— Смельчаки! Но — неучи. Не читали «Багдадских законов». У вас не останется выбора. Потому что вы обязаны выполнить три желания того, кто вас освободит. Даже если это буду я.

— Ни за что! — отрезала Филиппа.

— Дело-то, конечно, не в законах. Просто, когда вы посидите в этой бутылочке год-другой, настроение у вас непременно поменяется. — Иблис мерно покачивал зажатую меж пальцев бутылку. — Вынужденное заточение и ничегонеделанье замечательно вправляют мозги и охлаждают самые горячие головы. Уж поверьте моему слову. На все будете готовы, на любое злодейское злодейство, лишь бы отсюда выбраться.

Он перевернул бутылку и, высунув зеленый язык, вытряхнул на него оставшиеся капли. Потом поставил бутылку на столик, между скарабеями госпожи Кёр де Лапен.

— Ну что, каковы ваши последние пожелания? Мольбы? Угрозы? Молчите? А жаль…

— Чтоб ты сдох! — сказал Джон.

Иблис рассмеялся:

— Лучше молись, чтобы я не сдох, молокосос. Сам посуди: если меня не станет, кто узнает, что ты отбываешь срок в бутылке под пробкой? Тебя постигнет судьба этого идиота, Ракшаса. Разовьется агорафобия. Можешь вообще с катушек слететь. Старина Ракшас просидел в грязной бутылке из-под молока пятьдесят лет. Только представьте, дети! Пятьдесят лет среди вони от прокисшего молока, тухлого сыра и, конечно, плесени. Немудрено свихнуться. Даже удивительно, что он при этом умудряется сносно функционировать в сообществе нормальных джинн. Так что, полагаю, вам будет о чем поразмыслить, сидя в бутылке из-под бренди.

Из-под ног близнецов вдруг повалил дым. Они сначала решили, что загорелся ковер, но постепенно дым окутал их полностью, да такой густой, что они не различали уже ни Иблиса, ни окружающей обстановки.

— Скажите спасибо, что я не накладываю двойного заклятия. И подыскал для вас достойный, просторный сосуд. А то ведь мог упечь в такое место, где вовсе не повернешься. В шариковую ручку, например. Или в полость для яда внутри моей трости. Так что не забудьте поблагодарить за комфорт.

Голос Иблиса шел откуда-то сверху, и дети вдруг почувствовали, что растворяются и сами тоже превращаются в дым. Несколько мгновений они словно уплывали, растекались, а потом стали снова собираться в единое целое. Сначала медленно, а потом все быстрее — по мере того, как дым затекал в бутылку, тягуче, равномерно и без остатка. Наконец каждая их частичка оказалась внутри, и где-то высоко, над головами, послышался звон: бутылку закрыли винтовой пробкой. И наступила тишина.

Тот же процесс теперь пошел в другом направлении: дым начал сгущаться, затвердевать, обретать человеческие очертания, а ощущение полета сменилось более привычным ощущением земного притяжения и резким, почти осязаемым давлением замкнутого пространства. Когда последний клок дыма превратился в их носки и сандалии, близнецы увидели, что находятся в огромной стеклянной комнате без окон и дверей. Мгновенно овладевший ими приступ клаустрофобии усугублялся висевшими в воздухе парами бренди, и окончательно прийти в себя и оценить ситуацию детям удалось очень не скоро.

Тяжело вздохнув, Филиппа села на гладкий стеклянный пол и пробормотала:

— Вот тебе и план! Вот тебе и поймали Иблиса!

Справившись с подступившими слезами, она спросила:

— Ну и что мы теперь будем делать?

— Могло быть и хуже, — утешил ее Джон. — Мы хотя бы живы.

— Да… запросто мог убить. — Филиппа закусила губу. — Джон, мне страшно.

— Мне тоже, — признался мальчик. — Но… куда ж отсюда денешься… — Он провел рукой по гладкой блестящей стене. — Теперь это наш дом. Пока нас кто-нибудь не вызволит.

Увидев, что сестра тяжело дышит, Джон попытался вдохнуть поглубже, чтобы побороть охватившую его панику.

— А вдруг у нас воздух кончится, что тогда?

— Ты же помнишь, что рассказал Иблис про господина Ракшаса? Он просидел в бутылке пятьдесят лет.

— Ой, не напоминай даже! — Джон в ужасе замотал головой. — А как он все-таки дышал?

— Знаешь, это все из-за запаха. Все время кажется, будто нечем дышать. Что за запах, как думаешь? От него голова кружится.

Джон принюхался. И вымученно засмеялся:

— Тут и думать нечего. Бренди воняет.

— А что смешного-то?

— Да так. Просто я подумал… «Джинн в бутылке из-под бренди».

Филиппа саркастически усмехнулась.

— Ну, я пытаюсь думать не о плохом, а о хорошем, — добавил Джон.

— Ну и что хорошего ты надумал? — Филиппа достала носовой платочек и промокнула уголки глаз.

— Во-первых, мы тут вдвоем, вместе. — Джон присел рядом с сестрой и обнял ее за плечи. — Я бы не хотел оказаться в этой склянке один.

— И я бы не хотела.

— Ну, то есть мне жаль, что ты… что он тебя тоже сюда упек. Но раз уж ты здесь, со мной, мне от этого лучше…

Спустя какое-то время Филиппа поднялась с намереньем обойти их стеклянные владения. На это ушло несколько минут.

— Забавно, — сказала она, — какой вместительной кажется эта бутылка изнутри.

— Просто мы находимся не в трехмерном пространстве, а за его пределами, — объяснил Джон.

— Интересно, а время тут тоже как-то иначе течет? Ведь так, по-моему, говорил Эйнштейн: время относительно и зависит от пространства.

— Ну и что из этого?

Филиппа пожала плечами:

— Не знаю. Просто подумала, что внутри бутылки время может течь с другой скоростью, чем снаружи.

— Что ж, звучит вдохновляюще, — сказал Джон. — Я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что нам тут полвека куковать придется, а ты намекаешь, что пятьдесят лет могут затянуться до ста? Утешила, нечего сказать.

