«Детей хорошо заводить, когда есть, на кого опереться. Когда у ребенка есть отец, добытчик, готовый о нем заботиться. А отец взял, да в Питер ушел. Даже если он до этого самого Питера дойдет, то вряд ли оттуда вернется», – думала Ника. Она попыталась представить, что было бы, случись это с ней на Красной линии. Там ее заставили бы родить, но, скорее всего, ребенка потом отобрали бы и сдали в общественные ясли, а ее сослали бы. Или, может, разрешили бы какое-то время растить младенца, а потом все равно отобрали бы и сослали.

В общем, как ни крути, получалось, что Кармен права. У Ники сердце разрывалось от горя. Но другого выхода, кроме как избавиться от ребенка, она не видела.

– Прости, маленький, – мысленно сказала она, чувствуя себя так, точно ее придавила тяжеленная плита. – Неудачное время. Неудачное место. Никому мы не нужны.

И такая тоска навалилась – хоть вой.

Муся тихонько вползла в палатку, тронула ее за руку.

– Ты чего?

– Ничего. Отстань, – буркнула Ника. А сама подумала: «Может, все-таки ошибка? Ведь живот пока совсем плоский. Впалый даже».

Но когда утром опять судорогой скрутило желудок, она поняла – без толку себя обманывать. И засобиралась к травнице. Раз уж решилась, нужно было сделать все как можно быстрее, чтобы не передумать.

Ей показалось, что травница удивилась, увидев ее.

– С чем опять пожаловала? – поинтересовалась женщина. Пригляделась попристальнее: – Что-то ты бледненькая. Я же говорила – изведет он тебя.

– Он пропал, – мрачно сказала Ника. – А мне нужно травку, чтобы… Чтобы не было ребенка.

Она не заметила, какая злоба вспыхнула в глазах травницы, потому что пыталась справиться с собственными переживаниями.

– От кого ж ребеночек-то? – спросила знахарка. Ника молчала, упрямо опустив голову. На глазах ее выступили слезы.

– А куда счастливый отец пропал? – не дождавшись ответа, хмыкнула травница.

– В Питер ушел. Так он написал… – Ника вновь сделала над собой усилие, чтобы не разрыдаться.

– Ладно. Дам я тебе травку. Хорошую. Все как рукой снимет, – приторным голосом произнесла женщина. – Будешь заваривать и каждый день пить по стакану – утром и вечером.

– Долго пить? – устало спросила Ника.

– Пока все не кончится, – как-то двусмысленно ответила травница. И опять улыбнулась. Ника удивилась – почему вдруг травница к ней так прониклась. Но девушке было так плохо, что сил не было разбираться в этом. Она просто взяла то, что ей дали, и отправилась обратно.

Травница, проводив ее, вернулась в свое убежище и рухнула в изнеможении на истертый коврик.

– В Питер, значит. И эта идиотка… Не мог найти кого получше? Уж я бы не металась, как она. Я бы никому не дала извести твоего ребенка, если б носила его. Что такого есть у нее, чего нет у меня? Молодость? Но я тоже была молода, когда мы встретились – а толку-то? Теперь уже поздно… слишком поздно, – бормотала она, заламывая руки. – И шрамы эти… но это из-за тебя. Если б ты тогда мне помог, если б ты тогда был со мной заодно, мы б сумели хорошо устроиться. А ты не захотел. Но ведь с этими тварями глаз да глаз нужен – надо вот где их держать, – женщина сжала кулак. – Иначе сожрут. Разве я виновата, что не хотела ради тебя всего лишиться? Вот меня и сожрали, но я еще кое-что могу. Я все равно стою десятка таких дурочек, как эта. А она может тебе только всю жизнь свою отдать – да ведь ее жизнь пустая, никчемная и стоит недорого. Или дело в этом? Но теперь неважно. Ищи ее теперь, коли вернешься. Отольются тебе мои слезы. Ох, что я наделала!

Она приподнялась было, словно хотела куда-то бежать, но тут же рухнула обратно.

– Будь что будет. Меня-то никто не жалел.



Вернувшись на Китай-город, Ника сказала Мусе, протягивая сверток, который дала травница:

– Завтра с утра заваришь мне.

Муся пристально посмотрела на напарницу. Ника не делилась с ней своими женскими проблемами, но ей казалось, что девчонка и так о многом догадывалась. А может, Кармен ей уже проболталась. Но Муся, не возражая, взяла сверток.

Утром Нику разбудил гневный вопль одной из девок:

– Ты, криворукая, чего тут устроила? А ну, возьми тряпку и собери все! Я, что ли, должна за тобой убирать? Платье мне испортила, – вопила она. Ника, морщась, выглянула – и увидела опрокинутый котелок, разлитое по полу темное варево с торчащими стеблями травы и съежившуюся покаянно Мусю.

– Как же ты… – пробормотала Ника. У нее не было сил сердиться.

«Придется теперь идти снова к травнице», – подумала она.

Но сходить к ней она так и не успела. Мусе на глазах становилось хуже. Она лежала пластом, тяжело дышала, а лоб у нее на ощупь был раскаленный.

Ника сбегала к фельдшеру, умоляла осмотреть больную. Тот пришел, близко подходить не стал. Хмуро сказал, что, возможно, девчонка подцепила какую-то заразу. Она ведь раньше была бродяжкой. Вирус мог сидеть в ней уже давно, а вылезти – только теперь. Тогда Ника попросила хотя бы таблеток каких-нибудь от температуры. Пришлось отсыпать пригоршню пулек, которых и так уже оставалось мало. И еще пришлось добавить фельдшеру, чтобы тот не начал тут же всем рассказывать направо и налево об этом самом вирусе. А таблетки не помогли. Зато на следующий день, когда она шла за водой, ее остановил Лёха и предложил куда-нибудь убрать больную девчонку со станции: мол, народ уже начинает волноваться, заразы всякой много ходит по метро, и даже если это не чума, то может, еще что похуже. Есть, мол, такая болезнь, от которой кровь закипает, и, говорят, не один уже в упыря превратился. Так что лучше девчонку убрать. Бросить где-нибудь в туннеле – там ее найдут и позаботятся, есть вроде какая-то тайная служба санитарная. А если не найдут, так туда ей и дорога. Тогда крысы о ней позаботятся.

Правда, один из местных, который вроде в прошлой жизни учился на лекаря, поглядев – тоже, впрочем, издали – на пылающую от жара, хрипящую девчонку, начал что-то толковать про возможное воспаление. При этом он постоянно повторял – легкое. Ника не могла взять в толк – почему же оно легкое, если Мусе так плохо? Каким же тогда должно было быть тяжелое? Но спорить девушка не решилась – этот человек хотя бы уверял, что воспаление не заразно. Да только кто ж его слушал?

Незадолго до того умерла Верка, у которой Ника арендовала палатку. По поводу ее смерти тоже ходили всякие слухи – поговаривали, что ее задушил молодой сожитель, Федор, который вскоре куда-то пропал со станции. Впрочем, все знали, что у Верки было больное сердце, но слухи все равно повторяли с удовольствием. Ника совсем бы не думала об этом, не до того ей было. Но вскоре после Лёхи к ней подошел один из братков и сказал, что Веркино имущество теперь отошло другим серьезным ребятам, которые тоже советуют ей выметаться со своей больной девчонкой – и поскорее.

Ника, подперев голову рукой, глядела на мечущуюся в горячке Мусю. «Здесь даже врача толкового нет, на Китае. Если бы найти врача, но где… “Я от тебя никогда не уйду”», – вспомнила она слова Муси. Но девочка уходила, таяла на глазах.

