Это не мое дело, – сказала она себе, – и открывать двери не входит в мои обязанности.

Тем не менее, что-то подсказывало ей, что в отсутствие кого-либо еще мистер Пендергаст хотел бы, чтобы она это сделала. В конце концов, сейчас стояло яркое солнечное утро… какова была вероятность того, что за дверью окажется разбойник или другой недоброжелатель?

Покинув библиотеку, миссис Траск снова пересекла приемный зал, прошла через длинную узкую столовую и вошла в прихожую. Массивная парадная дверь оказалась прямо перед ней, внешне напоминая зловещий портал: монолитная и без дверного глазка.

Пока миссис Траск стояла в замешательстве, раздался третий стук, от которого она едва не подпрыгнула.

Это было глупо.

Глубоко вздохнув, она отодвинула задвижку, отперла дверь и – с некоторым усилием – открыла ее. А затем она едва успела задушить крик.

Перед ней стоял мужчина, который, казалось, находился на последних стадиях истощения. Его рубашка была вся в пятнах и разорвана на лоскуты, внутренняя поверхность воротника была почти черной, полумесяцы высохшего пота темнели под мышками. Несмотря на ноябрь, на нем не было пиджака. Его брюки были, пожалуй, еще больше порваны, чем рубашка. Низ брюк на одной ноге напрочь отсутствовал, чем выставлял напоказ голую и невероятно грязную ногу. Другая брючина на голени была разрезана или, что, скорее всего, разорвана. Вся одежда с одной стороны тела – на плече и ноге – была сильно покрыта запекшейся кровью. Но больше всего миссис Траск взволновало изможденное и пустое лицо мужчины. Его волосы прилипли к его голове, как тюбетейка. Земля, грязь, кровь и пыль покрывали его тело настолько плотно, что ей было трудно распознать цвет его кожи. Его борода представляла собой запутанное крысиное гнездо и заканчивалась несколькими торчащими клоками. А его глаза напоминали два глубоко посаженных тлеющих уголька – настолько впалые, что попросту терялись в пурпурно-черных впадинах его глазниц.

Она уже схватилась за дверь и собиралась закрыть ее, когда поняла, что призрак, стоящим перед ней, был Проктором.

– Мистер Проктор! Боже мой! – воскликнула она, широко распахивая дверь. – Что с вами случилось?

Он сделал один нетвердый шаг, затем другой, и, в конце концом, рухнул на колени.

Тут же миссис Траск тоже присела рядом с ним, помогая ему снова подняться на ноги. Суда по всему, он исчерпал все свои силы.

– Что случилось? – повторила она, ведя его через столовую. – Где вы были?

– Это долгая история, – его голос звучал тихо, едва громче шепота. – Не могли бы вы помочь мне добраться до моей комнаты? Мне нужно прилечь.

– Конечно. Я принесу вам немного бульона.

– Констанс… – пробормотал он.

– Ее здесь нет. Я не знаю, куда она ушла, но думаю, что лейтенант д\'Агоста сможет помочь это выяснить. Вы должны спросить его.

– Я спрошу.

– Но у меня есть замечательные новости. Или может быть, вы уже знаете? Мистер Пендергаст жив. В конце концов, он не утонул. Насколько я поняла, примерно неделю назад он ненадолго вернулся сюда, а затем снова ушел.

На несколько мгновений его потухший взгляд засветился.

– Хорошо. Это хорошо. Завтра я позвоню лейтенанту д\'Агосте.

Они уже находились на середине приемного зала, когда Проктор внезапно остановился.

– Миссис, Траск?

– Да?

– Я думаю, что отдохну прямо здесь, если вы не против.

– Но позвольте мне хотя бы довести вас до дивана в библиотеке, где вам будет…

Но она даже не успела договорить, потому что Проктор ослабил хватку и медленно соскользнул на холодный мраморный пол, тут же погрузившись в глубокий обморок.



Одна неделя спустя.