Филиппу замутило от ужаса. Сглотнув, она быстро сказала:

— Ты прав. Но почему обязательно медленнее? Время для нас может идти и быстрее. Пятьдесят лет пройдут за пять минут… Жаль только, что у нас с собой нет маминых угольных таблеточек.

— Давай попробуем их сделать. Помнишь, Нимрод рассказывал, что в заточении можно очень неплохо обустроиться. Сделать мебель, еду, питье. И угольные таблетки в придачу.

Филиппа, недолго раздумывая, пробормотала свое слово-фокус, и на ее ладони появились две заветные таблеточки.

— Как в аптеке! — похвалил Джон и, схватив одну, радостно проглотил.

— Может, ковер сделаем? — предложила Филиппа. — А то пол тут очень твердый и скользкий.

— Какого цвета? — спросил Джон.

— Розового. Ты же знаешь, я люблю розовый.

— Розовый? — Джон скривился. — А почему не черный? Я, например, люблю черный. Самый крутой цвет. И вообще, может лучше не ковер, а телевизор?

— Ты хочешь сейчас смотреть телевизор?

— А чем еще тут заниматься? — Джон пожал плечами.

После нескольких попыток, в результате которых на свет вместо телевизора появлялись авангардистские скульптуры, Джону удалось получить сносный экземпляр. Он тут же сделал себе кресло и включил телевизор.

— Вот ты весь в этом, — съязвила Филиппа. — Мы сидим взаперти, а тебя ничего, кроме этого ящика, не волнует.

Тут на экране появилось изображение и — Джон схватился за голову. Программы шли только местные.

— Замечательно! Только египетского телевидения нам и не хватало.

— А чего ты ожидал? Мы же не где-нибудь, а в Египте. Может, заодно арабский выучим.

Джон завопил, в ярости запустил пультом в телевизор и закрыл лицо руками.

— Нам никогда, никогда отсюда не выйти! — вздохнул он.

Глава 21

Скипетр-сехем

Внутри бутылки минуты превращались в часы, часы — в дни, и близнецы развлекались тем, что обставляли и благоустраивали свое стеклянное, пахнущее бренди жилище. Проблема была только в одном: они кардинально расходились в понимании красоты и уюта. Поэтому через неделю они решили разделить все пространство пополам, разгородив его ширмой. И на своей половине каждый сделал все по своему вкусу: Джон — в стиле «хай-тек», в серо-черных тонах, с большим кожаным креслом, которое откидывалось в несколько позиций, с огромным холодильником, игровой приставкой и широкоэкранным телевизором, оснащенным DVD-проигрывателем. Так что ему всегда было что смотреть — при условии, что он видел этот фильм хотя бы раз. Ему решительно не удавалось создать совсем новое, не виданное прежде кино. Жилье Филиппы было, естественно, розовым и пушистым — с большой кроватью, кучей мягких игрушек и радиоприемником, который принимал исключительно местные каналы, но девочке египетская музыка уже почти нравилась. Еще у нее была библиотека с книгами о фараонах и хорошо оборудованная кухня, где она училась готовить. Однажды она решила приготовить торжественный обед и пригласить Джона на свою половину бутылки. Они как раз принялись за еду, когда над их головами послышался уже знакомый звон — кто-то отвинчивал пробку.

Филиппа икнула и начала растворяться.

— Наверно, Иблис все-таки решил нас убить, — шепнул Джон, едва различая сестру среди заполнившего бутылку дыма.

— Ты же велел во всем искать что-то положительное!

— Знаешь, мне уже все равно, главное, чтоб он нас не мучил, а убил побыстрее. А сидеть здесь взаперти больше сил нет.

— Ну, убить, не помучив, это не в его репертуаре. Иблис — прирожденный мучитель, — успела сказать Филиппа и, вскрикнув, вылетела через горлышко наружу, в большой мир.

Когда дым рассеялся, близнецы увидели, что они по-прежнему находятся в библиотеке госпожи Кёр де Лапен. Француженка лежала в шезлонге с закрытыми глазами и громко храпела, но ни Иблиса, ни кобры рядом не было, зато был Нимрод. Он сидел на неудобном стуле с выгнутой спинкой и довольно попыхивал сигарой.

— Что произошло? — спросил его Джон.

— Где Иблис? — спросила Филиппа.

— Иблис? — Нимрод кивнул на древний флакончик для духов, который близнецы принесли в подарок госпоже Кёр де Лапен. — Сидит внутри. Он нам больше не помешает.

— Ты его поймал? — воскликнула девочка. — Как?

— Исключительно с вашей помощью. Без вас бы ни за что не справился. На самом деле я послал вас сюда неспроста, а поручение с телескопом было только предлогом. Еще во время нашего пикника у меня появились подозрения относительно госпожи Кёр де Лапен. И я рассчитывал, что вы тоже что-то заподозрите — за целый-то день, проведенный рядом с ней, — и разоблачите Иблиса. Он вселился в эту бедную женщину с первого дня, едва мы появились в Каире.

— Значит, и слухи, и шкатулка, и наблюдение за ней в телескоп — все вранье?! — возмутился Джон.

— Ты использовал нас как наживку! — воскликнула Филиппа. — Как кроликов для поимки удава!

— Ну-ну, не стоит преувеличивать! Серьезной опасности вас никто не подвергал.

— Он мог нас убить!

— Ни в коем случае! — Нимрод просиял и выпустил новое облачко дыма. — Иблис не глуп и дееспособных здоровых джинн на ветер не пускает. Тем паче таких юных, как вы. Их надо не убивать, а силой или хитростью залучать к себе на службу. Весь этот треп про выгребную яму и угрозы вас съесть — не более чем уловка.

— А откуда ты знаешь, что он говорил? Ты слышал? — изумился Джон..

— Неужели вы думаете, что я отпустил вас сюда одних? Я был рядом — внутри неодушевленного предмета. Или, скажем так почти неодушевленного.

— Ты был здесь? В этой комнате? — спросила Филиппа.

— Разумеется. Сидел вот здесь, на столике. Внутри компьютера. Кстати, в какой-то момент чуть было не прокололся. Помните, как я нечаянно включился?

— Еще бы! Я сразу подумал, что это немного странно, — сказал Джон.

