно ты — эсэсовец. В этом ты сам признался. И потом, эти снимки… где ты с Гиммлером и Гейдрихом. Они были заклятыми врагами моего народа.

— Ну что ж, — сказал я. — Судьба.

Цви отступил от двери и махнул пистолетом в коридор.

— Давай, иди, — мрачно велел он. — И покончим скорее с этим.

Крепко вцепившись в маузер под пледом, я вышел из ванной и зашагал впереди него. Аарон ждал у парадной двери, Шломо — на улице. Но оружие пока что я видел только у Цви. Что означало, первым мне придется застрелить его. Мы вышли из дома в темноту. Шломо предусмотрительно включил наружный свет, чтобы они могли видеть, что делают. С трудом мы стали взбираться по склону к деревьям и открытой могиле, ждавшей меня. Я уже рассчитал, когда сделаю первый ход.

— Наверное, это ваше представление о высшей справедливости, — обронил я, — такая вот унизительная казнь. — Говорил я храбро, но желудок мой скрутило в узел. — А на мой взгляд, это делает вас такими же подонками, как эти гады из специальных оперативных групп. — Я надеялся, что хотя бы один из них — Аарон, может быть, — почувствует хоть какое-то отвращение к себе, и отвернулся. Сначала я убью Цви, а следом — Шломо. Шломо, единственного из всей троицы, мне действительно хотелось убить. Голова у меня по-прежнему нещадно болела. На краю могилы я остановился, оглянулся. Находились все трое меньше чем в двух метрах от меня — в пределах досягаемости даже для плохого стрелка. Давно мне не приходилось убивать человека. Но сейчас не место для колебаний. Если потребуется — убью всех троих.

42

Было отчаянно холодно. Ветер хлестнул мне пледом по голове. Мою одежду, валявшуюся в могиле, уже припорошил снег. Но я снегу радовался. На снегу будет видна кровь, если я попаду в человека. Я хороший стрелок — лучше стреляю из пистолета, чем из винтовки, это уж точно, — но из восьмимиллиметрового на открытом воздухе легко промахнуться. Другое дело сорок пятый калибр. Если Цви или Шломо выстрелят — точно ранят, и буду валяться, пока не умру от потери крови.

— А последняя сигарета? — спросил я. Отвлеки противника любым пустяком, а уж тогда кидайся на него, — так нас учили в полицейской академии.

— Ты хочешь курить? — не поверил Цви.

— Шутишь? — удивился Шломо. — В такую-то погоду?

Но Цви уже полез за сигаретами. Тут я сбросил плед, мигом повернулся и выстрелил. Пуля угодила ему в щеку, рядом с левым ухом. Я выстрелил опять и срезал ему кончик носа. Кровь Цви брызнула на шею Шломо, на воротничок его рубашки. Здоровяк потянулся за кольтом под мышкой — в этот раз я попал ему в горло, — он упал навзничь на снег, как тяжелый рюкзак. Прижав руку к адамову яблоку и булькая, словно кофеварка, он все-таки нащупал рукоятку и вытянул кольт из кобуры, невольно нажав на курок, когда оружие появилось перед его удивленным лицом: его пуля уложила Цви наповал. Я для верности пальнул Шломо между глаз, одновременно быстро шагнув к Аарону. Изо всех сил я лягнул его в пах замерзшей ногой. Несмотря на боль, он вцепился в мою ногу и держал, пока я не ткнул ему пистолетом в глаз. Только тогда, завопив от боли, он отпустил меня. Поскользнувшись на снегу, я свалился, глядя, как Аарон пятится, шатаясь, и, наткнувшись на неподвижное тело Шломо, падает рядом с ним. Кое-как поднявшись на колени, я нацелил маузер ему в голову и заорал, чтоб не трогал свой пистолет. Аарон то ли не слышал меня, то ли предпочел не услышать, но он выдрал кольт из кобуры и стал возиться, пытаясь привести в боевое положение. Однако пальцы у него замерзли, как и у меня, только мой указательный уже лежал на курке, и у меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует прицелиться. Я прострелил молодому еврею икру, парень заверещал от боли, точно побитая собака, выронил оружие и схватился за ногу. Мне показалось, стрелял я пять или шесть раз, но может, и больше, наверняка я не помнил. Я подобрал пистолет Цви, а свой забросил в деревья. Потом забрал оружие Аарона и Шломо и быстро забросил туда же. Аарон был надежно выведен из строя, и я, подойдя к мелкой могиле, выгреб оттуда свою полузамерзшую одежду и принялся одеваться.

