– Я так и думала. Еще один приятный факт о «Зомби Киллере»: он дешевый, и его можно оставить вам в подарок без сожаления, – она застегнула поясную сумку и дерзко подтянула свои перчатки. – Не будет прощальных слов? В таком случае: хорошего дня.

Сказав это, она развернулась на каблуках и вышла из квартиры, оставив входную дверь распахнутой настежь.

26

Диоген Пендергаст проводил свое ожидание в небольшой комнате, сидя на маленьком кресле с прямой спинкой перед ступенями, ведущими в подвал особняка 891 по Риверсайд-Драйв. Дверь, за которой начиналась лестница, была открыта. Он установил свечу в настенный подсвечник, и она бросала мерцающий, дружелюбный свет на старую каменную кладку. По крайней мере, Диоген надеялся, что он выглядел дружелюбно, хотя он очень мало знал о подобных вещах.

Он постарался не ставить кресло прямо перед дверью, потому что не хотел казаться Цербером – угрожающей фигурой, охраняющей вход в преисподнюю. Он всячески старался обустроить все так, чтобы его окружение казалось дружественным и безобидным, насколько это вообще было возможно. Одет он был весьма просто: в черные шерстяные брюки и черно-серый твидовый пиджак… или эти вещи ему только казались простыми? Ему не нравился твид – грубая ткань, вызывающая зуд – но в ней он словно бы больше излучал искренность, доброжелательность и приветливость. По крайней мере, он, опять же, надеялся на это.

«Эти осколки я удерживаю напротив своих руин»[105]…

Усилием воли он затолкал этот голос – голос прежнего Диогена, который время от времени неожиданно всплывал в его мыслях, как метан в смоляной яме – обратно туда, откуда он пришел. Все это в прошлом. Он стал другим человеком, он изменился!.. И все же Старый Голос продолжал возвращаться к нему в моменты крайнего волнения, как сейчас… или когда по какой-то причине его кровь начинала бурлить…

Он попытался сосредоточиться на твиде.

Диоген слишком долго гордился своей изысканностью и отсутствием духовных привязанностей, как и тем, что презирал чужое мнение. Ему доводилось лишь несколько раз на короткое время представить себе, как видят его окружающие – то было необходимостью во время изучения социальной инженерии[106]. Когда-то давно, идя на поводу у скуки или раздражения, он обманывал, унижал или разыгрывал других ради своего личного развлечения. Ему было трудно показать Констанс чувства уязвимости и привязанности, которые он искренне к ней испытывал. Он был похож на человека, который соблюдал обет молчания половину своей жизни, и вдруг попытался заставить свой голос петь.

Диоген поудобнее устроился в кресле. Ему пришлось вытащить его из кладовки одного из подвальных хранилищ. Старые шелково-бархатные подушки оказались покрыты плотным слоем пыли. Когда скрип кресла стих, Диоген снова прислушался, его чувства были готовы распознать самый слабый звук, минимальное изменение давления воздуха, что означало бы ее приближение к лестнице, ведущей в подвал.

Он взглянул на часы: четверть одиннадцатого утра. Он попрощался с Констанс за несколько минут до полуночи. И с тех пор он сидел здесь и ждал ее появления… и ее ответа.

Масштабы планирования, затраты денег и времени, необходимые для успешного проведения вчерашней встречи – встречи, на которой он мог обнажить свою душу, не опасаясь быть прерванным – были огромными. Но все это стоило того – если она ответит «да».

В другой раз, в другой жизни, он мог бы найти забаву в том, как хорошо он это все это провернул. Например, манипуляция Проктором прошла идеально: вплоть до аэродрома Гандера, где он срежиссировал события так, чтобы преданный телохранитель приземлился как раз вовремя и увидел, как Диоген затаскивает «Констанс» – замаскированную Флавию – в ожидающий их самолет. Проктор, разумеется, сразу же отправился за ними в погоню, в Ирландию… в то время как сам режиссер немедленно вышел из бомбардира, сел на другой самолет и отправился в Нью-Йорк. Он вернулся в город за семь часов, всего лишь через шесть часов после того, как он оставил «Навигатор». Отправка этого бдительного, умного человека по ложному следу на край земли прошла без сучка и задоринки.

Изотермический гроб также стал вдохновляющей находкой. Проктор не мог понять, что это значит – не то, чтобы он в действительности что-то значил – но этот предмет, наверняка, заставил его воображение работать… и вдохновил на принятие самых крайних мер.

Диоген напомнил себе, что неприлично гордиться тем, что для Проктора, должно быть, стало самым унизительным опытом в жизни. Заставив волну удовольствия и самодовольства чуть схлынуть, он вознаградил себя лишь осознанием того, что опасного препятствия на пути в виде Проктора более не было, и при этом – что немаловажно – Проктор оставался жив, пусть и находился в незавидном положении. Диоген знал, что Констанс никогда бы не простила его, примени он более радикальные меры.

Дальше по коридору, недалеко от того места, где он сидел, располагалась комната, ранее служившая Еноху Ленгу операционной. Со своей точки обзора Диоген запросто мог разглядеть угол операционного стола, изготовленного из раннего сплава мартенситной нержавеющей стали[107]. Его поверхность все еще была отполирована до зеркального блеска, и Диоген видел там свое отражение. Воистину, он обладал прекрасными чертами. Даже шрам добавлял его выточенному лицу и двухцветным глазам толику определенной зрелищности, которая могла повергнуть в трепет. По крайней мере, он надеялся, что именно такой будет реакция Констанс.

«Ты упомянул о чувствах, которые я испытываю к Алоизию. С чего бы мне в этом случае интересоваться его младшим братом – особенно после того, какую ненависть ты сумел пробудить во мне?»

…Почему же эти слова, брошенные ею в гневе прошлой ночью, вернулись только сейчас, чтобы терзать его? Так или иначе, Диоген умел стоически переносить мучения и изводил себя не меньше, чем других. Самоистязание – это умение, которому его научил Алоизий. Алоизий, который – хотя и не был умнее – был старше настолько, чтобы всегда на шаг опережать брата: на одну решенную математическую задачу, на один прочтенный роман, на один дюйм роста, на силу одного удара. С его осуждающим ханжеством и снисходительностью, это был Алоизий, который придавался своим интересам и забавам, потакая своим потаенным – извращенным и пагубным – желаниям. Именно Алоизий был тем, кто спровоцировал Событие, положившее конец надеждам брата на нормальную жизнь.

Диоген резко подавил внутренний поток брани. Дыхание его участилось, а сердце быстрее заколотилось в груди. Он заставил себя успокоиться. Его ненависть к брату была справедливой и праведной ненавистью, и он знал, что никогда не сможет погасить ее, а Алоизий никогда не сможет ее искупить…

Но случилось непредвиденное: с кончиной его брата разум Диогена очистился. Он почувствовал твердую уверенность, что во всем мире существовал только один человек, который действительно мог принести в его жизнь смысл, завершенность и радость.

И этим человеком была Констанс Грин.

Неожиданно и незвано в его голове возникла цитата из старого фильма: «Возможность заполучить тебя сначала казалась мне совсем невероятной, но, вероятно, в этом и была причина. Ты невероятный человек, так же, как и я»[108]. Именно благодаря этому в первые дни после того, как он едва смог избежать ярости вулкана Стромболи и его бурлящей лавы… он по-другому взглянул на свою собственную зарождающуюся страсть к Констанс.