— Вот-вот. Иблис наверняка подумал то же самое. Он ведь дьявольски хитер, в этом ему не откажешь… Так или иначе, я знал, что он непременно отправит вас в бутылку. Именно этого момента я и ждал. Ведь используя джинн-силу против себе подобных, все джинн резко слабеют. А уж если пришлось наложить заклятие на двух джинн, и эти джинн к тому же близнецы… Короче, злодея можно было брать голыми руками. И я сделал свой ход, как только он закрыл вас в бутылке. Уверяю вас, другого способа совладать с таким серьезным противником, как Иблис, просто не было.

— Тогда где ты был все это время? — требовательно спросила Филиппа. — Почему оставил нас в бутылке чуть не на месяц?

— Вам показалось. В режиме реального времени вы там провели… — Нимрод взглянул на часы, — не больше четверти часа.

— Пятнадцать минут? — не поверил Джон. — Всего? Ты уверен?

— Вполне. Я сожалею, что для вас это время тянулось так долго. Помните, я рассказывал, что пространство внутри сосуда сильно отличается от обычного трехмерного пространства? Но я, увы, не успел обучить вас правилам материализации и дематериализации, то есть правилам грамотного вхождения в бутылку. Если вы находитесь в Северном полушарии, делать это надо против часовой стрелки, словно пробку отвинчиваешь, иначе время существенно замедлится. А в Южном полушарии надо действовать наоборот, по часовой стрелке. Принцип тот же, что в водовороте, который образуется при сливе воды в ванне. Очень похоже. Понятное дело, когда влезаешь в бутылку по своей воле, эти правила проще вспомнить, чем когда тебя сажают туда насильно. Но если это удается, можно сэкономить кучу времени. Например, перелет из Лондона в Австралию, который обыкновенно занимает двадцать четыре часа, в бутылке будет длиться всего двадцать четыре минуты. А ошибешься ненароком — получится двадцать четыре недели. Время полностью зависит от пространства. Я, честно говоря, был уверен, что в наше время этому учат в первом классе… Ладно, все сложилось как нельзя лучше. И вы оба были великолепны! Лично я никогда бы не додумался запустить мышь в шевелюру госпожи Кёр де Лапен. Настоящее озарение, Филиппа! Браво! Лихо вывела Иблиса на чистую воду!

Несмотря на все эти похвалы, обида близнецов на дядюшку еще не прошла.

— Простите великодушно, что мне пришлось вас обмануть, — сказал Нимрод. — Но другого выхода у меня не было. С одной стороны, вы бы не согласились пойти в этот дом, если бы решили, что я просто отправляю вас в безопасное место. С другой стороны, знай вы правду о своей роли в этом деле, вы могли бы выдать всю затею. Ну, я заслужил прощение?

— Ладно, прощаем, — сказали дети.

— Мы, наверно, должны теперь выполнить три твоих желания? — предположил Джон. — Согласно «Багдадским законам»?

— В этом нет необходимости. Уложение восемнадцать. Родственные связи. Поскольку мы родственники, мне не нужно за ваше спасение никаких наград.

Нимрод с наслаждением затянулся и выпустил колечко дыма в форме угрожающе поднявшей голову кобры.

— Но как ты понял, что Иблис вселился в госпожу Кёр де Лапен? — спросила Филиппа.

— Естественно, благодаря ленте. Она же в точности той расцветки, что и лента Эхнатона на фреске в гробнице… Впрочем, был и еще один признак.

— Какой?

— Собственно, ты, Филиппа, мне его и подсказала.

— Что подсказала? Когда?

— Помнишь слово, которое выдохнул перед смертью скорпион, стороживший меня в гробнице Эхнатона?

— Скроллинг?

— Да, тебе показалось, что перед тем, как сгореть в огне, он сказал «скроллинг». На самом же деле он сказал другое, но очень-очень похожее слово. Кролик.

— Кролик?! — воскликнул Джон. — Ну конечно! Лапен же по-французски «кролик»!

— Вот-вот, и я о том же, — кивнул Нимрод. — Иблис дьявольски умный, но и страшно ленивый джинн, голову ломать не любит. Я так и думал, что слово, которое он дал Хусейну Хуссауту, чтобы тот посадил меня под замок, станет простым ключом к разгадке всей этой тайны. Но связать слово «скроллинг» с госпожой Кёр де Лапен я смог, только когда понял, что первую букву, «с», надо отбросить. Он же просто со свистом выпускал воздух.

— Ну ладно, Иблис пойман, — прервал его Джон. — А остальные ифритцы? Палис-пятколиз, например?

— Они теперь остались без вождя и не осмелятся нас тронуть. Ифритцы ведь по натуре большие трусы. — Нимрод покачался на пятках, затянулся и выпустил целый столб дыма, который, дойдя до потолка, разделился на грозди и рассыпался фейерверком. — Это салют победы! Вы даже не представляете, как важна наша сегодняшняя победа! Пусть мы пока не нашли пропавших джинн Эхнатона, но вторая по важности задача решена! Мы не дали найти этих джинн нашим соперникам, клану Ифрит.

— Кстати, — сказала Филиппа. — У меня тут на досуге появилась мысль, где можно поискать этих джинн. Пропавших джинн Эхнатона.

Нимрод удивленно замер. Пепел с кончика его сигары упал на пол.

— Где же?

Филиппа присела на корточки возле его неудобного стула и подобрала с пола книгу об Эхнатоне, которую читала госпожа Кёр де Лапен. Вынув вырванную из журнала или каталога страницу, которая служила здесь закладкой, девочка протянула ее Нимроду.

Джон с дядюшкой уставились на четыре цветных фотографии, каждая из которых изображала в разных ракурсах один и тот же предмет: что-то вроде трости или посоха около шестидесяти сантиметров длиной, с массивным ромбовидным набалдашником длиной сантиметров семнадцать-восемнадцать и толщиной до десяти.

— Это скипетр египетских царей, так называемый сехем. Фараоны и их ближайшие вельможи имели право носить такие скипетры как символ власти. Когда высокопоставленного покойника клали в гробницу и снабжали множеством необходимых вещей для жизни в загробном мире, над ними обязательно взмахивали сехемом, чтобы власть умершего над этими предметами не иссякала. — Филиппа пожала плечами. — Я за последние дни… за последние пятнадцать минут такого поначиталась!