И вдруг Ника поняла: «Есть такое место, где Мусе могут помочь. Надо только правильно представить дело. И место это – совсем недалеко отсюда. Один перегон – до Кузнецкого. А там – переход на Лубянку. На родную Красную линию, где, как гласят лозунги, человека никогда не бросят в беде».

В памяти тут же всплыли предупреждения рыженькой Искры: «Сиди и не высовывайся. Возвращаться сейчас тебе нельзя».

«А чего мне ждать? – мысленно спросила ее Ника. – Он ушел, и никто о нем ничего не знает. Он был еще слаб, вряд ли долго протянул на поверхности. Не успела я его вылечить. – Она вспомнила о ребенке. – Но кому он нужен, этот ребенок? Только мне. А я и себя-то прокормить могу с трудом, а про ребенка и говорить нечего. Может, знакомые совсем умереть не дадут по старой памяти, будут подавать на пропитание. Но много не дадут, я буду голодать, ребенок будет хилым. Со временем все равно умрет – от истощения. Права была Кармен, лучше было сразу от него избавиться. Как нелепо все вышло, как некстати эта Мусина болезнь. А может, вскоре придется даже торговать собой, чтоб не умереть с голода. Нужна ли такая жизнь ребенку? Его ребенку. Сын принца Датского должен бы расти в довольстве, чтобы стать сильным и ловким – как отец. И красивым. Почему всякие уроды живут, а ее ребенку в этом праве отказано? Не лучше ли покончить со всем? Попросить у травницы такое средство, чтобы безболезненно заснуть – навсегда? Или все-таки попробовать вернуться туда, где выросла, – ну, не убьют же меня там сразу. В тюрьме хоть как-то кормить будут, и если даже в конце концов уморят, то может, хоть дождутся сперва, пока рожу? Красной линии нужны новые граждане. Наверное, ребенка вырастят, хоть бы и в детдоме. Не звери же они? Вдруг даже кто-нибудь его усыновит? А может, и не уморят, может, когда-нибудь даже выпустят, и я смогу разыскать свое дитя? А если ребенок родится больным, с отклонениями? – Она вспомнила, что рассказывали о зловещем профессоре Корбуте, в кабинете которого полки вроде бы были уставлены банками с заспиртованными уродами, и поежилась. – Впрочем, чего загадывать? А вдруг тот браток ошибся, и Мусина болезнь все же заразна? Тогда можно и не ломать голову над своим будущим – все устроится само. Мы все умрем. Где ты? – мысленно спросила она Датчанина. – Жив ли еще? Где ты теперь, когда ты мне так нужен?»



Ника потрогала Мусин горячий лоб. Надо было на что-то решаться. И она вышла из палатки, побрела, вглядываясь в лица. Все были заняты своими делами, кидали на нее безразличные взгляды или отводили глаза. Но в баре она обнаружила белобрысого Серегу, который посмотрел на нее сосредоточенно и печально.

– Поможешь мне? – попросила его Ника.



Перегон показался бесконечным. Серега нес на руках раскаленную Мусю, Ника брела сзади. Девочка бредила.

– Брамины, – шептала она. – Цветы… Красиво.

– Совсем плоха, – сказал Серега. – Горячая вся, прям огнем горит.

– Ты не думай, она не заразная, – пробормотала Ника.

– Да я уж давно ничего не думаю, – грустно отозвался парень. – А думаю только, что судьба – она и за печкой найдет. Кому суждено умереть, так ты хоть что делай, а от судьбы не уйдешь. Но если суждено быть повешенным, то мутанту на зубок не попадешься, и хворь тебя не возьмет.

Ника поняла, что Серега до сих пор не отошел от потрясения после гибели Марушки. Его выводы казались ей сомнительными, но разубеждать его было не в ее интересах. Девушка потрогала пылающий лоб Муси. Ника и сама чувствовала себя не лучшим образом – тошнота подкатывала к горлу. «Интересно, как встретят меня на Красной линии? А может, удастся оставить им Мусю и уйти? И что дальше? Опять бороться, выживать как-то, пока еще буду в состоянии?»

Ника вспомнила умершую прыщавую Лорку – и поняла вдруг, что всему причиной были травки Оксы. Но странно – девушку это открытие совсем не испугало. Она только равнодушно подумала, что если б выпила то варево сама, то все ее проблемы сразу кончились бы. «Нет, так нельзя, – вяло размышляла она, – нужно как-то бороться, не сдаваться». Но больше всего ей сейчас хотелось лечь прямо здесь, на холодные шпалы, свернуться клубочком и заснуть. «Я устала… так устала».

На Кузнецком их сначала пропускать не хотели.

– Что с ней? – неприветливо спросил дозорный на блокпосте, кивая на Мусю.

– Ничего страшного. У нее воспаление. Легкое. То есть, тяжелое, конечно. Но не заразное, – пыталась Ника передать с чужих слов.

– Простуда сильная у девки, – хмуро подтвердил Серега. – Легкие загнили. Стали б мы ее таскать, если б заразная была?

Ника выгребла едва ли не последние патроны.

– Ладно, щас я вам сопровождающего дам. Идите сразу к переходу, пусть они сами разбираются, – буркнул дозорный. – А пульки себе оставь, – скривился он, – я ж не зверь какой, понимаю.

– А у вас врачей нету? – неуверенно начала Ника.

Но тут кто-то со смутно знакомым лицом нарисовался рядом.

– Вероника Станиславовна? Какая приятная встреча. Идемте скорей, мы вас заждались уже. А это кто? Ай-яй-яй, девочка-то совсем больна. Но мы посмотрим, что можно сделать, – тараторил невысокий, неприметный человечек, стараясь все же держаться от Муси подальше.

– Ну, бывай, – мрачно сказал белобрысый Серега, передавая Мусю какому-то амбалу в респираторе с красной повязкой на рукаве.

– Спасибо, – успела еще крикнуть ему вслед Ника. А потом силы оставили ее, и другому амбалу пришлось подхватить ее на руки.

Глава десятая

Каскадер

В Питер Датчанин, конечно, не пошел. Решил отправиться на Краснопресненскую. Говорили, что в перегоне между Баррикадной и Улицей 1905 года есть ответвление, уходящее в сторону Белого дома. Истомину захотелось проверить.

В прежние времена четыре остановки по прямой были от Китай-города до Баррикадной, а там переход – и вот она, Краснопресненская, кольцевая. Но теперь пришлось ему добираться до Таганской, а там садиться на дрезину и ехать по кольцу – по пульке за перегон. Потому как через Четвертый рейх ему идти совсем не хотелось. Не нравилась ему тамошняя обстановка – можно было наткнуться в туннеле на подходах на изувеченные трупы инородцев или угодить как раз к моменту показательной расправы с очередным преступником, чья вина иной раз заключалась только в лишнем пальце на руке.

А что уж там померещилось с перепоя Сереге, и почему он решил, что Датчанин ушел наверх – неизвестно.

И пока на Китай-городе металась, разыскивая его, Ника, Датчанин на Краснопресненской изучал брошюрки о Зоопарке, разложенные перед торговцем книгами. С нежностью Истомин воскрешал в памяти те времена, когда трава была зеленее, он сам был младше, люди жили наверху, а звери в Зоопарке еще сидели за решеткой.

Подошел смутно знакомый сталкер, спросил:

– Не слыхал, что творится на Улице 1905 года?