Даже сейчас это воспоминание вернулся к нему с ясностью вчерашнего дня: та борьба на страшном, склоненном под 45 градусов обрыве Сциара-дель-Фуоко. То был не просто лавовый поток, текущий среди разжиженных камней, как на Гавайских островах, а настоящий лавовый склон, адская расселина в земле шириной почти в милю, в которой неуклонно проносились раскаленные красно-коричневые куски лавы размером с дом. Жар, исходящий от Огненной Лавины, создал восходящий поток воздуха, серы и золы: именно этот демонический ветер и спас его жизнь. После того, как Констанс столкнула его с края расселины, он упал, но не угодил в этот ад. В конечном итоге, он стал подниматься в восходящих горячих потоках, пока его не швырнуло на край раскаленной пропасти, где он провалился в щель, и тут же почувствовал ожог, на той стороне лица, которая соприкасалась с перегретой скалой. В шоке он сумел вырваться, ухватиться за выступ и на четвереньках добраться до тропы, по которой Констанс преследовала его, обойти сам конус вулкана и, в конце концов, добраться до склона, уходящего к Джиностре. Джиностра – деревенька с населением около сорока жителей – до которой можно добраться только с моря: крошечный самородок сицилийского прошлого. И именно здесь его – потерявшего сознание от боли – подобрала бездетная вдова, жившая в коттедже за городом. Она не спрашивала его, как он получил травмы, не возражала против его просьбы о сохранении полной тайны. Она, похоже, была просто рада тому, что могла помочь ему теми средствами, которыми располагала – мазями и настойками, изготовленными по старинным рецептам. Только в день своего ухода, он обнаружил истинную причину ее помощи – она смертельно боялась его «maloccio»[109], злых двуцветных глаз, которые, если верить местной легенде, погубили бы ее, если бы она не сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь их обладателю.

Он был прикован к постели несколько недель. Боль от ожогов – которая переживалась бы крайне тяжело даже при применении современных медикаментов – иногда погружала его в беспамятство. И все же, пока он лежал там, охваченный вселенной боли, все, о чем он мог думать, была, не ненавистью к Констанс, но столь невообразимое удовольствие, которое он разделил с ней… всего на одну ночь.

В то время он едва мог осознавать это. Происходящее казалось ему необъяснимым, как будто он находился в плену страстей некоего незнакомца. Но, в конце концов, он понял, что его потребность в ней не была недостижимой. На самом деле, это было даже неизбежно – по многим причинам, которые он уже перечислил ей накануне. Ее неприятие испорченного и раболепного мира и общества. Ее уникальная глубина знаний. Ее замечательная красота. Ее понимание нравов, манер и вежливости более ранних эпох, которое наиболее удачно сочеталось с присущим ей темпераментом, очищенным – как лучшая сталь – огнем насилия. Она была тигрицей, изысканно одетой в шелка.

Констанс была тигрицей и в других сферах жизни… Его мучило то, что он был настолько ослеплен ненавистью к брату, что воспринял ее успешное соблазнение лишь как некий триумф над Алоизием. Только позже, на том ложе боли, он понял, что ночь, проведенная с нею, была самой удивительной, захватывающей, чистой, возвышенной и приятной в его жизни. Его обуревала жажда наслаждений, как грешника, желающего ради искупления грехов припасть к власянице. Ничто в его жизни не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытывал, когда разжигал страсть, сдерживаемую на протяжении более сотни лет, в этой женщине и воспламенял ее гибкое и голодное тело… Каким же дураком он был, позабыв об этом!

Примитивные, старые лекарства женщины, которая ухаживала за ним, мало помогали от боли, но сотворили чудеса с тем, чтобы свести к минимуму рубцы. И через два месяца он покинул Джиностру с новой жизненной целью…

Он неожиданно осознал, что Констанс уже стоит перед ним. Диоген настолько погрузился в свои мысли, что не услышал, как она появилась.

Он быстро поднялся с кресла, прежде чем вспомнил, что намеревался остаться сидеть.

– Констанс, – выдохнул он.

Она была одета в простое, но элегантное платье цвета слоновой кости. Полумесяц кружевной вышивки под самое горло целомудренно прикрывал, но не мог скрыть, самое восхитительное декольте. Силуэт платья – мерцающего, словно паутина, в дрожащем пламени свечей – доходил до пола, где прятал ее ноги в полупрозрачной сборке ткани. Констанс всматривалась в его глаза, изучая его явное нетерпение с выражением, которое он так и не смог прочесть: сложная смесь интереса, осмотрительности, и – как он думал и надеялся – сдерживаемой нежности.

– Да, – сказала она тихим голосом.

Диоген поднял руку к узлу своего галстука, попытавшись ослабить его, действуя бессознательно и безрезультатно. Его разум находился в таком смятении, что он не смог ответить.

– Да, – повторила она, – я отдалюсь от этого мира с тобой. И… Я приму эликсир.

Она замолчала, ожидая ответа. Шок от облегчения и восторга, который обрушился на Диогена, был настолько силен, что только в этот момент он понял, насколько боялся, что она скажет «нет».

– Констанс, – выдохнул он снова, и это было единственным, что он оказался в силах произнести.

– Но ты должен заверить меня в одном, – продолжила она своим тихим, шелковистым голосом, и он весь обратился во внимание. – Мне нужно знать, что этот эликсир действительно работает, и что его изготовление не принесло вред ни одному человеку.

– Он работает, и никто не пострадал, я клянусь, – сказал он, и его голос от волнения прозвучал хрипло.

Она долго смотрела ему в глаза, а он, почти не осознавая, что делает, взял ее руку в свою.

– Спасибо, Констанс, – полушепотом произнес он, – спасибо. Ты даже представить себе не можешь, как это меня радует, – он был потрясен, когда обнаружил, что буквально ослеплен слезами радости. – И скоро ты узнаешь, какой счастливой я могу тебя сделать. Халсион действительно такой, как я тебе и обещал, и даже лучше.

Констанс ничего не ответила. Она просто продолжала смотреть на него в манере, свойственной лишь ей одной – оценивающе, выжидающе, загадочно. Диоген чувствовал, что от этого ее взгляда земля уходит у него из-под ног, что – как ни парадоксально – подействовало на него возбуждающе и опьяняюще.

Он поцеловал ей руку.

– Я должен объяснить тебе одну вещь. Как ты можешь себе представить, я был вынужден создать и поддерживать множество личностей. Личность, под которой я приобрел Халсион, носит имя «Петру Люпей». Это румынский граф из Карпатских гор Трансильвании, куда вся его семья бежала в советское время. Большинство из них были пойманы и убиты, но его отец сумел вывезти семейное богатство, которое Петру – он предпочитает звать себя Питером – унаследовал, будучи единственным сыном и последним выжившим из Дома Люпей. Поговаривают, что их разрушающийся фамильный замок находится рядом с поместьем графа Дракулы, – он улыбнулся. – Мне нравится это перевоплощение. Я сделал его человеком безупречных манер и вкусов, красивым модником, остроумным и обаятельным.

– Увлекательно. Но зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что по дороге в аэропорт мне придется надеть на себя личность и внешний вид Петру Люпея и поддерживать этот образ, пока мы не доберемся до Халсиона. Пожалуйста, не удивляйся моей временной смене внешности. Конечно, на Халсионе я снова стану самим собой. Но во время путешествия я попросил бы тебя думать обо мне, как о Петру Люпее, и обращаться ко мне «Питер» – тем самым подтверждая мою личность и обеспечивая безопасный проезд.

– Я понимаю.

– Я знал, что ты поймешь. А теперь, пожалуйста, извини, но у меня еще много дел, прежде чем мы уедем – что, – если ты только этого пожелаешь – может случиться уже сегодня.

– Завтра, если ты не возражаешь, – ответила Констанс. – Мне нужно время, чтобы собрать вещи и… попрощаться с этой жизнью.

– Собрать вещи, – повторил Диоген, как будто эта мысль раньше не приходила к нему в голову. – Конечно.

Он отвернулся, намереваясь уйти, замешкался, а затем снова повернулся к ней.