Нимрод ласково улыбнулся племяннице:

— Умница. Но я все равно не понимаю, как этот скипетр поможет нам отыскать пропавших джинн.

— В этой книге есть еще одно изображение сехема. Кто-то обвел его в кружок. Предположим… я не утверждаю наверняка… но предположим, это сделал Иблис. Или госпожа Кёр де Лапен под его руководством. Это означает, что Иблис проявляет к этим скипетрам особенный интерес.

— Продолжай, — сказал Нимрод.

— Значит, во-первых, эта книга. Во-вторых, в репортаже об ограблении Египетского музея говорилось, что взломщики пытались вскрыть несколько царских скипетров.

— Да, помню, — задумчиво сказал Нимрод. — Но они вскрывали все подряд — кувшины, канопы, любые емкости.

— А может, это был отвлекающий маневр? Специально, чтобы об этом написали в газетах и мы сбились со следа? А охотились они именно за скипетрами?

— Ну ладно, допустим. А зачем им понадобилось вскрывать скипетры?

— Когда мы были в гробнице Эхнатона, — сказала Филиппа, — на этой настенной картине, на фреске, фараон поднял царский скипетр и простер его над головами семидесяти джинн. Помнишь, из верхней, утолщенной части скипетра словно шли солнечные лучи и падали на каждого из тех, что склонились перед фараоном?

— Конечно помню.

— Вот теперь мы добрались до моего третьего доказательства. Оно связано со словами Иблиса. Когда он собирался отравить нас в бутылку из-под бренди, он сказал, что нам повезло. Мол, просторное жилище, не то что его шариковая ручка или полость для яда внутри его трости. Это и навело меня на мысль. Вдруг в широкой части скипетра тоже есть полость? И разве фараону не захочется упрятать в это замечательное место тех семьдесят джинн, благодаря которым он обрел такое могущество? Не в какую-то банку или бутылку, а прямо в скипетр, в символ этого могущества? Я успела побывать только в бутылке из-под бренди и скажу, что там семьдесят джинн поместятся без труда. Значит, с таким же успехом они поместятся и внутри набалдашника, на котором написаны все эти иероглифы.

— Вообще-то скипетр-сехем связан с культом Осириса. Осириса даже иногда называли Великим Сехемом. Само слово «сехем» означает «могущество» или «силу». Но ты права, Фил. Спрятать источник своей власти в символ своей власти — это красивая идея. — Нимрод снова принялся рассматривать фотографии скипетра. — И если твое предположение верно и верхушка действительно полая, они там вполне поместятся. Там даже бутылка поместится, а в ней — джинн. Да, клянусь лампой, это замечательная идея!

— Но как все-таки Эхнатон получил такую власть над таким множеством джинн? — спросила Филиппа. — Ведь мы этого до сих пор не знаем.

— Я думаю, знаем, — сказал Джон. — Мы все видели, как Иблис управлял госпожой Кёр де Лапен, верно? Так вот, могу поклясться, что четыре тысячи лет назад ифритцы точно так же властвовали над самим Эхнатоном. Один из них принял вид змеи и обвил голову Эхнатона.

— Пожалуй, что так… Неплохая идея, Джон, совсем неплохая. — Нимрод прошел к столику и взялся за телефон.

— Куда ты звонишь? — спросил Джон.

— В полицию. Хочу задать им пару вопросов относительно взлома в Египетском музее.

Несколько минут он беседовал по-арабски, а положив трубку, возбужденно сказал:

— Ни один скипетр не был сломан пополам, как палка. Зато картуш, то есть верхнюю утолщенную часть с письменами, пытались вскрыть в каждом скипетре, словно проверяли, есть ли там что-нибудь внутри.

Нимрод поспешно направился к двери.

— Ты куда? — спросила Филиппа.

— Домой. Надо рассказать обо всем господину Ракшасу. Причем немедленно.

— А ее можно так оставить? — Филиппа указала на все еще спавшую госпожу Кёр де Лапен. — С ней все будет в порядке?

— Она еще немного поспит и очнется как ни в чем не бывало, — заверил племянницу Нимрод. — Ни о чем даже не вспомнит. А вспомнит — тоже не страшно. Она ведь француженка. Проснется, что-то смутно припомнит и решит, что просто выпила за завтраком слишком много вина.

Когда они вернулись домой, Джалобин принес в гостиную лампу с господином Ракшасом и принялся энергично ее тереть, чтобы вызволить старика из заточения. Терпеливо выслушав рассказ Нимрода, господин Ракшас согласно кивнул.

— Да, более правдоподобного объяснения не найти. За такую прозорливость вашу племянницу следует наградить.

— По-моему, это огромный шаг вперед! — ликовал Нимрод. — Мы теперь точно знаем, что именно надо искать, хотя пока не знаем где.

— Да уж… Скипетры египетских фараонов хранятся в музеях всего мира, — вздохнул господин Ракшас и кивнул близнецам. — В нью-йоркском Метрополитен-музее наверняка есть хотя бы один. Но… Но скипетров эпохи Восемнадцатой династии за пределами Египта не так много. Мне доподлинно известен только один. Он хранится в Британском музее, в Лондоне.

— Подумать только, — вздохнул Нимрод. — Я гоняюсь за этими джинн уже тридцать лет, а окажется, что они все это время были у меня под носом!

— Так мы, выходит, возвращаемся в Лондон? — спросил Джон.

— Боюсь, что так, — ответил Нимрод. — Мистер Джалобин, позвоните-ка в «Британские авиалинии» и закажите нам всем билеты на ближайший рейс.

— Слава тебе господи! — Джалобин чуть не бегом бросился к двери. — Слава тебе господи! А то я бы скоро сдох от этой жары.

— Досадно, что так получилось, дети, — продолжал Нимрод, не обращая внимания на дворецкого. — Вы только вошли во вкус и начали пользоваться своей джинн-силой. Вдали от зноя пустыни ее может поубавиться.

— Что ж поделаешь. — Джон пожал плечами.

— Наше общее дело куда важнее, — согласилась Филиппа.

— В Египет-то мы всегда сможем съездить, — добавил Джон. — Верно?

— Разумеется, — сказал Нимрод. — На любые школьные каникулы.