— Я не хотел убивать тебя, — пыхтел я, повернувшись к Аарону, — и сейчас не хочу. Мне надо, чтобы ты выслушал меня. Меня зовут не Эрик Груэн, и я никогда Груэном не был. Когда-нибудь, если только это вообще в человеческих силах, я убью этого человека. Мое имя Бернхард Гюнтер, и всегда было таким. Я хочу, чтобы ты передал это тому фанатику, который сейчас стоит во главе „Хаганы“. И запомни, это Бернхард Гюнтер открыл вам, что Адольф Эйхман еще жив. Так что за вами теперь должок. Только в следующий раз, когда станете разыскивать Эйхмана, ищите его уже в Аргентине, потому что именно туда мы оба и отправляемся. Он по причине вполне очевидной, а я — потому, что Эрик Груэн — настоящий Эрик Груэн — подставил меня, убедив выдать себя за него. Он и его дружок Джейкобс. И теперь мне нельзя оставаться в Германии: слишком велик риск. Ты понял?

Закусив губу, Аарон кивнул.

Я закончил одеваться. Подняв наплечную кобуру Шломо, я засунул в нее кольт. Потом, обыскав карманы здоровяка, прихватил деньги, сигареты и зажигалку.

— Где ключи от машины? — спросил я.

Аарон, сунув руку в карман, перебросил мне ключи, запачканные кровью.

— Припаркована в самом начале подъездной дороги, — буркнул он.

— Я забираю вашу машину и пистолет твоего босса. Так что не пытайся преследовать меня. Оружием я владею прилично и если увижу тебя еще раз, то непременно доделаю работу. — Я прикурил две сигареты, одну Аарону, другую себе, и отправился вниз по холму, к дому.

— Гюнтер! — окликнул он. Я обернулся. Теперь он сидел, но был очень бледен. — Пусть сейчас это и без толку, но все-таки скажу: я верю тебе.

— Спасибо. — Я приостановился на минутку. Из ноги у него по-прежнему текла кровь, кровотечение оказалось сильнее, чем я предполагал. Если он останется тут, то умрет или от потери крови, или от холода.

— Идти можешь?

— Вряд ли.

Подняв Аарона на ноги, я помог ему доковылять до дома. Там я разыскал простыни и, разорвав на полосы, наложил импровизированный жгут.

— Мне жаль, что так получилось с твоими друзьями, — сказал я. — Я не хотел. Но у меня не было выбора. Сам понимаешь: или они, или я.

— Цви был хороший парень. Но Шломо немного псих. Тех двух женщин задушил Шломо. Он рвался убить всех нацистов на земле, до последнего.

— Не могу его винить. — Я закончил перевязку. — Слишком много нацистов еще разгуливают на свободе. Только я не из них, понимаешь? Груэн и Хенкель убили мою жену.

— Кто такой Хенкель?

— Еще один врач-нацист. Но объяснять слишком долго. Я должен догнать их. Понимаешь, Аарон, я намерен сделать за вас вашу работу, если удастся. Может, я уже и опоздал. Может, кончится тем, что убьют меня. Но попытаться я должен. Потому что так поступает мужчина, когда кто-то хладнокровно убивает его жену. Пусть даже между нами все было кончено, она все-таки была моей женой, а это кое-что значит. Верно ведь? — Я отер лицо обрывком простыни и направился к выходу, задержавшись только, чтобы проверить телефон. Аппарат был мертв.

— Телефон не работает, — сообщил я. — Вызову для тебя „скорую“, как только подвернется возможность.

— Спасибо, — отозвался он. — И удачи тебе, Гюнтер. Надеюсь, ты их разыщешь.

Я вышел на улицу и, пройдя по подъездной дороге, нашел машину, черный „меркурий-седан“. На заднем сиденье лежало теплое кожаное пальто. Надев его, я сел за руль. Бак почти полон, автомобиль развивает скорость свыше ста километров в час — могу успеть встретиться с друзьями до полуночи.