3 декабря

Пендергаст отложил толстый фолиант, который читал – блестящий Дуглас Хофштадтер[203] и его местами заумные «Гёдель, Эшер, Бах» – и взглянул на Констанс Грин. Она сидела напротив него с вытянутыми ногами и со скрещенными лодыжками, лежащими на кожаной скамеечке для ног, попивая чай «Меланж Эдиар»[204] с молоком и сахаром, и смотрела на огонь в камине.

– Ты знаешь, что я только что понял, Констанс? – спросил он.

Она оглянула на него и приподняла брови в немом вопросе.

– В последний раз, когда мы вместе сидели в этой комнате, нас посетил Персиваль Лейк.

– Ты прав. И это, как говорится целая история, – и она вернулась к чаепитию и созерцанию огня.

Миссис Траск и Проктор тихо прошли через дверь библиотеки. Экономка уже давно оправилась от потрясения и была просто рада, что вся семья снова в сборе. Проктор тоже был похож на старую стоическую версию самого себя, и единственным оставшимся признаком, указывающим на перенесенные им испытания, стала небольшая хромота – как он объяснил, результат укуса льва и затяжного перехода почти в двести миль[205] по нехоженой пустыне.

– Простите, сэр, – обратилась миссис Траск к Пендергасту, – но я просто хотела узнать, можем ли мы что-нибудь сделать для вас, прежде чем отправимся ужинать.

– Ничего, спасибо, – сказал Пендергаст. – Если только ты чего-нибудь желаешь, Констанс?

– Нет, мне ничего не надо, спасибо, – последовал ответ.

Миссис Траск улыбнулась, слегка поклонилась и направилась к выходу. Проктор, как всегда, молчаливый, просто кивнул и тоже отправился на кухню вслед за ней. Пендергаст взял книгу и сделал вид, что возобновил чтение, тайком продолжая наблюдать за Констанс.

Она провела последнюю неделю в частной клинике Флориды, восстанавливаясь от ранений, которые получила в схватке с Флавией, и сегодня была ее первая ночь в особняке на Риверсайд-Драйв. На протяжении недели они говорили довольно много. И хотя каждый из них подробно рассказал свою историю о том, как они провели последний месяц, и все затянувшиеся недопонимания были сейчас полностью разъяснены, похоже, Констанс так и не пришла в себя до конца. По правде говоря, она не была похожа на саму себя, насколько мог судить Пендергаст: с тех самых пор как покинула Халсион, она вела себя не так, как обычно. Весь вечер она казалась обеспокоенной и задумчивой: то начинала играть пьесу на клавесине и бросала в самый разгар пассажа, то она брала книгу стихов и читала ее, но за полчаса, так и не переворачивала ни одной страницы.

Наконец, он опустил книгу и обратился к ней:

– Что тебя беспокоит, Констанс?

Она взглянула на него.

– Меня ничто не беспокоит. Я в порядке.

– Подойди. Я знаю, когда ты не в духе. Это из-за того, что я что-то сказал или сделал – или не сделал?

Она покачала головой.

– Мне нет прощения за то, что я оставила тебя беззащитного там, в Эксмуте.

– Ты ничем не могла помочь. Ты сама почти утонула. К тому же, как ты знаешь, мне удалось – как бы это сказать? – развлечься в твое отсутствие.

Пендергаст вздрогнул от воспоминаний. Через минуту Констанс устроилась в кресле.

– Дело в Диогене.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не могу перестать думать о нем. Где он сейчас? В каком он настроении? Будет ли он искать добро в этой жизни или окажется рецидивистом?

– Я боюсь, что это покажет только время. Надеюсь, ради нашего же блага, речь пойдет о первом варианте – я дал Говарду Лонгстриту на этот счет свое слово.

Констанс подняла чашку чая, а затем снова поставила ее, так и не притронувшись.

– Я ненавидела его. Он был мне отвратителен. И все же я чувствую, что то, что я сделала с ним, было слишком жестоким – даже для такого, как он. Даже… учитывая то, что он сделал мне. И тебе.

Пендергаст придумал несколько возможных ответов, но решил, что ни один из них не будет приемлемым.