— Знаешь, а ты был прав насчет Каира, — сказал ему Джон. — Я даже не думал, что мне тут так понравится. Он, конечно, и грязный, и вонючий, и народу — не протолкнешься, но это самое лучшее место в мире.

— Разве я это говорил? — удивился Нимрод. — Город-то, конечно, красивый, но погоди… Ведь тебе еще предстоит побывать в Александрии. И в Иерусалиме. И в Дели. И в Стамбуле. И в самой пустыне Сахара. Кстати, не забудем и о Берлине, где, как вы знаете, живет Синий джинн Вавилонский. Но на сегодняшний день наша главная цель — Лондон. Британский музей. То, что нам удастся там обнаружить, будет иметь последствия не только для мира джинн, но и для всего мундусянского мира тоже.

Глава 22

Зал 65

Лондонцы, как водится, не получали от лета особого удовольствия. Погода стояла либо слишком жаркая, либо слишком холодная; либо чересчур дождливая, либо, наоборот, засушливая. Короче, каким бы ни выдался день, кто-нибудь непременно был им недоволен. Пожалуй, единственным жителем Лондона, который совсем не жаловался на погоду, был мистер Джалобин.

— Именно такой климат мне больше всего по душе, — говорил он, когда они миновали Кенсингтонский сад и подъезжали к дому. — В году не наберется и двух одинаковых дней. Вот сегодня, например, жарко, для Лондона даже слишком жарко. Значит, завтра, скорее всего, будет дождливо, а послезавтра — ветрено. Если не верите, посмотрите крикетный матч, который длится дня четыре. За это время погода сменится несчетное число раз.

Джон, искренне считавший, что крикетный матч не то что четыре дня — четыре минуты нельзя выдержать, сказал, что на матч не пойдет и готов поверить Джалобину на слово.

Наутро, ровно к открытию, то есть к десяти часам, Нимрод привез племянников в Блумсбери, к громадному зданию Британского музея, которое сам Нимрод предпочитал называть БМ.

БМ — солидная постройка, чем-то отдаленно напоминающая большой греческий храм, такой, например, как Парфенон в афинском Акрополе, посвященный богине Афине. Однако, взойдя по парадной лестнице со стороны улицы Грейт-Рассел, Нимрод с близнецами обнаружили высыпавших из автобуса туристов, которые поклонялись не Афине, а исключительно Гермесу, греческому богу путешествий, торговли и абсурдно дорогих дорожных сумок.

Нимрод провел детей напрямик — через вестибюль в крытый внутренний дворик, носящий название Большой двор, мимо стоящего в его центре огромного и круглого Старого читального зала, в западное крыло здания, в так называемые Египетские галереи, где хранятся все жемчужины замечательной египетской коллекции БМ. Они прошли по галереям в северном направлении, мимо всех крупных экспонатов, потом поднялись вверх по лестнице, в залы под номерами с шестидесятого по шестьдесят шестой. И здесь, под стеклом витрины, среди мумифицированных останков древнеегипетских царей, многим из которых было чуть ли не пять тысяч лет, и множества предметов, которые принято было хоронить вместе с хозяевами, Нимрод вроде было нашел то, что искал. Однако, надев очки, чтобы попристальнее рассмотреть скипетр, лежавший на маленьком гранитном постаменте, Нимрод нахмурился и разочарованно покачал головой.

— Ах какая досада! Тут сказано: царский скипетр Семнадцатой династии. Слишком рано для Эхнатона. Как же мог господин Ракшас так ошибся!

Филиппа внимательно посмотрела на экспонат и пожала плечами:

— Сотрудники БМ не могут знать все на свете. Может, это они ошиблись?

Нимрод скептически крякнул. В такую вероятность он не очень-то верил.

— Хотя, должна признаться, — продолжала Филиппа, — этот скипетр выглядит вполне обыкновенно. Не похоже, что внутри него сидят семьдесят джинн.

— Это верно, — вздохнул Нимрод.

— А ты не можешь как-нибудь определить, тот это скипетр или нет? — спросила Филиппа. — Ну, если там находятся семьдесят джинн, они, наверно, испускают какие-нибудь волны, вибрации. Почувствуешь?

— Я же не ивовый прут. А джинн — не металл и не вода. Кстати, если бы от них исходили, как ты говоришь, вибрации, за эти несколько десятилетий либо я, либо какой-то другой джинн уж наверно бы их уловил.

— Это точно, — вздохнула Филиппа.

Тем временем Джон, вжавшись носом в стекло, рассматривал скипетр. Он был уже готов согласиться с родственниками, как вдруг заметил что-то странное.

— Погодите-ка, — сказал он. — Разве вы ничего не видите?

Он отошел на несколько шагов и посмотрел на стекло под другим углом.

— Смотрите! В витрине трещина! Крохотная, с волос толщиной, но явно — трещина!

Пока Нимрод и Филиппа искали точку, с которой было легче увидеть трещину, Джон добавил:

— А форма у этой трещины знаете какая? Как на стене у меня дома!

— Глаз-алмаз, Джон! — похвалил дядюшка. — Ты молодчина! А мне пора сменить очки. Эти уже никуда не годятся.

— Ну, вижу трещину… — задумчиво сказала Филиппа. — Но что она означает?

— Послание, разумеется, — ответил Нимрод. — И по-моему, на этот раз я знаю, от кого.

— От кого же? — спросила Филиппа.

— Ясно, от кого, — фыркнул Джон. — От пропавших джинн Эхнатона.

— Джон! — выдохнул Нимрод. — Ты прав! Вот она, разгадка! Это — послание тем, кто ищет скипетр. И оно означает, что именно этот скипетр нам и нужен.

Несколько мгновений они просто стояли молча и смотрели на свою находку.

— Он золотой? — спросила Филиппа. — На золото не похоже.

— Будь он сделан из золота, его и поднять бы никто не смог. А скипетр должен быть удобен в обращении. Поэтому их делают из дерева и покрывают золотой фольгой.

— Мы его прямо сейчас выкрадем? — спросил Джон.

— Боже упаси! — ответил Нимрод. — Сейчас мы… ээ… проводим рекогносцировку. Высматриваем, вынюхиваем. Изучаем место предстоящего ограбления. Короче, выясняем все детали, чтобы потом продумать план, позволяющий завладеть скипетром.