По дороге я заехал в лабораторию в Гармиш-Партенкирхене. Папки Джейкобс забрал с собой, но они меня не интересовали. Спустившись в подвал, я забрал пару посылок и документы, которые — как я надеялся — откроют мне доступ на военную авиабазу США. План так себе, но я помнил слова Тиммермана, перевозчика „Звезд и полос“, о беспечности американцев. На это я и рассчитывал — ведь мне немедленно нужно было передать срочную посылку для майора Джейкобса.

Вызвав по телефону „скорую“ для Аарона, я двинулся к Франкфурту. Про этот город мне было мало что известно, только что он находился в пятистах километрах отсюда и заполонен янки. Похоже, Франкфурт янки обожали даже больше, чем Гармиш. И жители Франкфурта тоже любили американцев. И кто бы стал винить их? Янки принесли с собой работу и деньги, и город — когда-то заштатный — обрел репутацию одного из самых богатых в Федеративной Республике. Авиабаза Рейн-Майн, расположенная всего в нескольких километрах к югу от Франкфурта, была главным американским аэропортом в Европе. Именно с Рейн-Майна снабжался Берлин во время знаменитой операции „Виттлс“, воздушного моста, с июня 1948-го по сентябрь 1949-го. Из-за стратегической важности Рейн-Майна все дороги во Франкфурт и из него были после войны срочно отремонтированы, и сейчас это лучшие автобаны в Германии.

До самого Штутгарта я ехал быстро, но там опустился туман, настоящее море тумана. Беспрерывно сигналя, я поносил его отборными ругательствами, пока не вспомнил, что и самолеты в туман не летают. Тогда я немного воспрянул духом. При таком тумане еще оставалась надежда успеть вовремя. Но что я буду делать, когда я доберусь туда? У меня при себе меня имелся, конечно, кольт сорок пятого калибра, но мое желание отомстить после случившегося в Мёнхе заметно поубавилось. Да и вообще, хладнокровный расстрел четверых, а то и пятерых человек — это слишком даже для разгневанного мстителя. И еще прежде, чем добраться до авиабазы — приехал я туда чуть за полночь, — я уже твердо знал: убить женщин я не смогу. Что касается их спутников, то я понадеялся, что они хотя бы будут сопротивляться. Затормозив у главных ворот аэропорта и выключив мотор, я взял документы, поправил галстук и зашагал к охраннику. Я очень надеялся, что не забуду слова и вранье пройдет гладко — недаром же я репетировал свою речь всю шестичасовую поездку.

Охранник, голубоглазый блондин под два метра ростом, откормленный и разомлевший в тепле — он был в толстой габардиновой куртке, в берете, шарфе и вязаных шерстяных перчатках, — вряд ли будет проявлять повышенную бдительность. Бедж на куртке сообщал, что его фамилия Шварц. А поскольку он был больше похож на немца, чем я сам, я на минутку подумал, что он по ошибке попал не в ту армию. Но он разговаривал по-немецки не лучше, чем я по-английски.

— У меня срочная посылка для майора Джонатана Джейкобса, — объявил я. — По расписанию он должен вылететь в Штаты сегодня в полночь. На авиабазу Лэнгли, в Виргинию. Майор прикомандирован к Гармиш-Партенкирхену, и посылки прибыли уже после того, как он уехал в аэропорт.

— Ты приехал из самого Гармиша? — удивился охранник и пристально посмотрел на мое лицо. Я вспомнил сокрушительный удар, которым угостил меня Шломо. — В такой туман?

Я кивнул.

— Ну да. В кювет угодил. Вон, синяк заработал. Еще повезло, могло быть и хуже, сам понимаешь.

— Поездка, конечно, еще та.

— Конечно, — скромно подтвердил я. — Взгляни на документы и посылки. Груз и в самом деле очень срочный. Медицинское оборудование. И я обещал майору, если посылки прибудут после его отъезда, так я уж постараюсь, чтобы они нагнали его. — Я нервно усмехнулся. — Ты, может, проверишь, не улетел еще самолет?