– Ах, Констанс, ты такая красивая! И я так счастлив!

А затем он исчез во мраке коридора.

27

Проктор попытался встать, но сумел лишь подняться на колени. Собрав остатки сил, он попытался проверить расположение солнца и убедился, что оно находится в зените, напоминая раскаленный белый диск. Проктор понял, что около часа был без сознания. В нос ударил запах львиной крови. Он лениво потряс головой в попытке избавиться от этой вони, и мир мгновенно сделал перед глазами несколько крутых оборотов. Плохая идея, очень плохая.

Обретя, наконец, равновесие, Проктор сделал несколько глубоких вдохов и огляделся. Его рюкзак со снаряжением валялся на песке в сотне ярдов от него, в том месте, куда он отшвырнул его во время нападения льва. Рядом с ним лежал первый мертвый лев, развалившись бесформенной кучей рыжеватого меха. Второй лев находился совсем рядом с Проктором – достаточно близко, чтобы его можно было коснуться, просто протянув руку. Оскаленную открытую пасть, глаза и язык трупа разъяренного хищника уже облепили мухи. Липкая, высыхающая лужа крови пропитала песок вокруг его груди.

Его нож «KABar», покрытый засохшей кровью, лежал рядом с Проктором. Он очистил его, несколько раз воткнув в песок, после чего вернул обратно в ножны на поясе. Он снова попытался подняться, но попытка вновь оказалась неудачной – у него просто не осталось сил. Стиснув зубы от боли, Проктор почувствовал на них хруст песка. Он попытался сплюнуть его и тут же – сквозь пелену жажды и боли – осознал, насколько сильно обезвожен: губы потрескались, язык распух, а глаза нещадно саднили. В рюкзаке была вода, оставалась последняя трудность – дотянуться до него.

Медленно и осторожно, Проктор начал продвигаться к рюкзаку и, в конце концов, протянув руку и схватив его, со вздохом рухнул на землю, из последних сил подтащив его к себе. Он извлек флягу и, не заботясь о том, чтобы не пролить ни капли своими трясущимися руками, отвинтил крышку и припал к горлышку, жадно глотая живительную влагу. Вода оказалась почти невыносимо горячей. Он заставил себя остановиться и подождать, делая длинные вдохи, позволяя первой порции воды усвоиться. По прошествии пяти минут он еще раз отпил из фляги, и уже стал ощущать небольшой прилив энергии. Сознание его прояснялось. Третья доза, и все. Если он не оставит запас, то умрет через двадцать четыре часа.

Запах разлагающегося на солнце трупа льва теперь был совершенно невыносим. Проктор огляделся и увидел недалеко от себя свой пистолет.45 калибра. Едва потянувшись к нему и ухватив, Проктор тут же отбросил его: солнце раскалило оружие настолько, что к нему невозможно было прикоснуться. Он смотрел на него несколько секунд, пытаясь очистить голову и что-нибудь придумать. Наконец, Проктор полез в рюкзак и достал ручной фонарик, на конце которого был крючок. Зацепив им спусковой механизм пистолета, Проктор убрал оружие в боковой карман, тут же застегнув его.

Мимо пронеслась чья-то тень, и Проктор поднял глаза, чтобы рассмотреть ее носителя. В небе парила целая стая стервятников, лениво облетая место битвы и дожидаясь ухода или смерти человека, чтобы приступить к своему пиршеству.

Что ж, приятного аппетита и добро пожаловать на львов, но меня вы не получите, – со злостью подумал Проктор.

Итак, осталось шесть часов до захода солнца. Путешествие в разгар дня стало бы самоубийством. Придется остаться на этом месте, пока не стемнеет. Примерно в полумиле отсюда Проктор смог рассмотреть одиноко стоящее дерево акации. Он понял, что ему нужна эта тень! Оставалось только добраться до нее… если его на это хватит.

Вода ненадолго придала ему сил, и, решив не упускать момент, Проктор снова схватил рюкзак. Он быстро просмотрел его содержимое и – оставив в приоритете воду – выбросил все лишнее, оставив только нож, пистолет, компас, карты и пару энергетических батончиков. Желудок недовольно заурчал, но Проктор знал, что не должен сейчас есть – это лишь усилит жажду.

С огромным усилием приняв сидячее положение, он натянул лямки рюкзака на плечи. Следующий трюк состоял в том, чтобы подняться на ноги. Сделав несколько глубоких вдохов, он собрал всю свою силу воли в кулак, а затем с криком поднялся. Несколько секунд ноги норовили предать его и подкоситься, но, в конце концов, он сумел устоять.

«Шаг за шагом, шаг за шагом…» – думал он.

Два льва отделились от остальной стаи и преследовали его на протяжении почти трех дней, уводя его таким образом с запланированного маршрута. В последний день он был вынужден так много раз отступать и ходить кругами, что потерял свое точное местоположение. К счастью, львы, будучи самцами, да еще и незрелыми, не были хорошими охотниками. Если бы это были самки и зрелы самцы, Проктор бы не пережил атаки. Даже на то, чтобы убить одного льва, ему пришлось истратить весь магазин своего пистолета! От второго хищника – атаковавшего так быстро, что Проктор не успел перезарядить пистолет – пришлось отбиваться ножом.

Обойтись без травм не удалось: левое плечо было растерзано, а голень прокушена, однако сознание Проктор потерял не от этих повреждений: дух из него выбил последний прыжок умирающего хищника, раненого в самое сердце. Проктор помнил, как из груди животного рекой лилась кровь, перед тем, как погрузиться в забытье. Некоторое время спустя он очнулся придавленный горячей вонючей тушей льва, лежа в луже его же свернувшейся крови. Ему удалось выбраться из-под зверя, а затем снова провалиться в бессознательное состояние.

Наконец, достигнув тени дерева, он снял рюкзак и опустился на песок, прислонившись спиной к стволу и попытавшись справиться с сильным головокружением. Может, сделать еще глоток воды? Проктор достал флягу, и немного ее встряхнул. Нет, ему придется подождать до захода солнца, прежде чем сделать еще один глоток, который, как он надеялся, даст ему силы, чтобы идти ночью. Если бы только он смог добраться до дороги Мопипи, то, в конце концов, его бы подобрала какая-нибудь попутная машина.

Скрепя сердце он достал клинок «KABar» и разрезал им свою разорванную штанину, чтобы осмотреть рану от укуса. Ряд колотых следов от зубов сочился темной кровью. Он выбросил аптечку, так что первую помощь оказать не получится, пока он не выберется отсюда. По крайней мере, кровотечение почти прекратилось. Рана на его плече находилась в таком же плачевном состоянии. Ничего хорошего это не предвещало… впрочем, как и ничего смертельного… пока что. Беспокоиться об инфекции было пока рано – она станет основной опасностью часов через двенадцать-двадцать.

Но много сильнее боли в ранах была невыносимая агония неудачи, которая постоянно всплывала в сознании. Было нечеловечески трудно признать свою ошибку и свою глупость…

«Перестань думать» – приказал Проктор сам себе.

Наконец, измученный, он прислонился к грубой коре дерева и закрыл глаза.

Ему придется пережить это. По правде говоря, он действительно собирался выжить. Он знал это по одной очень веской причине: он был должен кое-что сделать. Где бы ни находился Диоген Пендергаст и каким бы ни был его план, Проктор собирался его найти.

И убить.

28

Руди Спанн сидел в небольшом офисе на пятом этаже Митрополитского Исправительного Центра, который они ассигновали для операции по спасению Пендергаста. К его уху была прикреплена беспроводная гарнитура. Тем временем его люди устроили в офисе небольшой тактический штаб и занимались настройкой всевозможных видеокамер и аудиоканалов. Спанн прохаживался позади них, иногда останавливаясь у окна, чтобы выглянуть на улицу, раскинувшуюся за его пределами.