— А может, просто сделать так, чтобы стекло исчезло, да и забрать? К тому же в стекле уже есть трещина, так что это нетрудно…

Нимрод многозначительно посмотрел на Джона, а потом на камеру наблюдения, установленную под потолком в углу зала.

— Она пусть тоже исчезнет, — сказал Джон.

— Мой дорогой племянник! Разве я не просил тебя беречь джинн-силу и не тратить ее попусту? Разве не предостерегал, не рассказывал, какую цену придется заплатить за такую расточительность? Где бы мы ни были, что бы ни делали, мы всегда предпочитаем поступать, как мундусяне. К тому же в данной ситуации использование джинн-силы может оказаться даже опасным.

— Опасным? Почему?

— Раз пропавшие джинн Эхнатона действительно находятся внутри скипетра, любое использование джинн-силы в непосредственной близости может причинить вред им… или нам. Посему предлагаю проникнуть в БМ с помощью джинн-силы, но дальше действовать старым проверенным способом, под кодовым названием КВ. — Он улыбнулся и пояснил: — Кража со взломом.

— Но как мы это сделаем? — спросила Филиппа.

Нимрод побарабанил пальцами по стеклу, проверяя его на прочность.

— Нужна паяльная лампа. Это ведь на самом деле не стекло, а пластик. Биться не бьется, зато плавится как масло.

— Здорово, — сказала Филиппа. — А можно мы наденем на голову черные чулки? Или свитера с высоким воротом? Как в кино про налетчиков?

Нимрод поморщился:

— Мы же не налетчики.

— Тем не менее мы планируем попасть сюда незаконным путем, — возразил ему Джон.

Нимрод покосился на группу туристов, которые, громко хихикая, поочередно фотографировались с мумией, и демонстративно отвернулся от витрины со скипетром.

— Повтори погромче, — прошипел он Джону. — А то, боюсь, тебя не все слышали.

Потом он принялся тщательно оглядывать зал 65, точно что-то искал. Джон проследил за его взглядом.

— Что ты ищешь? — поинтересовался мальчик.

— Ищу, где спрятаться, когда мы вернемся сюда вечером.

— А как же камера наблюдения? Ведь увидят.

— Не увидят. Мы будем находиться внутри некоего контейнера.

Джон понимающе кивнул, увидев, как один из туристов достал из рюкзачка бутылку кока-колы и начал пить.

— Точно, мы же можем спрятаться где угодно, хоть в бутылке от кока-колы.

— Вот-вот, — подтвердил Нимрод. — Главное, не привлекать внимания.

Джон прошел в противоположный конец зала и наклонился — вроде как на мумию посмотреть. На самом же деле взгляд его был устремлен на зазор между дном витрины и ковровым покрытием на полу.

— Мистер Джалобин может незаметно оставить такую бутылочку под одной из витрин с мумиями. А мы будем сидеть внутри, — сказал он.

— Пожалуй, это вариант, — задумчиво сказал Нимрод Он провел указательным пальцем по краю витрины и проверил, много ли пыли осталось на пальце. — Судя по накопившейся грязи, я рискну предположить, что убирают тут далеко не каждый день.

Нимрод поскреб подбородок, размышляя над планом Джона.

— Да, так и сделаем. БМ закрывается в пять. Мы вернемся сюда в бутылке, незадолго до закрытия. Мистер Джалобин поставит бутылку под витрину с этим покойничком, а когда стемнеет, мы материализуемся и примемся за работу.

Пока дядя рассуждал, Джон читал текст на витрине с мумией:

— «Неизвестный. Высокопоставленный египтянин Девятнадцатой династии». — Джон покачал головой. — Жуткая судьба. Оказаться после смерти под стеклом в музее. Не хотел бы я быть выставлен на всеобщее обозрение. У этого бедняги даже имени нет. И у соседа его тоже. Вот невезуха.

— По-моему, просто ужас, — сказала Филиппа. — Были живые люди. С именами, друзьями, родителями, детьми… Такие, как мы. Ну не точно как мы, но люди же! По какому праву их тут выставили? Надо принять закон и все это запретить.

— Думаю, скоро примут, если еще не приняли, — заметил Нимрод. — В Британии на все есть закон, не запретили только невежд и идиотов. Правда, сейчас меня больше интересуют пропавшие джинн Эхнатона, а не юридические права этого мешка с костями. Думаю, что через пять тысяч лет после смерти ему уже все равно, где он находится. Я, например, предпочел бы, чтоб меня выбросили в море, на съедение рыбам. Считаю, это только справедливо, учитывая, сколько рыбы съел я сам в этой жизни… Кстати, не пора ли нам поесть? Время-то обеденное.

В ресторане «Плющ», где Нимрода хорошо знали, им подали корнуоллского краба и дуврского палтуса. Потом в скобяном магазинчике на Семи Углах они купили паяльную лампу, и Нимрод испробовал ее на пластиковом стекле собственной оранжереи. Не считая премерзкого запаха плавящейся пластмассы, эксперимент прошел удачно. На отверстие размером с большую тарелку ушло минут пятнадцать.

— Будем надеяться, что у охранников не очень развито обоняние, — сказала Филиппа. — Жуть как воняет.

Примерно в три часа дня Джон выпил кока-колы, и Джалобин дочиста вымыл бутылку. Близнецы нарядились, как подобает случаю, то есть ограблению, а именно: надели свитера с высоким воротом, намазали лица сажей и прихватили рюкзаки. Единственная уступка, на которую, «идя на дело», согласился Нимрод, состояла в том, что он надел не красный, а темный костюм и черную шляпу с полями. После чего он произнес свое слово-фокус и вместе с племянниками очутился в пустой бутылке.

— Вот, примите-ка, — сказал он, вручая близнецам по угольной таблетке. — Возможно, нам придется провести здесь несколько часов. — Он улыбнулся. — Время, как известно, относительно.

— Если мне что-то не нравится в жизни джинн, — начала Филиппа, — так это сидение в бутылке.