— Вряд ли. Сегодня вечером ни один самолет не взлетел, — ответил Шварц. — Даже птички на земле отсиживаются из-за чертова тумана. Так что тебе повезло. У тебя полно времени — до утра точно, так что успеешь и наговориться, и выпить со своим майором. — Но по спискам он все-таки проверил и сказал: — Взгляни-ка, на рейс в Лэнгли четверо сверхкомплектных.

— Сверхкомплектных?

— Ну да, штатских, то есть пассажиров.

— Доктор Браун с женой и доктор Хофман тоже с женой, — проговорил я. — Верно?

— Все правильно, — подтвердил охранник. — Твой майор Джейкобс привез их сюда часов пять-шесть назад.

— Если они не улетели, где же они сейчас?

Шварц ткнул в сторону летного поля.

— Тебе из-за тумана не видно. Поезжай туда и держись левой стороны, увидишь пятиэтажное здание. На одной стороне надпись „Рейн-Майн“, а позади маленький отель, пристроенный к казармам. Вот там, скорее всего, и найдешь майора. Столько суматохи с этим полуночным рейсом в Лэнгли. И все из-за тумана. Да, сэр, уверен, они уже устроились там на ночь. Уютненько, как жучочки в половичочке.

— …жучочки в половичочке… — повторил я фразу, зачарованный образностью английского языка. И тут у меня возникла мрачная идея. — Да, понятно. Пожалуй, не стану я его беспокоить, а? Он наверняка спит. Может, подскажешь, где багажное отделение? Оставлю посылки там.

— Рядом с казармами. Мимо не пройдешь. Сияют как рождественская елка.

— Спасибо, — поблагодарил я и направился к своей машине. — О, и кстати. Я родом из Берлина. Спасибо за все, что вы сделали для нашего города. Воздушный мост, а? Вообще-то я еще и из-за этого не поленился прикатить сюда. Из-за Берлина.

Шварц ухмыльнулся:

— Всегда пожалуйста.

Я снова забрался в машину и въехал на авиабазу, надеясь, что моя действительно искренняя благодарность развеет все его подозрения, если они у него возникли, конечно. Этому психологическому трюку я выучился, когда был офицером разведки в войну: элементы абсолютной правды придают убедительность самому беспардонному вранью. То, что я сказал про воздушный мост, — правда.

Показалось здание аэропорта Рейн-Майн — белое строение в стиле „Баухауз“, столь ненавистном нацистам: огромные окна, голые стены и неперегороженное внутреннее пространство. Я оставил машину на стоянке, прихватив с заднего сиденья одну посылку. И тут увидел зеленый „бьюик-родмастер“ Джейкобса, припаркованный всего в нескольких шагах от места, где я оставил „Меркурий“. Я приехал куда надо. Прижав пакет к боку, я зашагал к зданию. Позади меня, на границе тумана, чернели несколько самолетов „С-47“ и один „Локхид Констеллейшн“.

Я прошел боковой дверью в багажное отделение размерами с большую фабрику. По всей его длине в шестьдесят или семьдесят метров бежала конвейерная лента, множество раздвижных дверей выходило на взлетно-посадочные полосы. Несколько автопогрузчиков замерли там, где остановились, и десятки багажных тележек и погрузочных ящиков с саквояжами, чемоданами, армейскими рюкзаками, дорожными сумками, солдатскими сундучками, пакетами и посылками стояли повсюду, точно ожидая отправки по „воздушному мосту“. Весь груз отправлялся в США, в самые разные штаты Америки: от авиабазы Боллинг в Вашингтоне до Вандерберга в Калифорнии. Где-то тихонько играло радио. В дверях маленького подсобного помещения сидел на ящике, помеченном „Стекло. Не кантовать“, американский военнослужащий с тоненькими усиками, как у Кларка Гейбла, в замасленном комбинезоне и огромной шляпе, уставший и скучающий.

— Чего надо? — нелюбезно спросил он.

— У меня опоздавший груз на рейс в Лэнгли, — ответил я.

— Тут никого нету, кроме меня. Ночь на дворе. Да и рейс до утра задержали. Это ж надо, какой туман! Черт! Теперь я не удивляюсь, что вы, парни, проиграли войну. Сажать самолеты и взлетать отсюда — надорвешься. — Он указал на пакет у меня под мышкой: — Этот, что ли?