– Нет, а что?

– Говорят, им кто-то в герму стучит. Снаружи[7].

– Кто стучится в дверь мою? – задумчиво протянул Датчанин. – А снизу еще не стучат?

– Тебе-то хорошо, а им не до смеха.

– Может, загляну к ним как-нибудь, а пока у меня свои дела, – открестился Истомин. – Мало ли что там у них? Постучит и перестанет.

Народ в так называемой Конфедерации 1905 года жил, по его мнению, странный. Во-первых, непонятно было, что означало само слово Конфедерация в названии, по какому принципу объединялись станции – в сущности, каждая существовала и выживала сама по себе. Во-вторых, насколько знал Датчанин, тамошние власти вроде бы симпатизировали Красной линии, так что должны были, по идее, проповедовать атеизм. Но почему-то на станциях процветали суеверия. Например, культ Алики-заступницы – здешней святой, которую, по слухам, сами же местные сначала и замучили. «Очень по-человечески, – подумал сталкер. – Нет у тебя мученика – сотвори его сам». Причем этот культ явно выходил за рамки местных баек – Датчанину случалось слышать про заступницу и от людей в Большом метро. Вообще, Истомин считал, что народ в Конфедерации чересчур увлекается мистикой – вечно там кому-то что-то мерещилось. Возможно, оттого, что основную массу населения составляли женщины, а может, близость Ваганьковского кладбища давила людям на мозги. Потому и к рассказу о загадочном стуке сталкер отнесся скептически.

«И почему сейчас меня понесло именно сюда? Можно было остатком жизни распорядиться более толково – помочь, например, кому-нибудь. Подвиг какой-нибудь совершить. Чтобы и обо мне, как о знаменитом Хантере, слагали легенды. О Хантере ведь тоже поговаривали, что пьет, – но ему ведь все прощали. А способов сложить буйну голову можно найти массу, – размышлял Датчанин. – А тут – стук какой-то загадочный: то ли в самом деле слышали, то ли просто почудился кому. Мне вот, например, иной раз чудится, что где-то вдали слышен грохот идущего по туннелю поезда. Хотя поезда уже двадцать лет как не ходят, только дрезины шныряют туда-сюда, и то не везде, рельсы-то за столько лет тоже местами в негодность пришли. А кто-то на полном серьезе уверяет, что в недрах земли до сих пор работает какой-то мощный механизм. Разумеется, бред все это».

Сталкер перешел на Баррикадную и свернул в туннель, ведущий к Улице 1905 года. Сначала все еще сомневался: «Может, все же заглянуть на станцию, узнать, в чем дело». Но не было у него в этот день настроения общаться ни с кем. Иногда, глядя на то, во что превратились люди в метро, Датчанин вообще зарекался кому-либо помогать.

Мрак, тишина – ему они не действовали на нервы, наоборот, успокаивали. Слабые звуки и шорохи он привык различать: «Вот поодаль скребется крыса, и это хорошо, значит, туннель чистый. Вот подкапывает где-то вода. – Датчанин свернул в боковое ответвление, окончательно раздумав идти на станцию. – Успеется, я лучше пока постараюсь разведать новые подземелья. Может быть, там есть другие выходы на поверхность?» Где-то здесь, по слухам, жил безобидный старик, устроивший себе в одном из подсобных помещений целый зоопарк. Зверюшки у него, как поговаривали, были жутковатые, и совершенно непонятно было, чем – или кем – он их кормит. При нем еще болталась какая-то изможденная тетка – то ли дочь, то ли сожительница. Вскоре сталкер набрел на это место: старик обосновался как раз в ответвлении, его зоопарк легко было вычислить по жуткой вони. Датчанин решил в чужие дела не вникать и бесшумно миновал обиталище старика, поморщившись от тяжелого запаха. Животные завозились было в клетках, но вскоре затихли, а людей видно не было – может, отлучились куда-то. Истомин пошел дальше по туннелю, где были проложены толстые трубы. Он брел мимо каких-то запертых подсобных помещений, осторожно светя фонариком, и вдруг услышал глухое предупреждающее рычание. Сталкер остановился, перехватил поудобнее автомат. Рычание стало громче. «Неужели у старика сбежала зверюшка? Или это уже кто-то из диких местных обитателей?» И вдруг Датчанин различил еще один звук – болезненный человеческий стон. Он осторожно посветил фонариком. Сначала он увидел огромную груду грязного, спутавшегося черно-бело-рыжего меха, из которой сверкали глаза. Датчанину стало плохо. Он увидел высовывающуюся сбоку бледную тощую человеческую руку. Эта тварь явно кого-то доедала, а он, видимо, отвлек ее от завтрака – или ужина? Сергей опять взялся было за автомат, и тут послышался слабый голос:

– Не стреляй.

Датчанин опешил. Из-под меха выглянуло бледное одутловатое лицо. Темные, с проседью, волосы и набрякшие мешки под глазами говорили о том, что незнакомец был ровесником Датчанину – может, даже старше.

– Сидеть, – сказал человек, явно обращаясь к своему монстру. Животное неохотно послушалось, всем своим видом показывая, что в любой момент готово вступить в бой с чужаком.

– Что происходит? – спросил Датчанин.

– Ты сам-то откуда будешь? – вопросом на вопрос ответил человек.

– Из метро.

– А сюда чего забрел?

– Так, на разведку. Поискать другие выходы наверх. За едой все дальше приходится ходить, возле станций уже все подобрали.

– Добытчик, значит. Не болтай там потом, что меня встретил, ладно?

– Скрываешься?

– Не думай, ничего такого. Просто чем дальше от людей, тем спокойнее.

– Понимаю. А я уж решил было, что этот зверь тебя доедает.

Человек слабо хихикнул.

– Да, можно испугаться с непривычки. Слушай, можешь мне помочь?

– Смотря в чем, – уклончиво ответил сталкер.

– Я ногу вывихнул. Вправить бы надо.

– Не уверен, что сумею.

– Я тебе объясню – как. Только тут проблема, – он похлопал по холке мохнатое чудовище. – Зверюга беспокоиться будет. Сейчас я ее привяжу.

Он, кряхтя, разыскал в густой шерсти на шее животного ошейник, пристегнул к нему толстую ржавую цепь. Монстр заскулил, чуя недоброе. Затем хозяин напялил зверю на морду подобие самодельного намордника из ремешков и сказал повелительно:

– Лежать.

Тварь улеглась, тоскливыми глазами глядя на хозяина.

– Ну, давай, возьмись вот так и по моей команде дергай.

Сталкер взял босую, грязную ногу незнакомца и на счет «три» рванул на себя. Тот с трудом подавил крик. Зверь вскочил было, но окрик хозяина остановил его.

– Еще раз давай, – сказал человек.

Вторая попытка оказалась удачной. Человек облегченно вздохнул. Умиротворение разлилось по его лицу. Зверь завыл и рванулся с цепи.

– Тише, девочка, тише! Все уже!

Незнакомец, потянувшись, отцепил от ошейника цепь, и животное тут же принялось обнюхивать ногу хозяина, все еще поскуливая.

– Ну, спасибо тебе. А я думал, так и загнусь здесь. В одиночку, конечно, хорошо, но не всегда.

Он потрепал по холке монстра, и тот, как ни странно, завилял хвостом, похожим на огромную метелку для мебели.

– А тебя как звать-то? – спросил Датчанин.