– Ты сделал его таким, каким он стал, – продолжила она тихим голосом, и ее глаза при этом ярко заблестели. – Он рассказал мне о Событии.

– Так и есть, – согласился Пендергаст. – Это была глупая детская ошибка, и я сожалею о ней каждый день. Если бы я знал, чем это кончится, то никогда бы не загнал его в то ужасное устройство.

– И все же это не то, что меня беспокоит. Меня беспокоит, что несмотря ни на что, он пытался выбраться из мрака, в котором провел столько лет. Он создал Халсион. Это был его способ уединиться, отгородиться от всего мира, его безопасное убежище. Кроме того, я думаю, он построил его, чтобы обезопасить весь мир от него самого. Но затем он совершил ошибку – влюбился в меня. А я… меня поглотила жажда мести.

Внезапно она пристально посмотрела прямо в глаза Пендергаста.

– Понимаешь, мы две стороны одной и той же монеты, ты и я. Ты – по крайней мере, частично – превратил Диогена в монстра, которым он был. Я же теперь уничтожила хорошего человека, которым он с таким трудом пытался стать.

– Ты действительно веришь, что он говорил тебе правду? – мягко спросил Пендергаст. – Что он любил тебя? Что он оставил позади израненную и порочную часть своей души?

Констанс глубоко вздохнула.

– Он действительно оставил порочную часть своей души позади – настолько, насколько смог. Я не думаю, что он когда-нибудь сможет освободиться от нее – по крайней мере, полностью. И да: он любил меня. Он исцелил меня, он спас мне жизнь. Он поступил бы так же, даже если б я не согласилась остаться с ним на Халсионе. В те дни, что мы провели вместе… он не говорил бы такие слова, не делал бы подобных вещей, если б он не любил меня очень сильно.

– Я понимаю. – Пендергаст замялся. – И, прости мою грубость, но, что именно… хм… ты с ним сделала?

Констанс все также осталась сидеть в кресле. Несколько мгновений она не отвечала, но когда, наконец, заговорила, то ее голос прозвучал очень тихо:

– Алоизий, надеюсь, ты поймешь, если я попрошу тебя дать мне торжественное обещание никогда, никогда больше об этом не спрашивать.

– Конечно. Прошу простить мою бестактность. Последнее, что я хочу сделать, это вмешиваться в твои дела или каким-то образом огорчать тебя.

– Тогда все забыто.

За исключением того, что фактически это было не правдой. Во всяком случае, Констанс теперь выглядела более обеспокоенной и более возбужденной. Она вернулась к созерцанию огня, и разговор прервался. Только через несколько минут, она снова взглянула на Пендергаста.

– Есть кое-что, о чем Диоген сказал мне незадолго до твоего появления.

– Что именно?

– Он заметил, что мой сын – наш сын, его и мой – нуждается в большем, чем быть предметом почитания и девятнадцатым перевоплощением Ринпоче в отдаленном и тайном монастыре. Он всего лишь ребенок, и ребенок нуждается в родителях, а не в служителях, поклоняющихся ему.

– Ты уже навещала его, – заметил Пендергаст.

– Да. И ты знаешь, что? Монахи даже не сказали мне его религиозное имя. Они сказали, что это секрет, который должен быть известен только посвященным и никогда не упоминаться вслух, – она покачала головой. – Он мой сын, я люблю его… и я даже не знаю этого его имени.

Сейчас она часто и глубоко дышала.

– Я приняла решение остаться с ним.

– Еще один визит?

– Нет. Я буду жить с ним. В монастыре.

Пендергаст отложил книгу.

– Ты имеешь в виду, что покинешь Риверсайд-Драйв?

– Почему бы и нет?

– Потому что… – Пендергаст растерялся, – потому что мы…

Констанс резко поднялась.

– Что значит это «мы», Алоизий?

– Ты мне очень дорога.

– А я… я люблю тебя. Но в тот вечер в гостинице «Капитан Халл» ты ясно дал понять, что не отвечаешь мне взаимностью.