— Ну да.

— Есть у тебя на него какие бумаги?

Я показал ему документы, которые прихватил в Гармише, и повторил то же объяснение, что и охраннику у ворот. Он порассматривал их немного, нацарапал свою подпись внизу и ткнул большим пальцем через плечо.

— Вон, метрах в пятидесяти стоит контейнер с надписью „Лэнгли“. Сунь свою посылку туда — и все дела. Утром все погрузим. — Он встал с ящика и захлопнул за собой дверь.

Я пошел в указанном направлении и скоро увидел нужный контейнер. Рядом с ним возвышались нью-йоркскими небоскребами два кофра с наклейками „Доктор и фрау Браун“ и „Доктор и фрау Хофман“ — очень кстати. Замки дешевенькие, вскрыть такие даже самым немудрящим перочинным ножиком пара пустяков, и я открыл оба кофра в полминуты. Лучшие грабители в мире получаются из бывших полицейских.

Открытые кофры походили, скорее, на предметы мебели: в одной половине было отделение для одежды, задернутое шелковой занавеской, и вешалки в тон; а в другой — четыре выдвижных ящика. На идею меня натолкнул охранник у ворот. О жучках в половичках. Уютно им не только в половичках, но и в красивом большом кофре.

Открыв посылку, я вынул инсектарий из соломенного гнезда. Затем садки, они и сами напоминали маленькие деревянные кофры. Внутри жужжали и раздраженно попискивали насекомые, точно жалуясь, что их так долго держали взаперти. Даже если взрослые особи не перенесут обратного перелета в Штаты, их яйца и личинки, не сомневался я, помня слова Хенкеля, выживут обязательно. Возиться с трубками времени не было. Я поставил садок с насекомыми в один из выдвижных ящиков и, ткнув в тонкую сетку ножом, быстро отдернул руку, задвинул ящик и крепко запер кофр. То же самое я проделал со вторым кофром. Меня не укусили. Но их покусают обязательно. И я задумался: а может, с десяток укусов анофелесов, переносчиков малярии, окажется как раз наилучшим стимулом для Хенкеля и Груэна для создания их вакцины? Ради блага людей я понадеялся на это.

Я вернулся к машине, но, наткнувшись взглядом на зеленый „бьюик“, подумал: какая вопиющая несправедливость — Джейкобс останется безнаказанным. По привычке я дернул дверцу — она, как и тогда, оказалась незапертой. Слишком соблазнительно, такой шанс упустить невозможно. И я, притащив инсектарий из второй посылки, поставил его на пол, рядом с местом водителя. Проткнул сетку садка и стремительно захлопнул дверцу машины.

Конечно, я мечтал о другой мести. Меня ведь не будет рядом с ними, и я не увижу их последних секунд. Но я утешал себя тем, что справедливость, не без моего участия, все же восторжествует. И это здорово.

Я двинулся обратно к монастырю, где Карлоса Хаузнера дожидалась сумка с деньгами, а немного погодя и новый паспорт вместе с билетом в Южную Америку.

Эпилог

Прошло несколько месяцев, а я все еще гостил в монастыре в Кэмптене. К нам присоединился еще один беглец от правосудия, и в конце весны 1950-го мы вчетвером ночью пересекли границу Австрии и перебрались в Италию. По дороге четвертый куда-то исчез, и больше мы никогда его не видели. Может, передумал ехать в Аргентину, а может, с ним расправился еще какой-нибудь отряд мстителей.

Мы поселились в Генуе, в тайном убежище, где священник-францисканец, отец Эдуардо Дёмётр, вручил нам новые паспорта из Красного Креста.