— Привыкнешь, — сказал Нимрод. — Ты в последнее время не летала в самолете эконом-классом? А в лондонскую подземку не заглядывала? По мне, так в бутылке из-под колы намного уютнее. Сейчас мы тут все обустроим. Сидеть же на чем-то надо.

По воле Нимрода перед ними тут же появились три огромных кожаных кресла с откидывающимися спинками и привязными ремнями.

— Мне очень нравится этот дизайн, — сказал он. — Именно такие кресла установлены в салонах первого класса на «Британских авиалиниях». Весьма полезны во время путешествий. — Почувствовав, что бутылка тронулась с места, он добавил: — Кстати, неплохо бы вам пристегнуться. Мой опыт подсказывает, что Джалобин может изрядно покувыркать нас в дороге. Сам-то он никогда в бутылке не сидел, поэтому понять, каково приходится джинн, ему не дано.

Тут Джон и Филиппа разом вскрикнули, потому что бутылка вдруг начала раскачиваться, как колокол. Нимрод усмехнулся:

— Это он идет к машине. Однорукие люди всегда размахивают рукой при ходьбе.

— Слушай, надо как-нибудь посадить его в бутылку. Пускай испробует это на своей шкуре, — предложил Джон. — Может, впредь будет обращаться с нами поаккуратнее.

— Исключено, — сказал Нимрод. — Мундусяне совершенно не приспособлены для таких экспериментов. Не знаю, замечали вы или нет, но джинн находясь в бутылке или лампе, практически не дышат. В дематериализованном состоянии мы можем обходиться без воздуха сколько угодно. Помните? Временная приостановка жизненных функций. Мундусяне же быстро погибают, причем не столько от нехватки воздуха, сколько от невозможности его выдохнуть. То есть их убивает не недостаток кислорода, а избыток углекислого газа. Поэтому даже не пытайтесь посадить мундусянина в бутылку. Лучше, если кто-то уж очень вам докучает, превратить его в животное. Пусть себе дышит на здоровье.

— Да, кстати, — опомнилась Филиппа, — а где бутылка с Иблисом?

— Дома, в Каире. У меня в морозильнике. Холод нужен для его же блага. Ведь мы, джинн, немного похожи на ящериц: на холоде постепенно цепенеем.

— Он в морозильнике? Но это так жестоко! — воскликнула Филиппа.

— Ты, случаем, не забыла? — удивился Джон. — Он собирался сделать с нами то же самое. Или еще похуже.

— Твой брат прав, Филиппа, — сказал Нимрод. — Иблис — порядочная скотина и твоей жалости не заслуживает. А держать его полузамороженным стоит — на случай, если кто-то случайно откроет бутылку. Иблис будет сонный, безразличный и не начнет в ту же минуту крушить все подряд. Ифритцы ведь народ гневливый, вспыльчивый, им и поводов особых не надо. Вы, например, слышали о большом пожаре в Сан-Франциско в тысяча девятьсот шестом году, который возник из-за землетрясения? Так вот, землетрясение учинил Иблис. Но и этот джинн ничтожен по сравнению с его собственным отцом, Иблисом-старшим. В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году он уничтожил целый остров-вулкан неподалеку от Индонезии, Кракатау. Вулкан даже не извергнулся, а взорвался, и взрыв оказался настолько сильным, что толчки ощущались за три тысячи километров, пепел оседал на Сингапуре, в пятистах километрах к северу от Кракатау, а огромная, высотой с десятиэтажный дом, волна-цунами разбежалась по океану во все стороны, сметая все на своем пути. Погибли по меньшей мере тридцать шесть тысяч человек. — Нимрод покачал головой. — Нет, оказаться рядом с ифритцем, который вырвался из бутылки после длительного заточения, — удовольствие ниже среднего.

Через двадцать минут Джалобин запарковался на Монтегю и с бутылкой кока-колы в кармане вошел в Британский музей через менее парадный задний вход. Посещение БМ давалось ему тяжело даже в более спокойные моменты жизни, поскольку, стоило ему переступить порог, на него сразу накатывали тяжелые воспоминания — ведь именно здесь, на месте своей прежней работы, он десять лет назад и потерял руку. Вспоминался каждый миг: как метались по читальному залу ревущие тигры и как, перепрыгнув стойку, они набросились на работников библиотеки.

Библиотеку с тех пор перенесли в другое помещение — на Сент-Панкрасс, в жуткое кирпичное здание вроде склада, обладавшее, по мнению Нимрода, незабываемым обаянием общественного туалета. Впрочем, читальный зал остался на прежнем месте, такой, каким его помнил Джалобин, только без хищников. Но стоило ему пройти мимо, как их жуткий рев снова раздался в его ушах, и под это сопровождение он и поднялся по лестнице в зал номер шестьдесят пять.

Оказавшись среди витрин с мумиями, Джалобин сперва побродил по залу, как обыкновенный турист, а потом, притворившись, будто поправляет застежку на обуви, поставил бутылку под витрину с неизвестной мумией эпохи Девятнадцатой династии и три раза тихонько стукнул по надписи «Кока-кола».

Обитателям бутылки показалось, что над ухом ударили в гонг. Они, не сговариваясь, посмотрели на часы. Так, без четверти пять. До темноты еще далеко.

— Вы на месте, все идет по плану, — сказал Джалобин — Я ухожу.

— Спасибо, Джалобин, — отозвался Нимрод. — До завтра.

Перед уходом дворецкий все-таки бросил взгляд на сехем и решил, что этот атрибут власти похож вовсе не на скипетр, а на весло. Внутри же, по его мнению, не то что семьдесят джинн — семьдесят муравьев вряд ли могли бы уместиться.

— Что ж, — сказал Нимрод. — Пять часов. Пора и почаевничать.

В тот же миг посредине, меж кресел, появился накрытый к чаю столик: белая крахмальная дамастовая скатерть, на ней блюдо с бутербродами, ячменными лепешками, пирожными, а еще джем, разные виды чая и даже кока-кола для близнецов.

— Я вообще-то не голоден, — признался Джон.