Пендергаст тоже начал вставать, но затем снова откинулся на спинку кресла. Он медленно провел рукой по лбу, и почувствовал, что его пальцы дрожат.

– Я… я тоже люблю тебя, Констанс. Но ты должна понять – я не могу позволить себе любить тебя в подобном смысле этого слова.

– Почему нет?

– Пожалуйста, Констанс…

– Почему нет, ответь ради Бога?

– Потому что это было бы неправильно… неправильно во всех смыслах. Констанс, поверь мне: я мужчина, я чувствую то же, что и ты. Но я твой опекун. Это было бы неправильно…

– Неправильно? – она рассмеялась. – С каких это пор ты заботишься о приличиях?

– Я ничего не могу поделать с тем, как меня воспитали, и с системой ценностей и нравов, которую прививали мне всю мою жизнь. И есть еще разница в возрасте…

– Ты имеешь в виду нашу разницу в возрасте в сто лет?

– Нет. Нет. Ты – молодая женщина, а я…

– Я не молодая женщина. Я женщина, которая уже прожила намного дольше, чем ты когда-либо проживешь. И я пыталась подавить эти потребности, эти желания, которые чувствует каждый человек, но у меня ничего не получилось, – теперь ее голос снова стал спокойным, почти умоляющим. – Разве ты не понимаешь этого, Алоизий?

– Понимаю. Но… – Пендергаст совершенно растерялся и неспособен был выразить свои мысли. – Я не очень хорош в отношениях и боюсь, что если мы… позволим себе то, что ты предлагаешь… что-то может пойти не так. И я больше не буду тем человеком, к которому ты обратишься и которого будешь уважать, как своего опекуна и своего защитника…

Затем последовало долгое молчание.

– Значит, все решено, – спокойно сказала Констанс. – Я не могу здесь больше оставаться. Зная то, что знаю я, сказав друг другу все то, что мы только что сказали, продолжать жить под этой крышей, было бы для меня невыносимо, – она глубоко вздохнула. – До Дели есть рейс «Air France», вылетающий в полночь. Я проверяла сегодня днем. Если ты будешь так добр и дашь соответствующие распоряжения, я хотела бы просить, чтобы Проктор отвез меня в аэропорт JFK[206].

Пендергаст был потрясен.

– Констанс, подожди. Это так неожиданно…

Она быстро перебила его, ее голос задрожал.

– Пожалуйста, просто дай распоряжения. Я только соберу свои вещи.

* * *

Час спустя они стояли под козырьком парадного входа, ожидая, пока Проктор подаст машину. На Констанс было надето пальто из шерсти викуньи[207], а ее сумка Hermès Birkin[208] – подарок Пендергаста – висела на плече. Фары осветили фасад здания, и через минуту появился большой «Роллс». Проктор – его лицо представляло собой угрюмую маску – выбрался из машины и погрузил вещи Констанс в багажник, а затем открыл для нее заднюю дверь.

Она повернулась.

– Я так много всего хочу тебе сказать. Но я не буду. До свидания, Алоизий.

У Пендергаста тоже было множество мыслей, которые он хотел бы ей высказать, но в тот момент он просто не нашел слов. Он каким-то образом чувствовал, что его покидает часть его самого – и все же, казалось, что он был бессилен что-либо изменить. Казалось, он сам завел двигатель, который, как только стартовал, больше не мог остановиться.

– Констанс, – обратился он, – разве я ничего не могу сказать или сделать?

– Можешь ли ты любить меня так, как я того желаю? Нуждаться во мне так же, как я нуждаюсь в тебе?

Он промолчал.

– Тогда ты сам ответил на свой же вопрос.

– Констанс… – снова начал Пендергаст. Она приложила палец к его губам, и тут же поцеловала его, после чего, не сказав больше ни слова села в «Роллс».

Проктор закрыл пассажирскую дверь и вернулся за руль. Через мгновение машина плавно тронулась в путь. Пендергаст следовал за ней до конца Риверсайд-Драйв. Он наблюдал за тем, как автомобиль слился с потоком машин, направляющихся на север, и за тем, как свет его габаритов постепенно стал неразличим среди множества других огней.