Мы подали заявления об иммиграции в Аргентину. Президент Аргентины Хуан Перон был поклонником Гитлера и сочувствовал нацистам. В Италии он организовал ДАИЕ, Делегацию аргентинской иммиграции в Европе. ДАИЕ пользовалась полудипломатическим статусом, и у нее были офисы в Риме, где рассматривались прошения, и в Генуе — там потенциальные иммигранты в Аргентину проходили медицинское обследование. Но все это были пустые формальности, потому что во главе ДАИЕ стоял монсеньор Карло Петранович, хорватский католический священник, который и сам был беглым военным преступником, а прикрывал его епископ Алоиз Хьюдал, духовный наставник германской католической общины в Италии. Нашему бегству помогали и два других католических священника. Один — сам архиепископ, а второй — монсеньор Карл Бауэр. Но чаще других мы видели в тайном убежище отца Дёмётра, он был венгром по национальности и служил в церкви прихода Сан-Антонио неподалеку от офиса ДАИЕ.

Я часто спрашивал себя, почему так много римских католических священников рискуют помогать нацистам. Но вернее было спросить об этом отца Дёмётра, и он объяснил мне, что сам папа осведомлен о помощи, оказываемой беглым военным преступникам-нацистам, и даже, заверил отец, поощряет ее.

— Никто из нас не стал бы помогать вам, если б не святой отец, — добавил он. — И дело не в том, что папа ненавидит евреев или любит нацистов. Ведь и многие католические священники подвергались гонениям в фашистской Германии. Нет, тут политические мотивы: Ватикан разделяет страх и отвращение Америки к коммунизму.

Ну, теперь понятно.

Все заявления на разрешение иммиграции, поступающие от ДАИЕ, должны были быть одобрены Иммиграционной службой в Буэнос-Айресе. Так что нам пришлось ждать в Генуе почти шесть недель; за это время я хорошо узнал город и полюбил его. Особенно старый город и гавань. Эйхман носа из дома не высовывал из страха быть узнанным.

Но Педро Геллер стал моим постоянным спутником, и вдвоем мы обошли много церквей и музеев Генуи.

Настоящее имя Геллера было — Геберт Кулман, он служил штурмбаннфюрером СС в 12-й Гитлеровской молодежной бронетанковой дивизии СС. Это объясняло его молодость, но не стремление сбежать из Германии. И только к концу нашего пребывания в Генуе он рассказал про то, что с ним случилось.

— Отряд наш находился в Каене, — начал он. — Бои шли там жестокие, могу вас заверить. Приказ был — пленных не брать, из-за того, что негде было их держать. И мы расстреляли тридцать шесть канадцев, которые, если по-честному, точно так же расстреляли бы нас, если б ситуация случилась обратная. В общем, наш бригадефюрер сейчас отбывает пожизненный срок за этот расстрел в канадской тюрьме, хотя первоначально союзники приговорили его к смерти. Адвокат в Мюнхене проконсультировал меня, объяснил, что мне тоже грозит пожизненное, если меня будут судить.

— Эрих Кауфман? — перебил я.

— Да. Откуда вы знаете?

— Неважно.

— Он считает, что ситуация улучшится года через два. Самое большее, через пять. Но я не хочу рисковать. Мне всего двадцать пять лет. Майер, мой бригадефюрер, за решеткой с декабря сорок пятого. Пять лет. Мне ни за что не выдержать пять лет, и уж тем более пожизненное. Вот я и сваливаю в Аргентину. В Буэнос-Айресе полно возможностей заняться бизнесом. Кто знает? Может, мы с вами вместе откроем дело.

— Что ж, все может быть.

Когда я услышал имя Эриха Кауфмана, то почти порадовался, что уезжаю из Федеративной Республики Германия. Я все же принадлежу старой Германии, как Геринг, Гейдрих, Гиммлер и Эйхман. В новой Германии не было места для человека, который зарабатывает на жизнь, задавая неловкие вопросы, а ответы оказываются неожиданными и страшными. Чем больше я читал про новую республику, тем сильнее меня тянуло поскорее уехать к жизни попроще и солнцу поярче.

Когда на наши заявления наконец дали согласие, 14 июня 1950-го, Эйхман, Кулман и я отправились в аргентинское консульство, где в наши паспорта Красного Креста шлепнули штампик визы: „Постоянная“ и выдали временные удостоверения личности; их нам следовало предъявить полиции в Буэнос-Айресе для получения законного на территории Аргентины паспорта. Через три дня мы погрузились на „Джованну“, корабль, держащий курс на Буэнос-Айрес.