– Неважно. Можешь звать Сашей, а фамилия моя тебе все равно ничего не скажет. Как-то нет уже смысла в них, в фамилиях. Я – человек не злой, коли меня не трогают, вольный путешественник, гуляю сам по себе, хожу куда глаза глядят. А я с кем имею честь беседовать?

В последний момент что-то вроде суеверия помешало сталкеру назваться настоящим именем. Тем более он заметил, что новый знакомый, будто невзначай, устроился так, чтобы в любой момент можно было выхватить пистолет из кобуры на поясе. И Истомин, протянув руку, буркнул:

– Датчанин.

– Ого, – усмехнулся собеседник. – Ходит Гамлет с пистолетом, – он сделал ударение на втором слоге имени. – Ничего, тут еще и не таких персонажей можно встретить.

– Где – тут?

– В коллекторах. Это же коллектор, он под Белым домом проходит и дальше к Плющихе идет. В идеале, вроде, можно до Новодевичьего по нему добраться, но я не пробовал, да и зачем? Там по пути ничего интересного нет. А у тебя пожрать ничего не найдется? А то, пока тут валяюсь, оголодал малость. Ты не думай, я не на халяву. Оклемаюсь чуть-чуть – покажу тебе свои заначки, выберешь подарок себе. Ты ж меня спас, Гамлет. Я думал – так и помру тут. И как нелепо – от вывиха. Ходить не могу, жрать нечего, а Линда, хоть и готова за меня порвать любого, вывихи вправлять, увы, не умеет. – Он снова нежно потрепал зверя по холке. – Конечно, она бы мне притащила какую-нибудь крысу, да вот только съесть ее сырой я готов разве что под страхом смерти. Это вы там, в метро, говорят, крысоеды.

Датчанин слегка напрягся, но решил не обострять.

– Линда? – удивился он: уж очень не вязалась эта гламурная кличка с мохнатым чудовищем.

– Ну да. Она же, судя по всему, девочка. И хоть с виду ужасна, но внутри – сама душевность.

Датчанин усмехнулся. Вот так и бывает: шел на промысел, а придется делиться прихваченным с собой на всякий случай пайком.

Слопав несколько кусков жареной свинины, Саша повеселел.

– Вкусное мясцо у тебя. Свининка? Смотрю, вы там, в метро, не кисло живете.

– Это уж кто как, – хмыкнул Датчанин.

Животное шумно втянуло воздух, но выпрашивать еду не стало.

– Похоже, не голодная она?

– Линда-то? Да говорю же, она крыс ловит. Такие экземпляры попадаются – чуть не с кролика величиной. Нет, может, я бы и сожрал с горя крысу, но только в жареном виде. А дровишек под рукой не случилось, когда ногу повредил.

– А откуда она у тебя?

– Мать ее ко мне прибилась. Тоже здоровая была – думаю, не обошлось там без сенбернара. Но мать все же больше на собаку походила, а вот Линда… Я даже думаю, не в Зоопарке ли ее мамаша нагуляла – бывало, пропадала неделями, а Зоопарк-то тут недалеко совсем. А может, на нее так радиация подействовала. Линдочка-то родилась вроде обычным щенком, а потом стал я замечать, что когти у нее, как у кошки. Она ведь даже по деревьям лазать умеет. Мать ее потом однажды ушла и не вернулась – полудикая она все же была. Впрочем, может, сгинула где. А Линдочка надолго не уходит от меня. Вот только смотрю – что-то тоже толстеть начинает. Линда, негодяйка ты этакая, скажи честно – тоже в Зоопарк шлялась? Кто счастливый отец? Смотри, принесешь потомство с рогами и крылышками – утоплю на фиг.

Линда, будто понимая что-то, тихонько заскулила.

– А ты как сам-то тут оказался? – спросил Датчанин.

– Да я вообще путешествовать люблю, – неопределенно сказал новый знакомый. – Сам понимаешь, нашего брата ноги кормят. А здесь, неподалеку, – один из моих схронов. Если не знать, нипочем не найдешь.

– А по жизни ты кто?

– Каскадер бывший. Мне перед тем, как все в тартарары полетело, двадцать семь стукнуло. Незадолго до того один случай, когда чуть не убился, на грустные мысли навел. Думал: вот ломаюсь, деньги не особо большие, потом буду весь искалеченный и никому не нужный, и пенсия будет копеечная – если доживу. Подумывал уже профессию менять – годы-то идут, силы не те. Но никак решить не мог – на какую? Все-таки, знаешь, адреналин – это тоже как наркотик. А тут все накрылось медным тазом. И пенсии никакой не будет теперь вообще. Одно радует – ни у кого ее не будет. Хотя некоторые, мне кажется, и после Катастрофы нехило устроились. Слыхал ты эти байки про Невидимых наблюдателей?

– Случалось, – хмыкнул Датчанин, отметив про себя, что Каскадер, скорее всего, успел и в метро пожить – иначе откуда бы он так хорошо разбирался в местном фольклоре.

– И что думаешь об этом? Веришь, что правительство наше в бункере укрылось и ситуацию держит под контролем?

– В бункере-то, может, кто и укрылся. Да только, думаю, если и так, то им не до нас – самим бы выжить. Как по мне, под контролем метро замучаешься держать. Байки все это.

– Да, наверное. Никому мы теперь не нужны. Как говорится, спасение утопающих – их личное дело. Но, с другой стороны, – какие появились возможности! И адреналина хоть отбавляй! И навыки мои пригодились. Теперь хожу по окрестностям, собираю всякие полезные вещи. Потом иной раз у сталкеров ваших вымениваю на что-нибудь, но редко. Есть у меня несколько знакомых, которые умеют держать язык за зубами. Но вообще-то я практически все, что нужно, сам себе могу найти.

– А чего в метро жить не идешь?

– Да ну! У вас там где флагами красными машут, где Адаму Смиту молятся, где – на портреты фюрера. Политика сплошная. Я-то по натуре анархист, но у вас там даже анархисты организованные. А я – анархист-одиночка. Иногда, правда, скучно бывает – поговорить не с кем особо, кроме Линды, а она отвечать не умеет, только слушать. Но при желании людей можно найти – только последнее время не тянет меня к ним что-то.

– Каких людей? Где?

– Ну, раньше в подвалах гостиницы «Украина», которая потом стала «Рэдиссон», народ обретался. Еще бункер есть поблизости от Кутузовского. Там тоже жили. Правда, жаловались, что подтапливает их. Может, уже затопило, не знаю. Люди в тесном помещении, когда долго живут бок о бок, не очень-то приятными становятся. Свел я как-то знакомство и с мутантами с Филевской линии. Вот те как раз – теплые ребята. Может, оттого, что терять им особо нечего. Но сам-то я не мутант, потому мне с ними не всегда уютно было. Хотя я без предрассудков, ты не думай. Просто неловко делается, глядя на них. Потому с ними тоже не ужился. Хотя у меня там даже девушка была. Симпатичная и почти нормальная, только вместо одной кисти была лапа какая-то перепончатая. Как у утки. Но она так ловко управлялась этой своей лапой, что и незаметно было. А личико хорошее. Я ее так и звал – Уточка моя. Уходил в свои походы, а она меня ждала, волновалась, встречала. Знаешь, это важно – чтобы кто-нибудь ждал.

– А потом что? Расстались?