И пока он смотрел – тихая тень, одетая в черное – начал падать легкий снег, очень быстро покрывший его светлые волосы. Пендергаст стоял так еще очень долго, а тем временем снегопад усилился, и его силуэт стал медленно растворяться в дымке белой зимней ночи.

От переводчиков

Предыдущие наши послесловия мы оформляли в виде интервью, но на этот раз, пожалуй, выскажемся за двоих и будем, по большей части, писать просто «мы».

В послесловиях к предыдущим двум книгам мы рассказывали о нашей совместной работе, делились тонкостями и техническими моментами, но довольно мало затрагивали сюжет книги, считая это то ли некорректным, то ли ненужным. Однако на этот раз наши внутренние «читатели» не хотят молчать и скрывать разочарование, которое принес им «Обсидиановый храм».

Эта книга поделилась с нами гораздо меньшим – если не сказать, значительно меньшим – количеством захватывающих интриг и мистических головоломок. А воскрешение Диогена и вовсе привело нас как переводчиков в нешуточное замешательство. На каком-то этапе работы у нас даже возникала мысль, что мы скачали из сети какой-то битый неправильный исходный файл и переводим чей-то неудачный фанфик на «Пендергаста». Тщательная проверка, увы, показала, что ошибки нет, и файл совершенно правильный.

Мы не теряли надежду: нам казалось, что, если уж середина романа значительно проигрывает всем предыдущим романами серии, то авторы порадуют нас взрывоопасной концовкой, поэтому мы продолжали переводить. Здесь стоит заметить, что работа над книгой при этом продвигалась в условиях спешки – хотелось успеть выпустить ее к Новому году, а времени катастрофически не хватало. В итоге основная масса перевода легла на Елену, и именно ей пришлось в дальнейшем работать с многочисленными «ляпами» книги, приведшими ее почти в настоящее неистовство.

Недоумение вызывали и линии поведения некоторых героев – вопреки обыкновенной канве Престона и Чайлда они действовали временами необоснованно, непонятно и совершенно нелогично, к чему искушенный и избалованный читатель П&Ч попросту не привык.

Учитывая, что основной упор в книге был сделан на любовную линию, нам хотелось понять человеческие мотивы всех героев, однако многие из них так и остались для нас загадкой, как бы мы ни бились над точностью перевода.

А ведь если бы мы переводили точно по тексту, то господам читателям пришлось бы столкнуться с ОГРОМНЫМ. КОЛИЧЕСТВОМ. АВТОРСКИХ. ЛЯПОВ.

До этого мы относились к ошибкам в тексте с некоторой долей понимания – в конце концов, все не без греха и некоторые опечатки можем просто не заметить. Но мы-то сами себе редакторы, а у Престона и Чайлда для этого, вроде как, специально обученные люди водятся. Однако мимо их глаз прошло несметное количество ошибок, которые исправлять пришлось нам, чтобы хотя бы русские читатели ознакомились с лаконичной книгой, а сюжетные путаницы не резали им глаза. Местами доходило до того, что авторы путали имена персонажей. Проктор неожиданно становился Диогеном, а Флавия внезапно возникала посреди главы о Констанс…

О, нет, мы не станем приводить вам весь внушительный список авторских ошибок – пусть он останется на совести американских редакторов и умрет нашей тайной. Но несколько штук ради примера мы все же приведем, дабы читатели могли осознать и разделить с нами масштабы катастрофы и немного понять наше переводческое негодование.

Глаза Диогена на протяжении книги побывали почти всех возможных цветов: от бесцветного молочно-белого до зеленого и сизого. И если белый еще можно хоть как-то притянуть к бледно-голубому – цвету поврежденного глаза – то зеленый ну никак не мог стать карим или ореховым, как говорилось о нем в предыдущих книгах.

Коттедж слуг полкниги располагался в роще платанов, а к концу оказался в мангровых зарослях (видимо переехал, решил, так сказать, сменить обстановку).