Теперь Кулман знал мою историю, но Эйхман пока молчал. Только после нескольких дней плавания Эйхман счел возможным наконец узнать меня и открыть Кулману, кто он на самом деле. Потрясенный Кулман пришел в ужас и больше никогда с ним не разговаривал, а в беседах со мной неизменно называл его „эта свинья“.

Я не осуждал Эйхмана, права не имел, да и не хотелось. Несомненно, он преступник, но на корабле он выглядел таким жалким и одиноким. Он знал, ему никогда больше не увидеть ни Германии, ни Австрии. Мы не очень часто общались с ним. Он старался держаться особняком. Думаю, его мучили угрызения совести. Мне хочется так думать.

В день, когда мы вышли из Средиземного моря в Атлантический океан, мы стояли с ним вместе на корме корабля, следя, как медленно исчезает за горизонтом Европа. Оба молчали. Наконец Эйхман тяжело вздохнул:

— От сожалений мало проку. Сожаления — штука бесполезная. Годятся только для маленьких детишек.

Те же чувства испытывал и я.

Примечания автора

Отряды „Накам“, или „Месть“, действительно существовали. Сразу после войны группа евреев из Европы, многие из которых прошли через лагеря смерти и чудом уцелели, организовали Еврейский легион. Другие действовали в рамках армий США и Британии. Их неизменная цель была отомстить убийцам шести миллионов евреев. Казнили они две тысячи нацистских военных преступников и планировали несколько крупномасштабных репрессивных акций, часть которых осуществили. Среди прочих существовал план отравить водные резервуары Берлина, Нюрнберга, Мюнхена и Франкфурта и убить несколько миллионов немцев; но этот план, к счастью, так и не был реализован. Однако план отравить хлеб для тридцати шести тысяч немецких военнопленных эсэсовцев в лагере для интернированных лиц под Нюрнбергом был приведен в исполнение, хотя и не в задуманном масштабе: пострадали четыре тысячи эсэсовцев и тысяча человек умерли.

В лагере Лемберг-Яновека, одном из самых страшных в Польше, узником был Симон Визенталь. Там было уничтожено двести тысяч заключенных. Фридриха Варцока, помощника начальника, так никогда и не поймали. Эрика Груэна, нацистского врача, тоже.

Адольф Эйхман и Герберт Хаген действительно посещали Израиль. Эйхман пытался стать экспертом по еврейскому вопросу, планировал выучить язык, встречался с представителями „Хаганы“ в Берлине.

Великий муфтий Иерусалима Хадж Амин аль-Хусейн был ярым антисемитом, организовавшим несколько погромов в Палестине, в результате которых погибло много евреев. Он ратовал за „окончательное решение еврейской проблемы“ еще в 1920 году. Встречался с Эйхманом в 1937-м, а первая его встреча с Адольфом Гитлером состоялась 28 ноября 1941 года. Случилась она меньше чем за восемь недель до Ванзейской конференции, на которой Рейнхард Гейдрих изложил планы нацистов по поводу „окончательного решения еврейской проблемы в Европе“.

Во время войны Хадж Амин жил в Берлине, был другом Гитлера и лично сформировал в Боснии Мусульманскую дивизию СС численностью в двадцать тысяч человек; она истребляла евреев и партизан. Он пытался убедить люфтваффе бомбардировать Тель-Авив. Представляется вполне вероятным, что его идеи оказали глубокое влияние на ход мыслей Эйхмана. Многочисленные еврейские организации после войны пытались добиться судебного процесса над Хадж Амином как над военным преступником, но потерпели неудачу, несмотря на тот факт, что, вполне вероятно, он был виновен не меньше, чем Гейдрих, Гиммлер и Эйхман, в истреблении евреев. Хадж Амин был близким родственником Ясира Арафата. Полагают, что Арафат изменил имя, ради того чтобы скрыть родство с одиозным военным преступником. До сего дня многие арабские политические партии, самая заметная среди них „Хесболлах“, отождествляют себя с нацистами и используют нацистскую символику.

В 1945 году Американское ведомство научных исследований и развития проводило медицинские эксперименты на заключенных тюрем в попытках разработать вакцину против малярии. Смотри „Лайф“ от 4 июня 1945 года, страницы 43–46.