– Да тут, понимаешь, такая вышла история, – помрачнел Каскадер. – Девчонку я одну подобрал на Кутузовском, возле Триумфальной арки. Откуда она там взялась – хрен ее знает. Спрашивал – не сознавалась. Но упакована была по высшему разряду. Химза новенькая. Я такой и не видал. Противогаз, не поверишь, – в стразах. И сама девка красивая. Правда, когда я на нее наткнулся, ей не до смеху было. Ее собаки дикие обступили и уже примеривались завалить. Ну, я, как настоящий рыцарь, спас прекрасную принцессу. Она мне только и сообщила, что зовут ее Лулу. Видно, сбежала от своих. Может, тоже из бункера какого. А может, у них семейное убежище было – я про такие тоже слыхал. И какое-то время мы с ней ходили вместе. Конечно, за всеми этими хлопотами про Уточку-то я и забыл.

– А сейчас твоя принцесса где? – с интересом спросил Датчанин.

– Так ящерица унесла, – сокрушенно сказал Саша. – Прям на глазах у меня из реки выбралась и сцапала. И тут же – обратно. Говорил я ей, дуре, – не лезь вперед, не оглядевшись толком. Так что, скорее всего, где-нибудь на дне Москвы-реки лежат ее белые косточки и противогаз в стразах. Вряд ли ей спастись удалось. Погоревал я, конечно, но что толку? Искать ее смысла не было. Ну, как в себя пришел немного, вспомнил и про Уточку. Прихожу к мутантам, а мне и говорят, что умерла она. Болячка какая-то у нее приключилась. Да и то сказать, эти ребята с Филевской обычно долго не живут. Одна красавица с раздутым зобом шепнула мне, что будто бы в родах она умерла. Но остальные все молчали как партизаны, и я докапываться не стал. Может, там у них сейчас сынок мой подрастает или дочка, только мне даже страшно было бы на это чудо взглянуть, которое от нас с ней могло родиться. Утенок какой-нибудь. К тому же, по жизни мне этакая обуза совсем ни к чему. Если б хоть мать жива осталась. А может, и ребенок тоже умер. Если вообще был ребенок. Кто знает, вдруг та красотка просто так наболтала?

Очень я по Уточке скучал, привык ведь. Вроде не так долго вместе и были – а после ее смерти извелся весь. Может, оттого теперь почти не хожу туда. Теперь только Линда обо мне беспокоится.

Зверюга, услышав свое имя, шумно вздохнула и положила голову на лапы, преданно глядя на хозяина.

– Я всю округу облазил, – продолжал Каскадер. – Доходил по коммуникациям подземным чуть ли не до Триумфальной арки. Но там, на Парке Победы и в окрестностях, какие-то шустрые ребята шастают. Я их вблизи сначала не видел, только запах иной раз чувствовал – противный такой, как от бомжей. Но это не маргиналы, нет. Очень уж быстро передвигаются. Находил я в коллекторах иногда изображение змеи, явно свежей краской нарисованное. А один раз нашел труп мужика в разодранной химзе, тоже относительно свежий, но весь какой-то одеревенелый и скрюченный. Из предплечья толстая игла торчала. И знаешь, в чем самый ужас? У него руки были обглоданы. А рядом еще один труп лежал – в каком-то тряпье, чуть не шерстью обросший. И тоже скрюченный, но ран на нем не было.

А потом один такой шустрый на меня напал. В тряпье и вонючий. Сильный, как черт, хоть и ниже меня ростом, недомерок какой-то. А у меня еще голова, как на грех, заболела. А может, это он так сделал, что заболела. В общем, еле отбился я – хорошо хоть, Линда помогла. Скрутил его. А он начал что-то бормотать про какого-то главного червя, его родственника. Мол, придет этот червь – или приползет – и мало мне не покажется. Ну, мне недосуг было долго разбираться, убивать я его не стал. А так связанным и оставил. Коли у него черви в родственниках, то пусть они с ним и разбираются. Надо будет – спасут, а коли помрет, родственники, опять же, о нем позаботятся. Так и не знаю, что с ним потом было. Но все это мне жутко не понравилось, и теперь я стараюсь туда не ходить.

Датчанин вспомнил рассказы Ники о дикарях, шастающих по туннелям и поклоняющихся Великому Червю. Кажется, девушка все-таки была права.

– А больше поблизости станций метро нет, кроме открытых станций Филевки, – продолжал Каскадер. – Киевская разве что. И еще Деловой центр, конечно. Мне кажется, там тоже живут – я несколько раз видел по ночам на том берегу вспышки света. Словно бы кто-то там с фонариком пробирается. Но сам туда соваться не рискнул – там на остатках одной из башен птички гнездо свили. Тут, на Кутузовском, вообще много живности. Есть места, где кошаки живут – здоровые и жутко умные. Я даже думаю – не те ли это, что из кошачьего театра сбежали. Помнишь, когда-то был такой клоун, кисок дрессировал – как раз в этих краях? И еще, мне кажется, там дальше, на Рублевке, тоже живут. Может, Лулу оттуда и сбежала – или ее выгнали. А еще тут ходят странные ребята – я однажды столкнулся с ними. Они – поджигатели.

– Как это?

– Ну, они думают, что последняя война – это наказание человеку за то, что вторгался в природу. И монстры – тоже. Мол, если бы не люди с их химией и прочими воздействиями, с их мусором, отравляющим все живое, то не было бы сейчас таких ужасных тварей. Поэтому город наверху надо поскорее сровнять с землей. Чтобы и следа не осталось. А огонь, мол, все очищает. Вот они и устраивают пожары. Иной раз и взрывы устраивают. По мне, так дурью они маются. Но спорить я с ними не решился – они все оружием были увешаны. Спасибо, что меня самого не сожгли. Но завербовать пытались. Я обещал подумать. Я уже прикидывал – не перебраться ли в другое место, но не могу решить, куда. Центр наверняка весь уже добытчиками из метро исхожен, там расстояния между станциями маленькие. А тут, на Кутузовском, еще ходить и ходить. В квартирах полно всего осталось. Но знаешь, я теперь беру только необходимое. Смысла не вижу лишним барахлом нагружаться. Копить мне незачем, а несколько схронов на черный день я уже сделал. Я еще догадался грузовые машины осматривать – иной раз тоже с провизией попадаются. Хочешь, вместе сходим куда-нибудь? Завтра, к примеру. Покажу тебе интересные места.

– Можно, – согласился Датчанин. – А ты уверен, что сможешь завтра ходить?

– Хороший вопрос, – Каскадер ощупал ногу. – Но, думаю, смогу. На мне все как на собаке заживает – а то б давно концы отбросил. А я тебе такое местечко покажу – будешь доволен. Вам ведь там, в метро, лекарства нужны?

– Ты еще спрашиваешь? Позарез.

– Вот и отлично. А я знаю, где их навалом до сих пор. И там не очень опасно.

– Звучит заманчиво. А далеко это?

– Да не, практически рядом. Я уже тебе говорил, есть тут такая улица – Плющиха. Она на отшибе немного, хоть и недалеко от Смоленки. И там аптека есть хорошая. Штука в том, что мы почти до самого места под землей пойдем. В последний момент наверх вылезем. А если нога меня подведет – ты подстрахуешь. Все-таки с напарником иной раз надежнее.

– А не боишься, что опять ногу повредишь, когда потом снова один останешься? А помочь уже некому будет?

Каскадер вздохнул.

– Все может быть. Да ведь от судьбы не уйдешь. Хочешь, оставайся со мной, будем вместе ходить. Знаешь, как много вокруг любопытного? Сколько всяких заброшенных подземных объектов? Целый город. В свое время, видно, немалые деньги были в это вбуханы. А теперь многое обветшало, но кое-что для жилья пригодно. Я хочу еще по Дорогомилово побродить, там, говорят, под землей соляные копи старые.