У Пендергаста его знаменитый «Лес Баер» на один абзац стал «Кольтом», а доктор Грабен, убитый Диогеном, всего за пару предложений превратился из молодого перспективного врача в старика.

«Роллс-ройс» проданный в эпилоге «Голубого лабиринта» в «Храме» неожиданно возвращается, и Проктор рассекает на нем по всему Нью-Йорку, пытаясь догнать Диогена. Правда, с «Роллсом» мы эту историю знали еще когда редактировали «Голубой Лабиринт», поэтому заранее подготовили там почву, чтобы этого ляпа не было заметно в «Багровом Береге» и в «Обсидиановом Храме». Но, согласитесь, мы не сможем постоянно следить за такими ошибками – особенно учитывая то, что не каждый раз книги будут попадать к нам пачками по три. Следующий роман будем переводить таким, каким он к нам попадет, и если что, в следующих книгах придется прибегать к сочинительству…

Все это и многое другое было нами исправлено по умолчанию.

Основным ляпом – по крайней мере, самым наглядным для нас – стал «плавающий» факт, который протянулся через три книги. Авторы так и не смогли определиться: умеет Констанс плавать или нет. Читатели «Голубого лабиринта» наверняка помнят сцену в одной из финальных глав, где Констанс, стремясь уйти от наемников Барбо, ныряет в пруд Японского сада. В оригинале она там проплывает под его поверхностью, но, учитывая будущие нестыковки, мы сгладили этот момент до того, что она прошла по дну. Но авторы, видимо, тогда предполагали, что плавать она умеет.

В «Багровом береге» же Пендергаст в ответ на просьбу Констанс взять ее на обследование болот огорчается, что она не справиться, так как «не умеет плавать». Там же, в главе о драке агента ФБР с Мораксом, Констанс едва не захлебнулась в волне, накатившей на пляж. То есть она оказалась не способна справиться с водой, находясь практически на берегу! В ключевой сцене 15-й книги, сцене гибели Пендергаста, она не смогла даже зайти в воду, чтобы попытаться спасти его. Но в «Храме» она снова прекрасно плавает: находясь на острове Диогена, Констанс купается в морской бухте, и чувствует себя в воде вполне уверено. «Научилась после событий в Эксмуте», – скажете вы. Хм, сильно сомневаемся – с ее-то скорбью ей было явно не до этого! Да и где бы она этому научилась? Она ведь не выходила толком из особняка на Риверсайд-Драйв!

В общем, в конце концов, мы взяли на себя ответственность и немного подкорректировали сей факт во всех трех книгах. В конце Констанс все-таки научилась плавать, хоть и после случившейся трагедии. Надеюсь, вы простите нам эту небольшую вольность, но зато сюжет в целом стал выглядеть намного приятнее и логичнее. Главное, чтобы в последующих книгах, она снова не забыла, как держаться на воде.

Кого винить в подобной накладке – нам неизвестно! Возможно, авторы настолько увлеклись, что забыли, о чем писали в предыдущих книгах. Или решили специально добавить драматичности «Багровому берегу» и лишили Констанс умения плавать, а редакторы, не читавшие предыдущие книги серии, не смогли это исправить. Так что мы решили упомянуть сей факт в послесловии и вынести принятое нами решение на суд и усмотрение читателей.

Так или иначе, думаем, теперь вы понимаете, почему работа над этой книгой у нас так затянулась.

В заключении хотим выразить свое субъективное читательское мнение и заявить, что «Обсидиановый храм» – самая слабая книга цикла «Пендергаст». Что случилось с авторами и почему они написали такое продолжение ранее столь потрясающей и яркой серии? Увы на этот вопрос, мы так и не нашли ответа.

17-я книга серии «Город бесконечной ночи» – которая, к слову сказать, выйдет уже в январе 2018 года – должна оказаться просто фантастической, чтобы компенсировать нелепость и посредственность «Обсидианового храма». Благо ее аннотация именно это нам и обещает! Переведем и посмотрим.




До новых встреч!
Искренне ваши
Елена Беликова и Натали Московских