— Чай — это не еда, — безапелляционно заявил Нимрод. — Просто у британцев испокон веков такая традиция, ритуал. Почти такой же важный, как чайная церемония в Японии. Правда, есть одно кардинальное отличие. Японцы считают, что каждая встреча за чаем уникальна, что ни одно чаепитие в точности не повторяет предыдущее. За это присутствующие и ценят каждый миг этой церемонии. В Англии же основной смысл именно в том, что все детали чаепития неизменны, что происходят они в одно и то же время, снова и снова, и что так будет всегда. Это символ устойчивости великой цивилизации.

— Мне тоже совсем не хочется есть, — сказала Филиппа, не отрываясь от «Нового Оксфордского сборника английской поэзии», который дал ей Джалобин.

Нимрод фыркнул, всем своим видом показывая, как оскорблен пренебрежением близнецов к вековым английским традициям.

— Что ж, — буркнул он. — Мне больше достанется. — И навалил себе на тарелку бутербродов с огурцом.

— Не понимаю, как ты можешь сейчас есть, — сказала Филиппа.

— Очень просто, — ответил Нимрод. — Беру еду в рот и жую, пока не почувствую, что готов глотать. — Он оглядел зеленоватые стены бутылки. — Конечно, в этой бутылке не тот комфорт, к которому я привык, путешествуя в сосуде из венецианского стекла. Там у меня все обустроено на все случаи жизни. Зал для спортивных занятий, маленький кинотеатр, кухня, разумеется, и роскошная кровать. Я называю этот сосуд Палаццо Бутылло. Смешно, правда? Ладно, напомните дома, покажу вам эту бутылку-дворец.

Джон открыл бутылку кока-колы и залпом выпил, а потом вдруг подумал: до чего же странно пить колу в бутылке из-под колы. Наверно, такого раньше ни с кем на свете не случалось.

— Все-таки не представляю, как ты можешь оставаться таким спокойным, — не унималась Филиппа. — Мы собираемся ограбить Британский музей, а ты рассказываешь про чайные церемонии. Неужели тебе ни чуточки не страшно?

— Дорогая, по-моему, ты преувеличиваешь, — сказал Нимрод. — Мы же не преступники.

— А я чувствую себя преступницей, — заявила Филиппа.

— Да ты сама себя в этом убедила, потому что оделась точно преступница. — Нимрод налил себе еще чая. — Ишь, выдумали! Лица черные, свитера как чулок, перчатки кожаные, обувь бесшумная. Да если б я так оделся, сам бы вызвал полицию и сказал: «Забирайте меня». Вы оба, видно, жаждете попасть за решетку. — Он достал из кармана коробочку с угольными таблетками. — Держите-ка еще по одной.

Время шло быстро. Они и оглянуться не успели, как на часах было уже девять, и Нимрод не преминул напомнить им о преимуществах «ввинчивания» в бутылку против часовой стрелки в Северном полушарии. Решили, что пора выбираться из бутылки в зал номер шестьдесят пять.

— Думаю, уборщики если и приходили, то уже ушли, — сказал Нимрод. — В БМ давно уже не те порядки, что были раньше.

— А как же камера видеонаблюдения? — спохватился Джон, когда они оказались в зале.

Сунув руку в карман, Нимрод извлек оттуда маленький, не больше компьютерной мыши, приборчик.

— Мое изобретение. Называется «фильтр для идиотов». Он мешает передавать теле- и радиосигналы. В поездах я им пользуюсь, чтобы заткнуть болтунов, которые не переставая лопочут по сотовым телефонам. Честно говоря, я это придумал, чтобы не поступить с ними гораздо хуже — сперва мне вообще хотелось лишить их дара речи на пару часов. Но оказалось, что прибору можно найти самое разнообразное применение, поскольку он перехватывает практически любой сигнал, даже кабельное телевидение. — Нимрод кивнул на западную часть зала. — Филиппа, ты встанешь у той двери, на случай, если кто-нибудь захочет проверить, что стряслось с камерой. — Хотя красть в этом зале, в сущности, нечего. Трупы пятитысячелетней свежести почему-то не пользуются большим спросом.

— Не говори о них, пожалуйста, — взмолилась Филиппа. — Меня и так жуть берет.

— Джон, помоги-ка мне распаковать снаряжение.

Выложили все прямо в проходе, возле витрины со скипетрами. В центре галереи была еще одна витрина — с саркофагами, а сбоку третья — с дюжиной мумий. В основном — звериные, но и несколько человеческих: скукоженные тельца в серых бинтах были сложены штабелем, будто сигары в сигарном ящичке с увлажнителем из кабинета Нимрода. Ночью Египетские галереи выглядели мрачновато, много страшнее, чем днем. Тени от предметов шевелились, перемещались, на витринах прыгали странные блики, так что Джону с Филиппой приходилось по нескольку раз всматриваться в экспонаты под стеклом, чтобы убедиться, что они не стронулись с места. Дело было, конечно, не только в отсутствии освещения и оптических обманах. Больше всего близнецов пугало предстоящее надругательство над древней святыней.

Филиппа обхватила руками плечи.

— Прямо мурашки бегут, до чего тут страшно.

— Нда, атмосфера своеобразная, — согласился Нимрод, доставая зажигалку. — Знаете, в одном из этих саркофагов, кажется в золотом, когда-то хранилась мумия, которую потом погрузили на «Титаник». И на ней, разумеется, лежало проклятие.

— На «Титанике» везли мумию? — удивился Джон. — Вот не знал.

— Везли-везли, — сказал Нимрод, принимая из рук племянника паяльную лампу. — Мумия принцессы Амен-Ра. Корабль затонул, погибли чуть не полторы тысячи человек, и тогда, в девятьсот двенадцатом году, очень многие винили в происшедшем именно мумию. Кстати, это звучало вполне логично, учитывая, сколько людей задолго до крушения «Титаника» погибли странным образом из-за знакомства с этой самой принцессой. Рассказывают, что, когда мумию еще не купил американский коллекционер и она лежала здесь, в саркофаге, служители музея и охранники даже боялись заходить в этот зал. Они утверждали, что из саркофага явственно слышатся постукивания и всхлипы. — Нимрод скептически усмехнулся. — Все это, конечно, байки. А нам вообще незачем беспокоиться об Амен-Ра, поскольку ее мумия покоится на дне океана вместе с остальными пассажирами «Титаника», которые не успели спастись. Так что она нас не потревожит.

— Спасибо, успокоил, — сказала Филиппа.