Организовать полицейское оцепление стало делом пары пустяков. Им даже не понадобился специальный фургон или спецгруппа, которой бы пришлось занимать позиции на крышах и в помещениях. Улица, по которой повезут Арсено, проходила позади здания стоящего на площади Кардинал-Хайес-Плейс. Это была узкая дорога, хорошо просматриваемая с правительственного здания, и куда никто не мог заехать без специального допуска. Поэтому тот, кто явится, чтобы убедиться, что доставка Арсено произошла, будет идти пешком по улице.

Это было идеальным местом для проведения операции – возможно, даже слишком идеальным, поскольку его расположение могло отпугнуть подельника, которого похитители отправили, чтобы непосредственно пронаблюдать за доставкой. Но ударный штаб все же надеялся на глупость похитителей, и, в конце концов, поразмыслив над ситуацией, Спанн пришел к таким же выводам, что и Лонгстрит. Тот, кто похитил федерального агента, с самого начала шел на большой риск. Они вели себя слишком самоуверенно, и в будущем это станет их крахом. Настоящая опасность заключалась в том, что они могут запаниковать, и убить Пендергаста.

Ловушка Лонгстрита – Спанну пришлось это признать – была организована чрезвычайно умно. И чем лучше Спанн это осознавал, тем больше его беспокоило, что этот эксцентричный тип может испортить его триумфальное дело. Здесь, при доставке заключенного, у них была возможность арестовать одного из похитителей – если он появится. Но приказы Лонгстрита были однозначными: просто опознать его и позволить ему заняться своим делом. Это противоречило всем правилам ареста, которые Спанн изучал в Куантико и во время своей службы в ФБР. Просто позволить парню уйти – что, черт возьми, и это все? Арсено доказал, что является крепким орешком. Если бы все зависело от Спанна, он бы прижал этого ублюдка и, использовав первоначальное смятение и страх, напугал бы его до смерти и заставил расколоться. Похищение федерального агента? Он получил бы пожизненный срок без права на условно-досрочное освобождение – и то, это если бы ему повезло. Спанн был уверен, чтобы отмазаться, парень был бы готов пойти на все. Он раскололся бы через двадцать минут, рассказал бы им, где находится Пендергаст, и это дело было бы завершено к концу дня. Но нет – Лонгстрит хотел просто опознать похитителя и позволить ему уйти.

И, кроме того, самого Лонгстрита не было на месте операции – он исчез, как делал это и раньше. Он и прежде грешил тем, что пропадал на несколько часов и отдавал приказы по телефону или даже присылал зашифрованные письма из неизвестных мест. Кем он себя возомнил, чертовым вице-президентом?

Ребята, работавшие за консолями, бормотали в свои гарнитуры, поддерживая связь с остальной частью команды, которая следила за обоими концами Кардинал-Хайес, наблюдая и снимая на видео всех, кто приходит и уходит. Он слушал их краткие, четкие фразы. Эти ребята были профессионалами, Спанн гордился ими.

Он взглянул на часы. Три пятнадцать. Цель или вот-вот появится или не появится совсем. Стоял погожий день, и примерно через полчаса первые правительственные учреждения выпустят своих служащих. Люди сновали туда-сюда, впрочем, как и всегда на Манхэттене, но с его точки обзора – и обзора уличной камеры видеонаблюдения, находящейся перед ним – было видно, что они явно не являлись их объектами.

В связи с отсутствием Лонгстрита Спанн решил внести в план небольшую корректировку. Он не собирался позволить парню просто уйти – он собирался отправить за ним «хвост». Проследить, куда он пойдет, и обнаружить его тайное убежище. В конце концов, это же не противоречило напрямую приказам Лонгстрита.

Он поднял микрофон и отдал приказ:

– Пешая слежка за подозреваемым. Только двое. Отстать, если он сядет в машину или возьмет такси.

Машину или такси можно проследить и другим способом, поэтому не было необходимости следовать за преступником. И если сообщник подберет его на машине, тем лучше – они могли пробить их номерной знак и отследить в течение пяти минут.

Три двадцать пять. В этот момент Спанн увидел, как из-за угла в конце Перл-Стрит показался мужчина и зашагал по улице. Он был одет в красивый костюм, его волосы были зачесаны назад, отливали бронзой и были уложены волосок к волоску. В целом он выглядел как биржевой брокер с Уолл-стрит или как придурок из хедж-фонда[110]. Проведя большую часть своей жизни в центре города, Спанн хорошо изучил этих ребят: они шли быстро, очень быстро. Они знали, куда они идут, и являлись теми самыми, кто планировал каждый свой день, ел киноа и капусту и пробегал двадцать миль в неделю.

Но этот парень шел медленно – слишком медленно. Он притворялся, что хочет прогуляться и понюхать цветочки. И это на дальней-то стороне тротуара.

Это явно был их парень, слонявшийся тут без дела, чтобы удостовериться, что Арсено доставили в СИЦ, как и было обещано. Спанну даже не пришлось ничего говорить, другие тоже его заметили – он услышал по гарнитуре их переговоры.

– Ты видишь этого парня?

– Бинго.

– Навожу объектив. Улыбнись, придурок, тебя снимает скрытая камера.

И в это время, строго по графику, на Перл-Стрит повернула тюремная будка, продвигаясь плавно и медленно. Когда она приблизилась, мужчина, все еще делая вид, что просто прогуливается, поднял глаза, пытаясь выдать этот взгляд за случайный и при этом не выказать эмоций, но не смог. Он буквально уставился на машину.

О, да. Он увидел своего подельника: Спанн смог прочесть это по выражению его лица – было похоже, что этот парень получил подарок богов.

Транспортный фургон проехал мимо и сделал медленный и легкий поворот, направляясь на подземный пандус, ведущий в охраняемый внутренний двор, а затем остановился, пока проверяли водителя и документы. Наконец, большие ворота распахнулись, и фургон исчез за ними.

Отлично.

Двое агентов пришли в движение. Тот, что сидел на скамейке и ел шашлык из рядом стоящей тележки с едой, бросил пустую палку в мусор и направился вдоль по улице.

– «Дог-Один» взял след, – пробормотал первый мужчина в свой скрытый микрофон.

На ближайшем углу, когда подозреваемый миновал его, второй человек Спанна, который притворялся, что у него возникли проблемы с парковкой, выбрался на улицу.

– «Дог-Два» взял след, – сказал он.

Мужчина повернул направо к площади Сент-Эндрюс, прогулялся мимо здания суда и исчез из поля зрения Спанна. Вскоре скрылись и двое его парней. Канал остался открытым.

– Подозреваемый пересекает площадь Фоли и направляется к Дуэйн-Стрит, – раздался голос «Дог-Один».

Пару минут спустя:

– Свернул налево на Элк-стрит.

Это был весьма странный маршрут. Что происходит?

Минуту спустя снова смена направления:

– Повернул налево на Рид-стрит. Он достал телефон и, похоже, что что-то пишет.

Парень обходит квартал по периметру. Сукин сын.

– «Дог-Один» – сказал Спанн в гарнитуру, – возможно, он засек тебя. Следуй по Элк. «Дог-Два», сверни налево на Сентер-Стрит прямо перед ним, иди в его сторону.

– Черт. Он бежит на юг по Сентер в сторону Чемберс.

– Черт. Каким-то образом он засек слежку.

– Схватить его, – закричал Спанн в гарнитуру, – взять его! Все группы сходитесь!

Весь район был тут же оцеплен полицейскими, и менее чем через пятнадцать секунд все было кончено: мужчина лежал лицом вниз, валяясь на тротуаре перед Полис-Плаза.

– Держите его, я спускаюсь, – приказал Спанн.