– Подумаю, – сказал Датчанин. – А зачем тебе все это? Я еще понимаю – еду искать, а так просто по подземельям шариться – какой смысл?

– А никакого. В аренду сдавать помещения не собираюсь. Просто интересно.

– А тебе тут Дорогомиловский дворник не попадался? – брякнул вдруг, сам себе удивляясь, Датчанин. Он вообще-то старался не слушать байки, но кое-что оседало в памяти.

– Дворник? Не, не слышал, – сказал Каскадер. – Это у вас в метро вечно глупости всякие болтают. Я человек здравомыслящий, мне тут не дворников надо бояться. А вот на Большой Дорогомиловской, где деревья разрослись, такие тварюги интересные живут. Полосатые, вроде обезьян. Воркуют – что твои голуби. Только лучше спиной к ним не поворачиваться – когти у них острые, наподобие ножей.

Тут вдруг поодаль послышался тихий стон, и какой-то меховой клубок, который Датчанин сперва принял за остатки чьей-то шкуры, начал разворачиваться.

– Что это? – чуть не подскочил он от неожиданности. – Еще одна зверушка?

– Да вот и не знаю даже, зверушка или нет, – мрачно пробурчал Каскадер. – Еще одна обуза. Как только проснется, начинает клянчить пожрать. Заколебался уже кормить этого оглоеда.

Клубок тем временем развернулся окончательно, и Датчанин оторопел. Ему сначала показалось, что это – покрытый мехом обезьяний детеныш размером с небольшую собаку, но лицо, обрамленное шерстью, оказалось человеческим, даже симпатичным. На Истомина вполне осмысленно глядели карие глаза, носик был маленький, рот смешно круглился.

– То это? – спросило существо, и Датчанин без объяснений понял, что странное создание имеет в виду его.

– Кто надо, – буркнул Каскадер. Существо перевело взгляд на него, рот жалобно скривился:

– Ням-ням.

– Есть у тебя еще чего? – тоскливо спросил Саша. – Не отвяжется, пока жрать не получит.

Датчанин уже доставал остатки своих скудных запасов. Получив кусок свинины, странный малыш успокоился и начал сосать мясо с блаженным выражением на лице. Созданию этому можно было бы дать лет пятнадцать, а то и больше – кое-где даже намечались морщинки. Но как же странно выглядело человеческое личико в сочетании с покрытым шерсткой туловищем. Малыш был похож на какого-то сказочного гнома, постаревшего раньше, чем успел вырасти.

– Откуда он? – спросил Датчанин. – С Филевской линии?

– Нет, это от Лулу память осталась, – вздохнул Каскадер. – Я их вместе тогда нашел – она его, видно, где-то приобрела или украла и держала при себе вроде зверька домашнего. Ошейник даже розовый нацепила и водила на поводке. Звать его Цезарь. Даже и не знаю, кем его считать – иные животные поумнее будут, сдается мне. А говорить можно научить и попугая. И даже попугаи иногда болтают к месту. Хотя щас, наверное, попугаи-то все передохли. А может, мутировали. Вот помню, был на Арбате в прежние времена зоомагазин…

– Цезарь, откуда ты? – спросил Датчанин, пропуская мимо ушей умозаключения Каскадера о разуме попугаев.

В глазах малютки мелькнула печаль.

– Далеко-о, – протянул он, разведя в стороны покрытые мехом ручки. Ладони, впрочем, были голыми.

– Вот только несколько слов и знает, – с досадой сказал Каскадер. – Пробовал его учить – все без толку. Еще знает «Тикать» – мы его на вылазки с собой брали, и он пару раз предупреждал нас об опасности. Меня зовет Тятей. Это он так слово «дядя» выговаривает.

Услышав слово «Тикать», малыш тревожно заозирался.

– Спокойно, Цезарь! Лежать! Место! – словно собачонке крикнул ему Каскадер. Затем, почесав затылок, продолжил:

– Зачем он мне, ума не приложу. Не хочешь себе взять? А то ведь если я отсюда уходить надумаю, придется его тут бросить – с собой не потащу. Толку от него чуть, а жрет он будь здоров.

Датчанин только покачал головой.

– Куда мне его в метро? Там иногда таких уродцев за патроны показывают народу, но я не по этим делам. Да и ему вряд ли бы это понравилось.

– Так-то оно так, – поскучнел Каскадер, – да ведь он самостоятельно прокормиться не может. Охотиться не умеет. В еде непривередлив, это да. Может и крыс сырых жрать. Вроде как совестно его бросать – что-то человеческое в нем есть. В принципе, он почти все понимает, что ему говорят, просто сам почти не разговаривает. Но и оставлять его себе мне не с руки – объест он меня. Может, отдать его тем ребятам с Филевской линии? Да только возьмут ли подкидыша?

– В метро, я слышал, таких убивают еще младенцами, – сообщил Датчанин. – Особенно в Рейхе.

– Ну да, ну да. Типа как в древней Греции или еще где-то там, – кивнул Каскадер. – А на Филевской линии еще и почуднее попадаются мутанты. Пожалуй, попробую им подкинуть – авось примут, не убьют. Слушай, – он потрогал ногу, – кажется, мне уже полегчало. Помоги-ка мне подняться.

Датчанин подставил ему плечо, и Саша, сначала опираясь на сталкера, а потом и самостоятельно, хоть и прихрамывая, но довольно бодро потопал куда-то в глубь туннеля. Там, в нише, у него был оборудован схрон с заначкой. Каскадер достал несколько банок консервов – в одной оказалась фасоль в томате, в другой – тушенка, третью он забраковал.

– Это уже вздутое, выкинуть надо. А это щас съедим в честь прибытия дорогого гостя.

Датчанин попытался было неуверенно возразить, но тот замахал руками:

– Ты ж меня спас. Это отметить надо!

Они развели небольшой костер возле уходящей вверх вентшахты.

– А старик-то, который зверей в клетках держит, не мешает тебе?

– Я к нему не суюсь, он ко мне – тоже. Он там не один, баба какая-то с ним. Но мне до них дела нет.

После сытного ужина и заваренного в котелке настоящего чая их разморило.

– Может, выпьем за знакомство? – предложил Каскадер. – У меня тут коньячок заныкан. Только по чуть-чуть. Я вообще перед выходом стараюсь не пить, но капельку-то можно.

У Датчанина духу не хватило отказаться. И через некоторое время они уже понимали друг друга с полуслова.

– Знаешь, не то обидно, что умирать придется, – бормотал Каскадер, потирая лоб. – А что придется уступать место вот таким… родственникам червей и прочим человекообразным. Нет, ты скажи, может, я чего не понимаю? Как там, в метро – хорошо жить?

– Как тебе сказать? – задумался Датчанин. – Жить можно, пока ты еще не стар, пока силы есть. А дальше – как получится… Естественный отбор.

– Но какой же это на хрен отбор, если люди вымрут, а вместо них будут вот эти… дикие. Они ж ничем не отличаются от зверей. Они ж все забудут. Зачем тогда все было? Вся эта эволюция?

– Кто знает, может, это уже не первый раз все, – сказал Истомин. – Не первая цивилизация, которая гибнет. Не первый раз, когда мир начинается с нуля. Даже не совсем с нуля – все-таки еще живы те, кто помнит прошлое.