Слежка облажалась, но, возможно, это было и к лучшему. Впрочем, не было сомнений, что это к лучшему! Он получил именно тот результат, на который рассчитывал все это время. Они повязали их человека, и теперь Спанн сам лично допросит сукиного сына. К тому времени, когда появится Лонгстрит, у них будет вся необходимая информация, и уже будет разработана операция по спасению заложника.

29

Филипов услышал шум «Зодиака» и вышел на палубу в тот самый момент, когда Смит ворвался в Бейли-Хол. На часах было пять вечера, солнце еще даже не начало клониться к горизонту.

Смит двигался слишком быстро и не успел вовремя дать задний ход, отчего «Зодиак» врезался в транец.

– Какого черта?! – воскликнул Филипов. – Еще ведь день!

– Они взяли Дальку, – отозвался Смит, возясь с носовым фалинем[111], растягивая его и перекидывая через фальшборт[112]. Филипов открыл транцевую дверь и, ухватив первого помощника за руку, затянул его на корабль.

– Взяли Дальку? Откуда ты знаешь?

Остальная часть экипажа спешно вышла к ним на кормовую палубу и теперь толпилась здесь же.

Смит отдышался.

– Они схватили его. Это была подстава. Он отправился проследить, что Арсено действительно переведут, но они окружили его на улице и схватили.

– Стой, ты-то откуда это знаешь?

– Он написал мне сообщение. Сказал, что его взяли.

– Написал тебе? То есть, при нем был телефон?

– Да, одна из его разовых трубок. Я уничтожил тот телефон, на который он мне написал, и почти уверен, что уложился в двадцатисекундный лимит.

Филипов покачал головой. Что за дерьмо? Теперь все было кончено.

Он заговорил, и в его голосе прозвучало спокойствие, которого он не чувствовал.

– Я так и не понял, что значит, «подстава»?

– Ты сказал нам не доверять ФБР, так? Ты так и сказал: «Не верить им на слово». Поэтому Далька отправился засвидетельствовать процесс доставки Арсено в Нью-Йорк. Этот федерал – Лонгстрит – сказал, что Арсено переводят в Столичный Исправительный Центр, чтобы подготовить его к вылету в Венесуэлу. Лонгстрит назвал мне точное время его приезда, а я сообщил его Дальке.

– И?

– Далька отправился в центр города, одетый, как парень с Уолл-Стрит. Он собирался просто пройти мимо фургона и убедиться, что Арсено внутри, – Смит развел руками, – вот и все.

Палуба погрузилась в тишину, Филипов уставился на Смита. Впервые он понял, какую огромную ошибку совершил, доверив таким людям, как Смит и Далька, подобное рискованное дело. Они ведь были контрабандистами! Как они умудрились угодить в столь явную ловушку? Очевидно, что Далька расколется – это лишь вопрос времени. Возможно, не сразу, но достаточно быстро. А с помощью Дальки федералы могут заставить говорить и Арсено, используя двух подельников друг против друга – для них это обычная практика.

Итак, они по уши в дерьме. Филипов глубоко вздохнул, стараясь сделать все возможное, чтобы подавить растущую в душе ярость. Не было никакого смысла распаляться: урон уже нанесен, и ему нужно было подготовить своих людей к тому, что должно было произойти дальше. Единственной надеждой для них сейчас было покинуть страну – и как можно быстрее.

Филипов внимательно взглянул на каждого члена экипажа. По выражениям их лиц он понял, что все они в той или иной степени осознавали, что их ждет. А также он заметил, что своими растерянными взглядами члены команды уже начали подыскивать виноватого.

– Все кончено, – сказал Филипов, прилагая огромные усилия, чтобы его голос звучал уверено и ровно. Он старался этим своим тоном немного успокоить команду и помочь им переварить новость. – Нам нужно держаться вместе и вместе разгрести это дерьмо.

– Что за херня! – выкрикнул де’Хесус. – Ты обещал, что все сработает!

Эта обличительная реплика была подхвачена низким ропотом голосов.

– Мы выпутывались из дерьма и похуже, – спокойно ответил Филипов. – В любом случае Арсено бы заговорил со дня на день. Так что давайте сосредоточимся на том, что нам теперь делать.

– Ага, а чьей идеей было похитить федерального агента?! Вот, почему мы по уши в дерьме!

– Успокойтесь. Прямо под боком – Канада. У нас есть деньги и паспорта. Через сутки мы будем уже в самолете. Можем направиться куда угодно, – он огляделся. – Погода стоит ясная, уже почти стемнело. Мы пересечем залив Мэн. Я знаю одну безопасную бухту недалеко от Ярмута, там мы сможем бросить корабль. И к тому же в Ярмуте есть международный аэропорт, так что завтра мы покинем страну.

– Мне что-то в это не верится, – сказал де’Хесус и, выйдя вперед, обличительно ткнул пальцем в Филипова и сплюнул на палубу. – Это ты хотел вытащить тело. Ты придумал эту схему. Ты наобещал нам всякого! И чем все кончилось? Я не собираюсь больше слушать это твое дерьмо!

– И каков твой план?

– Я беру «Зодиак» и сваливаю. Любой, кто захочет пойти со мной, может это сделать, – он начал поворачиваться.

– «Зодиак» останется с кораблем, – возразил Филипов. Он слышал по голосам членов команды и видел по их глазам, что они дошли до точки невозврата. И если он прямо сейчас не сделает что-нибудь, то может окончательно потерять над ними контроль.

Филипов потянулся и ухватил де’Хесуса за плечо. Тот развернулся, в ярости раскрыв рот, собираясь бросить в адрес капитана новый поток ругательств. Филипов этого ожидал. Правая его рука уже потянулась к пистолету.45 калибра, который торчал из-за пояса его штанов. Он моментально выхватил оружие и сунул его в раскрытый рот де’Хесуса.

Тот начал сопротивляться, но Филипов рванул его ближе к себе и прошипел:

– С этим тоже собираешься спорить?

Де’Хесус рассерженно промямлил в ответ что-то невнятное.

– Просто кивни головой или качни – да или нет. Не думай, что я блефую, – Филипов надавил пальцем на спусковой курок. Он знал, что выстрелит, если придется.

Де’Хесус увидел решимость во взгляде капитана и прекратил сопротивление. Через мгновение он слегка склонил голову в знак согласия. Филипов расслабился и убрал пистолет, тут же бросив взгляд на остальных собравшихся.

– Кто-нибудь еще хочет поспорить?

Никто не хотел.

– Что сделано, то сделано. Если сейчас мы все разругаемся, то влипнем в еще большее дерьмо. Ты понял, де’Хесус?

Де’Хесус мрачно кивнул, но не проронил ни слова.

– Как только доберемся до Канады, можем разойтись. Но не раньше. И никто не останется в США, здесь любого из нас сразу же арестуют. У нас у всех есть деньги и паспорта. Они еще не успели установить наши личности. Есть множество стран, в которых нет экстрадиции, и где мы можем на некоторое время залечь на дно – Куба, Венесуэла, Хорватия, Черногория, Камбоджа…

Он снова проанализировал выражение лиц экипажа и понял, что они приняли его план. Удовлетворившись исходом, он спрятал оружие за пояс.

– А что насчет федерала?

– Он – наименьшая из наших проблем. Как только окажемся в нейтральных водах, убьем его и сбросим тело за борт, – Филипов бросил последний взгляд на собрание. – Ладно, снимаемся с места. Я за штурвал. Давайте убираться отсюда.

30

Диоген нашел Констанс в одной из ее комнат на втором этаже особняка на Риверсайд-Драйв. Рядом с ее кроватью стоял небольшой чемодан марки «Луи Виттон» и дорожный кофр. Чемодан, насколько он успел заметить, был набит книгами, журналами, инкунабулами и свернутыми в рулоны старыми художественными полотнами. Кофр был заполнен платьями, юбками, несколькими блузами и бельем.

Лицо Констанс было обращено в противоположную от Диогена сторону. Она стояла совершенно неподвижно, словно статуя, сделанная из мрамора. Одна ее рука была вытянута по направлению к открытому шкафу, но бледные тонкие пальцы сжимали лишь воздух. Констанс Грин являла собой прекраснейшую картину нерешительности.

Сердцебиение Диогена участилось, и что-то сдавило горло, мешая заговорить. Это оказалось еще труднее, чем он предполагал.

В конце концов, прочистив горло, он объявил о своем присутствии. Констанс тут же повернулась к нему. В ее глазах вспыхнула мимолетная искра эмоций, но девушка спешно подавила ее.

– Прошу прощения за вторжение, – учтиво произнес он. – Я лишь хотел сообщить тебе, что все готово. Я завершил все необходимые приготовления для нашей поездки. Пожалуйста, скажи мне, в котором часу завтра утром ты будешь готова.

Констанс выдержала паузу, в то время как ее взгляд замер на открытом кофре.

– В восемь часов, я полагаю, будет в самый раз.

– Как скажешь, Констанс, – он замешкался. – Прежде чем я уйду, я хотел бы, чтобы ты услышала одну историю. Это правдивая история об одном очень злом человеке.

Констанс наполовину скептически, наполовину выжидающе изогнула бровь, но в ответ не произнесла ни слова. Диоген продолжил.

– Его зовут Люциус Гарей. Шесть лет назад в канун Рождества он ворвался в дом одного доктора из Джексонвилля, прервав пение рождественских гимнов – вся семья пела песни, собравшись вокруг ели. У доктора было две дочери подросткового возраста. Гарей изнасиловал их обеих, заставив родителей смотреть на это под дулом пистолета. После этого он повторил сей акт насилия с матерью семейства, опять же, оставив остальных домочадцев живыми свидетелями. Наконец, позабавившись всласть, он застрелил родителей, а двум их дочерям перерезал глотки.

Констанс резко втянула воздух:

– Зачем, во имя всего святого, ты мне об этом рассказываешь?

– Прошу, дослушай. Итак, властям потребовался месяц на то, чтобы поймать Гарея. В результате сопротивления при аресте им был убит полицейский. Гарея признали виновным в пяти убийствах и приговорили к смертной казни. До того, как его поместили в камеру смертников, он умудрился голыми руками задушить другого заключенного.

Диоген сделал осторожный шаг вперед, продолжая:

– Я рассказал тебе о Халсионе. И думаю, ты найдешь его еще более изумительным, чем в моем описании – особенно после того, как восстановится вся сила и энергия твоей молодости. Я также рассказал тебе об эликсире. Задействовав огромное количество времени, денег и кадров, я сумел синтезировать его первичный вариант, и для этого у меня почти не было необходимости использовать человеческий материал.

– Почти?..

– Существует одно-единственное… осложнение. Видишь ли, чтобы завершить работу, мне все же придется использовать оригинальную формулу. Всего один раз, но это действительно необходимо сделать.

– Почему?

– Объяснить будет весьма непросто.

– Ты ведь понимаешь, что такой ответ меня совершенно не устраивает? Стало быть, тебе придется извлечь «конский хвост» из человека?

– Да.

– Тогда, думаю, его можно извлечь из мертвого тела.

Диоген покачал головой.

– Боюсь, это не сработает. Видишь ли, cauda equina должна быть свежей. Очень свежей, то есть, полученной непосредственно в момент смерти. Медицинские исследователи, которых я нанял, пришли к точно таким же выводам.

На лице Констанс отразилась вспышка ярости. Она заговорила тихо, но в голосе ее звучала сталь.

– Ты солгал мне.

– Я же уверил тебя, что никому не причинил вреда, и это правда – ни один человек не пострадал. Взять хотя бы то, что мои исследования были бы намного проще и дешевле, если б я отнимал человеческие жизни. Но я знал, что ты будешь против этого. И… я больше не убийца.

– Ты пришел сказать мне, что еще не отнял человеческую жизнь, а лишь собираешься это сделать? Какая мерзость.

– Просто позволь мне все объяснить, Констанс. Пожалуйста.

Констанс строго посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Это жизнь, которая, так или иначе, будет отнята. Видишь ли, через три дня Люциус Гарей будет казнен путем введения смертельной инъекции в тюрьме южной Флориды. Он исчерпал все возможности обжалования приговора, и губернатор приговорил его к казни. Гарей – социопат, который не испытывал никаких угрызений совести касательно того, что совершил. Хм, даже напротив, он хвастался тем, насколько ему это понравилось. Этот человек, этот убийца, садист и насильник умрет в любом случае – даже если я палец о палец не ударю.

Он замолчал, пристально глядя на Констанс. Она не отвечала, и на ее непроницаемом мраморном лице невозможно было прочесть, какие именно мысли ее обуревают.

– Попытайся понять, – Диоген заговорил быстрее. – Мне нужна cauda equinа, одна-единственная свежая cauda equinа, потому что необходимо произвести химический синтез первичной формулы, дабы улучшить новую. Препарат невозможно синтезировать из ничего. Ты же должна помнить его примерный химический состав. Так вот мне необходимо проанализировать его и определить химическое строение его отдельных компонентов. Мы говорим о сложных белках и других биохимических веществах, которые содержат внутри одной своей молекулы миллионы атомов, соединенных при этом наисложнейшими связями. На протяжении восемнадцати месяцев я анализировал проблему эликсира с точки зрения биохимии и многое выяснил. И как только я получу образец первичной формулы, то смогу, наконец, завершить работу.

Констанс не спешила отвечать. Непроницаемость ее лица искренне удручала Диогена и почти выводила его из себя.

– Констанс, я умоляю тебя подумать об этом! Это разовая необходимость. После этого синтез эликсира станет прост и ясен. И никто не пострадает. Гарей – считай, живой мертвец.

– И как же ты планируешь получить свежую cauda equina этого человека? – ее голос прозвучал холодно и ровно.

– После казни патологоанатом должен произвести вскрытие. Этим патологоанатомом буду я. Как только cauda equina будет у меня, я извлеку из нее то, что мне необходимо, и привезу полученный экстракт на Халсион, где и синтезирую формулу в лаборатории, которая у меня там оборудована. Все приготовления завершены, работу тормозит лишь отсутствие последнего ингредиента. Поверь, больше не будет жертв – только эта. И ты, моя дорогая Констанс, вернешь свою молодость, свое здоровье… и полностью восстановишься. Пожалуйста, Констанс, пожалуйста, соглашайся. Молю тебя.

Он замолчал, внимательно наблюдая за ее реакцией. Похоже, внутри нее шла ожесточенная борьба. Затем – коротко, почти неслышно, – она произнесла:

– Хорошо.

Диоген предпочел не скрывать своего облегчения.

– Спасибо, – выдохнул он. – Спасибо, что сумела понять мои мотивы. Итак, я оставляю тебя наедине с твоими сборами. Увидимся завтра утром.

Со счастливой улыбкой на лице он развернулся и покинул комнату.

31

Полуночное море напоминало стеклянную поверхность, по которой проходила легкая рябь. В темной, немного тревожной водной глади отражался серп луны, низко висящий над горизонтом. Это была идеальная ночь для дела, которое предстояло провернуть экипажу «Маниболла». Стоявший у рулевого колеса Филипов бросил взгляд на картплоттер[113]. Он направил судно к югу от Бейли-Хол, миновал южную оконечность острова Мачайас-Сил[114], и по широкой дуге обогнул берега Гран-Манана[115] с его флотилиями рыболовецких лодок. Он искал большую глубину, чем та, на которой обыкновенно ходили траулеры и – если верить диаграммам – путь «Маниболла» лежал в котловину Джордана. Сейчас корабль находился в пятидесяти милях от берега, все еще оставаясь в территориальных водах США, но далеко за пределами двенадцатимильной зоны[116]. Судя по радару, рыболовецких лодок поблизости не было, впрочем, как и других судов – «Маниболл», насколько это возможно, отдалился ото всех, остановившись в самой глубокой части континентального шельфа, где, как известно, рыболовам было нечего делать. Здесь тело может уйти на дно так, чтобы никогда больше не всплыть и не попасться в сети какого-нибудь траулера.