– Да ты пойми – теперь, когда все накрылось, лишние знания людям, наоборот, во вред. Жить будут самые хитрые и ловкие, а умение читать и писать быстро станет необязательной роскошью. Главным преимуществом будет умение охотиться, добывать пищу.

Датчанин понимал Каскадера. Впервые за долгое время выпал случай поговорить вот так, по душам, почти со сверстником, с человеком, помнившим прежнюю жизнь и небезразличным к тому, что происходит.

– Я, конечно, сам не лучшим образом учился, но теперь рядом с молодыми чувствую себя прям профессором, – горестно продолжал тот. – Я ведь, вообще-то, мальчик из хорошей семьи, в каскадеры в пику предкам пошел – они все мне твердили, что нужно высшее получить, а мне занудством это казалось. Теперь вот понимаю их, хотя сейчас как раз именно профессиональные навыки мне ой как пригождаются. Да уже не исправить ничего. Ну, книги читаю, если где найду, но кому это интересно, кроме меня самого? Знаешь, в чем весь ужас-то? Нас все меньше становится. Те, кто помнит жизнь до Катастрофы, вымирают. Еще лет тридцать – и никого из нас, прежних, пожалуй, не останется.

– Через тридцать лет, может, уже вообще нигде никого не останется. Население метро сокращается быстро, дети рождаются слабые, выживают не все. Многие – с отклонениями.

– Вот и я о том же, – буркнул Каскадер. – Скоро останутся лишь те, кто с детства видел только подземку. Вместо знаний у них – старые легенды и суеверия. А на нас они смотрят так, будто это мы во всем виноваты. Хотя вот скажи – что мы могли сделать?

Датчанин вспомнил одного буддиста в метро, который все происшедшее объяснял наработанной плохой кармой. По его мнению, оставшиеся в живых – избранные – должны были отработать эту карму, исправить ее, искупить грехи, чтобы мир вновь стал прежним. Судя по тому, как лихо «избранные» ее искупали, стать прежним миру не суждено было никогда. Датчанин подумал о Нике и вздохнул. «Интересно, а она что искупает – грехи отца?» Истомина вдруг покоробили рассуждения Каскадера. Он вспомнил, с каким любопытством слушала Ника его рассказы. Вспомнил, как при каждой возможности хваталась за огрызок карандаша, стараясь зарисовать что-нибудь интересное, эта ее странная сестренка, Муся, совсем не похожая на нее. «Они-то уж точно не виноваты, что им выпала такая жизнь. Приспосабливаются к ней как умеют».

– Нет, Гамлет, ты как хочешь, а я пока умирать не собираюсь. Поживем еще, – заявил Каскадер. – Давай – за наше здоровье. А завтра я тебе покажу здешние края. В смысле, завтра ночью. А сейчас давай баиньки.

Они устроились на кучах ветоши – Датчанин искренне надеялся, что там нет блох, – и задремали. А рядышком свернулась Линда. Саша сказал, что в случае опасности она разбудит, так что бояться было нечего.

Истомин думал, что, проснувшись, Каскадер откажется от своего намерения, но тот разбудил гостя довольно решительно и был готов двигаться в путь, хоть и прихрамывал слегка до сих пор.

– Облачайся в химзу – и пошли, тут лаз один на поверхность есть, – сообщил он. – Покажу тебе, как теперь Кутузовский выглядит при свете луны.

– А как же твоя нога?

– Да нормально уже все. Ты подстрахуешь, если чего.

Лаз оказался трубой с вбитыми по стенкам ржавыми скобами. Датчанин каждую секунду боялся, что какая-нибудь из них обломится, и он сверзится обратно, но, к счастью, обошлось. Взбиравшийся первым Каскадер откинул крышку люка, высунулся осторожно наружу и, видимо, не углядев поблизости никакой опасности, выбрался. Затем тихонько стукнул по трубе – дал знак вылезать Датчанину.

Тот выбрался из люка, и тут же темная ночь обрушилась на него всеми своими звуками. Сначала ничего разобрать во мраке было невозможно, но когда глаза привыкли, сталкер увидел блеск воды. Шумел ветер в ветвях деревьев, росших на склоне холма, у подножия которого они стояли. Прямо перед ними была река, мост, где скопилось множество ржавых автомобилей. Кутузовский проспект уходил вдаль – мертвый, безмолвный. Впрочем, не такой уж безмолвный и необитаемый – какие-то тени передвигались вдали огромными прыжками, один раз загремело железо, точно кто-то пытался раскурочить автомобиль – вскрыть, как консервную банку.

Оглянувшись назад, Датчанин опознал бульварчик, который тянулся от моста через реку вверх, к Садовому. Река в этом месте делала петлю. Напротив, на том берегу, возвышалась гостиница «Украина». Черные провалы окон выглядели зловеще. Еще дальше, по правую руку, можно было различить башни Делового центра. Их окутывал туман, и все это очень напоминало какой-то Мордор. Не хватало только отважного хоббита, который мотался бы по руинам со своим кольцом, прикидывая, как получше от него отделаться. Датчанин вспомнил рассказ Ники о колдуне и тихонько засмеялся.

В реке кипела какая-то своя, таинственная жизнь. Доносились всплески, точно гигантские русалки, расшалившись, били по воде хвостами. В одном месте Сергей увидел слабое свечение, идущее откуда-то из-под воды.

– Что это? – озадаченно спросил он.

– Хрен его знает. Может, организмы какие светятся. А может, какой-нибудь бедолага тачку к делу приспособил. Прокатиться решил, да в реку и навернулся. А фары до сих пор горят, – хмыкнул Каскадер.



Их вернул к реальности хриплый крик сверху. Саша дернул сталкера за рукав, указывая на стену ближайшего дома, обращенную к реке.

– Вичухи. Они, паразитки, прямо в квартирах приспособились гнезда устраивать. Тут им хорошо – река рядом, пищи полно, вид отличный на окрестности. Ты поаккуратнее. Видишь вон тот балкончик?

Датчанин проследил, куда указывал напарник. На балкончике вроде валялись какие-то лохмотья.

– Все, что от Веньки осталось. Друг у меня был, ходили с ним вместе пару лет. А потом уволокла его летучая гадина, я и охнуть не успел. Теперь вот, как выхожу, здороваюсь с ним. По-глупому парень погиб. Говорил я ему: «Не щелкай клювом, внимательнее будь наверху».

Вичуха вдруг, издав еще один хриплый крик, взлетела и принялась кружиться над ними.

– Давай вниз, – крикнул Каскадер.

И они буквально ссыпались обратно в трубу, закрыв за собой крышку.

– Ладно, я тебе просто место хотел показать, – отдышавшись, сказал Саша, когда они спустились в туннель. – Эти гады крылатые нам тут жизни не дадут. Пойдем дальше, к Плющихе.

На улице со смешным названием Плющиха было вроде бы спокойнее. Она казалась словно бы запертой со всех сторон, затерянной во дворах. Отсюда можно было выйти к Смоленской улице, а там уже и до метро было недалеко. Но выходить туда они как раз и не собирались – их беспокоила не столько возможная встреча со сталкерами Смоленской, сколько вичухи, свившие гнезда на высотке бывшего МИДа. Напарники двинулись в противоположную сторону, где вдали угадывались кроны огромных деревьев и откуда временами раздавался угрожающий рев.

– Это там, где Девичье поле, что ли? – спросил Датчанин.