Филипов сбавил скорость, заложив судном круг, а затем и вовсе заглушил двигатель. «Маниболл» находился в пределах Лабрадорского течения – вялого потока очень холодной воды, спускающейся от побережья Лабрадора. Погода стояла безветренная и поверхность воды была настолько спокойной, что не имело смысла бросать якорь – лодка могла просто спокойно дрейфовать.

Экипаж собрался в рулевой рубке, и темно-красный свет с мостика освещал их напряженные лица. Филипов взглянул на Миллера – тот питал особую ненависть к ФБР, и капитан решил доверить именно ему честь избавиться от агента. Ему и Абреу – инженеру, крепкому, как кирпичный дом. Филипов был уверен, что эти двое будут счастливы взяться за эту задачу. А как только федерал отправится кормить рыб, «Маниболл» сорвется с места и отправится в Канаду, где Филипов сумеет, наконец, отделаться от этих неудачников и податься в Македонию. Его семья была родом оттуда, и там у него остались родственники. Вдобавок ко всему, у него с собой было предостаточно денег, так что он мог спокойно залечь на дно и из своего укрытия проследить за развитием событий. Он хотел убедиться лишь в том, что все члены его команды покинут Канаду, и никто из них не решит снова попытать удачу в Штатах.

– Миллер, Абреу, – обратился он. – Вы двое, спускайтесь вниз, и поднимите сюда этого федерала. Только осторожно, он опасен. Так что проверьте свое оружие.

– Почему бы нам просто не застрелить этого ублюдка в трюме? – спросил Миллер.

– Чтобы он забрызгал нам там все своей кровью и оставил образцы ДНК, а нам потом за ним все это еще и убирать? Нет. Мы разложим на палубе брезент, пристрелим гада, а после сбросим его тело за борт. Всю грязь с палубы мы смоем в море при помощи шланга.

Миллер и Абреу проверили свое оружие, после чего развернулись и скрылись в темноте.

Филипов повернулся к Смиту.

– Дуэйн, отрежь двадцать футов полудюймовой цепи и растяни на палубе кусок брезента. Остальные – держите ухо востро. Я не хочу давать этому парню ни единого шанса. Он выглядит, как кусок дерьма, но внешность может быть обманчивой. Так что ружья наизготовку!

Он потянулся к панели с рубильниками и включил все ходовые огни, окутав лодку потоками яркого света. Затем, распахнув дверь, он вышел из рулевой рубки. Смит уже расстилал брезент, прижимая его цепями. Тем временем люк лазарета открылся, и наверху появился Абреу, тащивший Пендергаста за скованные наручниками руки. Миллер же подталкивал его со спины. Агент с трудом передвигался, он уже выглядел, как мертвец. Тем не менее, Филипов не собирался рисковать. Он помнил огонь, который пылал в глазах этого федерала.

– Все держите оружие наготове. Вы двое, киньте его на брезент.

Абреу поволок агента туда, где был расстелено полотно, и грубо швырнул его. Пленник выглядел отвратительно: лицо распухло от побоев, глаза превратились в тонкие щели, веки опухли и напоминали сливы, запеченные в желтоватом куске теста. Под носом запеклась кровь. Агент рухнул на брезент, а его скованные руки оказались вытянуты у него над головой.

– Давайте покончим с этим, – холодно сказал Филипов. – Миллер, ты это сделаешь.

– С удовольствием, – осклабился Миллер, становясь прямо над агентом и поднимая свой пистолет.45 калибра. – Жри свинец, ублюдок.

В этот момент глаза федерала распахнулись, показавшись неестественно большими на его опухшем лице. Миллер, вздрогнув, нажал на курок, но не попал, потому что дернулся и упал. Все случившееся после этого момента Филипов видел, словно в замедленной съемке: федерал подсек рукой лодыжку Миллера, заставив его потерять равновесие на скользком брезенте. Когда Миллер упал, пленник плавным движением поднялся, и на его лице отразилась почти демоническая сила. Он выхватил оружие у Миллера и выстрелил в него, а в следующий миг развернулся и выстрелил в Абреу. Все произошло невероятно быстро, но для Филипова время словно замедлилось, и он ошеломленно продолжал наблюдать за этим убийственным танцем. Пендергаст вращался, как машина для убийства. Следующая его пуля настигла кока, и тот, следом за Абреу, свалился замертво. В следующее мгновение агент уже стремительно разворачивался по направлению к Смиту.

Филипов, заставив себя сбросить оцепенение и начать соображать, открыл огонь из своего оружия одновременно с де’Хесусом. Первоначально, они были застигнуты врасплох и позволили панике охватить себя, и это стало их роковой ошибкой. Теперь, стараясь наверстать упущенное, они стреляли слишком быстро и лихорадочно, поэтому федералу удалось уйти от выстрелов – он бросился в сторону и укрылся за рулевой рубкой. Смит тоже начал отстреливаться, но его выстрелы – как и выстрелы остальных оставшихся в живых членов экипажа, замерших бесполезными истуканами – настигали лишь пустое пространство, где мгновение назад находился Пендергаст.

Осознавая опасность своего положения, Филипов бросился назад, укрывшись с другой стороны рулевой рубки. К нему немедленно присоединились Смит и де’Хесус. Они затаились за стальной стеной и прислушались к воцарившейся тишине.

– Он с другой стороны рулевой рубки, – прошептал де’Хесус. – Я могу попытаться его…

– Нет, – тяжело дыша, отрезал Филипов. – Нам нужен план.

– У меня есть план. Я перелезу через крышу, прежде чем он успеет среагировать. Этот ублюдок убил моего друга! Скоро у него кончатся боеприпасы – в пистолете Миллера было семь патронов. Три федерал потратил. А сейчас я собираюсь выкурить его задницу из укрытия.

– Он слишком быстр. Об этом я и говорил: он только притворялся немощным. Дай мне секунду, мне нужно подумать.

– К черту раздумья! Я бывший спецназовец и знаю, что делаю. Ты и Смит – продвигайтесь вперед и смотрите в оба. Мы зажмем его в клещи. Вынудите его начать стрельбу. Он поведется на это и окажется по уши в дерьме.

Филипову этот план показался весьма недурным, поэтому он прекратил спорить. Далее капитан увидел, как де’Хесус схватился за поручень рулевой рубки, подтянулся на ее крышу и пополз по ней на животе.

«Де’Хесус прав», – думал капитан. – «Надо занять более выигрышную позицию сверху».

Он кивнул Смиту, и они медленно двинулись вперед, перемещаясь как можно тише. Там, где начинались стекла рулевой рубки, Филипов остановился и прислушался. Кругом стояла мертвая тишина. Без сомнения федерал находился со стороны левого борта. Возможно, он укрылся за привязанным «Зодиаком». Что ж, он один против троих. Так или иначе, ему не хватит патронов. У них же много запасных обойм.

Подкравшись к углу, Филипов подал знак Смиту продвигаться дальше. Куда делся де’Хесус? Странно, что так тихо. Должен же быть хоть какой-то звук.

И тогда все случилось: внезапный грохот стрельбы. Две группы выстрелов. Затем пауза – и снова выстрелы. «Де’Хесус, это должен быть он». Филипов слышал, как пули ударяют в «Зодиак», и слышал хлопки воздуха, когда они насквозь прошили его понтоны. «Зодиак» для пули.45 калибра был подобен куску сливочного масла, через который проходит горячий нож. Если агент укрылся за «Зодиаком», он, считай, остался без прикрытия, и де’Хесус изрешетит его. По крайней мере, Филипов очень на это надеялся.

Новая череда выстрелов. Де’Хесус использовал третью обойму.

Затем вновь опустилась тишина. Филипов продвинулся вперед. Федерал должно быть уже мертв, иначе и быть не могло.

Как только он достиг дальнего угла рубки, то присел на корточки, замерев в нерешительности. В этот момент он услышал одинокий выстрел, за которым последовал крик и всплеск.

И снова – тишина.

Филипову показалось, что температура вокруг резко упала, потому что голос, издавший крик, был слишком похож на де’Хесуса. Один-единственный выстрел?

Он вдруг почувствовал толчок сзади и обернулся к Смиту. Тот подал знак, что пора разворачиваться, и они вместе отступили к противоположной стороне рулевой рубки, где, тяжело дыша, присели. Филипов понял, что никогда прежде в жизни не был так напуган. Смит тоже выглядел объятый ужасом.

– Что, черт побери, нам делать? – прошептал дрожащим голосом Смит.

Разум Филипова работал на пределе возможного. Они должны были что-то предпринять – и немедленно. Но, к несчастью для них обоих, капитан не мог придумать, что именно.

32

«Ну, давай же…», – приказывал сам себе Филипов, – «Думай. Думай!».

И вдруг он понял, что ему нужно делать. Он должен просто застать сукиного сына врасплох.

Затопить лодку. Температура воды составляла примерно сорок градусов по Фаренгейту[117]. Ублюдок потеряет сознание и утонет в течение пятнадцати минут. Если бы они смогли добраться до каюты, то заполучили бы гидрокостюмы, а затем могли бы сбежать. Корпус лодки стальной, поэтому она очень быстро затонет.

И когда корабль пойдет ко дну, система EPIRB[118], аварийный радиобуй, указывающий место бедствия, всплывет и тем самым выполнит свое непосредственное предназначение в случае кораблекрушения – пошлет сигнал бедствия. Береговая Охрана прибудет сюда в течение пары часов. Они будут спасены. Пендергаст будет мертв, «Маниболл» и все инкриминирующие его доказательства окажутся на дне океана – не останется ничего, за что их можно было бы осудить. Труп Пендергаста, если он вообще всплывет, унесет течением со скоростью в четверть узла[119]. Всего лишь нелепое кораблекрушение.

Луна уже клонилась к горизонту. Скоро наступит непроглядная тьма.

Он схватил Смита за плечо.

– Мы идем в рулевую рубку, а затем спустимся в каюту.

Смит кивнул, не в состоянии говорить: он до сих пор был парализован страхом.

– Просто следуй за мной.

Еще один кивок. Филипов поднял свой пистолет и дважды выстрелил в окно из оргстекла рулевой рубки, разнося его на осколки.

– В яблочко!

Смит влез через оконную раму, и Филипов последовал вслед за ним, буквально рухнув в рубку, после чего тут же вскочил и бросился по коридору к каюте. Когда Филипов уже закрывал ее стальную дверь, то увидел черную тень, преследующую их, и как только федерал рванул по направлению к ним, капитан успел задраить вход в каюту.

Они все-таки застали его врасплох.

Он услышал, как агент попытался открыть дверь, и ему это не удалось. Филипов предположил, что перво-наперво агент попробует добраться до УКВ-радиостанции и начнет передавать сигнал «SOS» – нежелательный для него сигнал «SOS». Кроме того, они все еще были уязвимы через иллюминаторы, которые, конечно, были слишком малы, чтобы через них мог протиснуться человек, но вполне годились для того, чтобы вести через них стрельбу.

– Задраить иллюминаторы! – рявкнул он Смиту.

А сам тем временем рванул вперед, открыл распределительный электрощиток и, схватив связку проводов, выдернул их, оказавшись под посыпавшимся каскадом искр. Затем он открыл батарейный отсек, где находились четыре специальных аккумулятора, рассчитанные для моря: два основных и два резервных. Он извлек ящик для инструментов, достал оттуда пару ножниц по металлу с прорезиненными ручками и под аккомпанемент громких щелчков электричества перерезал по порядку все положительные кабели – один, два, три, четыре.

Судно погрузилось в темноту. Вот ему и УКВ-радиостанция.

Аварийный радиобуй. Догадается ли этот ублюдок, что ему нужно всего лишь бросить его в воду, чтобы он активировался, и тем самым заполучить так необходимый ему сигнал «SOS»? Если бы он был матросом, то знал бы о подобной возможности. Филипов же очень рассчитывал на неосведомленность агента.

Он направился к аварийному шкафу, распахнул его и вытащил два костюма для погружения, спешно натянул один, а другой бросил Смиту. Но внезапно услышал вопль помощника, и то, как он дважды выстрелил в один из потолочных люков.

– Одевайся, я прикрою, – сказал капитан.

Смит схватил гидрокостюм и принялся втискиваться в него, а Филипов отступил к корпусу корабля. Люки были задраены, но воздушные шлюзы все еще оставались открытыми. Было темно, но Филипов заметил тень, быстро скользящую по потолочному люку, и тут же выстрелил, разбив его. В следующий миг капитана осенило, что существовал второй путь, ведущий в каюту – через люк форпика[120] и якорный ящик. Это был единственный люк, достаточно большой для человека. Если бы федерал знал об этой лазейке, то у них были бы проблемы. И еще на самом форпике находилась пара люков поменьше.

Он поспешил к форпику и стал наблюдать за двумя темнеющими в потолке воздушными шлюзами. Оттуда федерал не мог рассмотреть их здесь, в темноте каюты, но снаружи было достаточно рассеянного лунного света, чтобы Филипов смог увидеть человека, если бы тот попытался через них заглянуть внутрь. Он замер в ожидании и тут же услышал тихие шаги агента, направлявшегося вдоль борта лодки к носу. Наконец, у них над головой, на крыше каюты послышался первый легкий шорох, затем следующий и еще один – федерал приближался. Капитан увидел, как на люк находит тень, и он тут же навел пистолет и выстрелил.

Люк разбился, взорвавшись брызгами осколков. Филипов продолжал выжидать, контролируя свое дыхание, сердце его колотилось так громко, что он едва мог слышать. Был ли агент мертв? Филипов нутром чувствовал, что нет. Этого следовало ожидать: учитывая то, как быстро федерал восстановился, после того, как находился буквально на пороге смерти, в нем явно было нечто демоническое. Вдобавок эти его пронизывающие серебристые глаза, и то, что он, как машина, за несколько секунд убил трех человек, устрашало и вызывало дрожь.

Неожиданно в разбитом люке возникло лицо федерала все с той же презрительной ухмылкой, и до капитана донесся его саркастичный комментарий:

– Как я погляжу, самый несчастный человек на земле все еще жив.

С яростным ревом Филипов выпустил ряд пуль в иллюминатор, где мгновение назад был мужчина, но неожиданно раздавшиеся щелчки сообщили ему, что обойма уже пуста.

«Сукин сын» – подумал капитан, сообразив, что поддался на провокацию агента и только зря потратил патроны.

Рядом с ним возник Смит, наконец-то сумевший надеть оранжевый костюм.

– Что дальше? – спросил он. Сейчас он походил на беспомощного ребенка, ожидавшего указаний всезнающего родителя. Похоже, он, парализованный ужасом, не хотел даже думать о том, что Филипов мог утратить контроль над ситуацией.

Капитан попытался взять себя в руки.