– Ну да. Резвится хищник какой-то. Да ты не переживай, мы туда не пойдем. Запомни – те, твари, что покрупнее, по дворам и улицам шастать не любят, им простор нужен. Знаешь, где их немерено? В Нескучном саду по ту сторону реки. Потому я по Ленинскому проспекту ходить не люблю – там же этот Нескучный сад параллельно тянется, и они то и дело выползают на разведку. Ладно, пошли в аптеку сперва.

Они осторожно миновали арку, ведущую во двор, и зашли в следующий подъезд. Поднявшись на несколько ступенек, повернули направо и оказались в зале со стеклянными витринами и горшками с землей, из которых кое-где еще торчали засохшие растения. Некоторые витрины были опрокинуты, везде валялись картонные коробочки, пластмассовые баночки, стеклянные пузырьки, под ногами хрустели ампулы. Датчанин обомлел:

– Тут же целое богатство! Ни фига себе!

Он принялся сгребать блистеры в рюкзак, мельком поглядывая на названия, чтобы не набрать каких-нибудь редких и специфических лекарств. В метро ценились антибиотики, перевязочные и обеззараживающие средства. Набив полный рюкзак, сталкер все еще вертел головой по сторонам, но Каскадер уже тормошил, торопил:

– Ну, хватит. Не жадничай. Не марганцовкой единой сыт человек. Живы будем – еще сюда заглянем.

– И как до сих пор не растащили-то? – удивился Датчанин.

– А кому было растаскивать? Тут, правда, не так далеко Смоленка, но до нее минут пятнадцать все же топать. Местечко такое – на отшибе. Смоленские-то сначала ближайшие магазины опустошали. А потом, когда на МИДе вичухи начали гнезда вить, им и вовсе несподручно стало так далеко забираться. Теперь сюда только подземельями можно пройти. Я-то про это место давно знаю, но мне одному много ли надо?

Вновь выйдя на улицу, Каскадер указал Датчанину на арку, которую они миновали.

– Давай еще по квартирам походим. Подъезды-то во дворе – придется туда. Но мы далеко не пойдем, ближайший осмотрим.

Прижимаясь к стене, они прошли в арку, потом свернули налево. Прямо перед ними возвышались толстые стволы деревьев, ветер шумел в листве. Кто-то завозился высоко в ветвях, уронил на сталкеров несколько веток.

Дверь ближайшего подъезда была зазывно полуоткрыта, и Каскадер осторожно посветил внутрь фонариком, в то время как Датчанин держал под прицелом дверной проем. Но никто не выскочил оттуда им навстречу, не было никаких признаков жизни, и напарники вошли внутрь и поднялись по ступенькам.

В первой квартире поживиться было практически нечем. Нет, мебель там стояла богатая, со стен свисали ковры. Но все это давно пришло в негодность, покрылось плесенью. А запасов на кухне хозяева почему-то не держали – может, когда-то заказывали еду на дом. Где у них хранились лекарства, тоже было непонятно. Датчанин на всякий случай сгреб в карман какие-то бусы, валявшиеся на подзеркальнике. Каскадер только презрительно хмыкнул.

– Цацки! Зачем они теперь?

Истомин испытал вдруг странное ощущение: на минуту ему показалось, что квартира вовсе не пуста, что сейчас вернутся хозяева и очень удивятся, увидев непрошеных гостей. «Какое мы имеем право так бесцеремонно, по-хозяйски, расхаживать тут, критически озирая уют, который создавали себе когда-то эти люди. Интересно, чье это было гнездо?» Датчанин вспомнил любимую песенку Сонечки – когда-то из всех динамиков звучала – про белые обои и черную посуду – или наоборот? И про всезнающих вахтеров, которые должны что-то объяснить влюбленным. Теперь песня эта была неактуальна: от большинства влюбленных почти ничего не осталось, только вот эти опустевшие квартиры, да и вахтеры уже никому ничего рассказать не могли.

В следующей квартире повезло больше – тут обнаружились запасы алкоголя. Причем, судя по всему, качественного. Кроме того, нашлось несколько приличных ножей. Еще банки непонятно с чем – вроде с витаминными добавками. Датчанин подумал и взял парочку. А в соседней квартире наткнулись, наконец, и на запасы консервов. Правда, на полу обнаружили какую-то слизь и решили, что хватит с них пока что.

Оказавшись на улице, Датчанин вдруг вспомнил о просьбе Ники – принести яйцо. И хотя он не думал, что в ближайшее время вернется к ней, но захотелось почему-то на всякий случай поискать для нее подарок.

– А тут магазин какой-нибудь есть? – крикнул он напарнику. Тот показал чуть дальше.

– Вон там. Зайдем?

И они двинулись дальше по улице, в ту сторону, откуда доносился рев неведомого хищника. Но до магазина дойти не успели. Путь им внезапно преградил здоровый пес. Зверь скалил зубы, не давая сталкерам пройти.

– Слышь, валить надо, – крикнул Каскадер. – Их тут целая стая.

Датчанин и сам уже видел серые тени, окружавшие их, берущие в кольцо. Он выдал очередь, и пес кувыркнулся на землю. Но остальные, против ожидания, не разбежались, а с лаем кинулись к ним. Сталкеры бросились бежать по улице, отстреливаясь. До спасительного люка оставалось уже чуть-чуть, но Каскадер начал отставать. И очередная тварь, прыгнув, вцепилась ему в ногу.

Датчанин не мог стрелять – боялся ранить напарника. Вместо этого Сергей выхватил нож и всадил его зверю в шею. Тот разжал челюсти и рухнул, забился в агонии. Остальные твари в нерешительности замерли.

– Лезь вниз, я прикрою, – крикнул Датчанин. Но Каскадер сидел на асфальте, словно не соображая ничего. И Истомин буквально закинул его в люк. Дал очередь и тут же забрался в трубу вслед за напарником, задвинув тяжелую крышку. Он еще услышал разочарованный вой в несколько глоток, потом – злобную грызню и ворчание. Судя по всему, стая быстро утешилась и теперь делила труп убитого вожака. А снизу раздавались стоны и ругательства Каскадера.

– Вот гады. Достали все-таки.

Датчанин спустился и осмотрел раны напарника: острые собачьи клыки прорвали химзу и вырвали клок мяса из ноги. Саша храбрился:

– Ничего, до свадьбы заживет.

Но Датчанина кольнуло нехорошее предчувствие. Он вспомнил, как кто-то говорил ему, что раны от укусов бродячих псов не заживают. Но пока не стал озвучивать этого.

– Слышь, давай сюда аптеку свою, – сказал Каскадер. – Вот и пригодилась.

Истомин, покопавшись в рюкзаке, нашел зеленку и перекись водорода. Протянул и то, и другое. Саша, чертыхаясь, щедро вылил на рану перекись, потом залил сверху зеленкой.

– Ну, что-то должно же подействовать, хоть и просроченное, – рассудил он.

Затем сам выбрал из кучи упаковок антибиотик, который счел наиболее подходящим, проглотил таблетку.

– Ну вот. Недельку попить – и буду как новенький.

Он попытался подняться, но тут же скривился.

– Болит, зараза. Чем дальше, тем больше.

– Хочешь, понесу тебя? – предложил Датчанин.

– А смысл? Можно тут остаться. Жратва есть, Линда нас сама разыщет. У нее чутье отменное.

Они открыли банку тушенки, долго принюхивались, потом решили разложить костер и прогреть ее. Вокруг валялись полусгнившие доски, сопревшая вата, которую, хоть и с трудом, удалось разжечь. Конечно, запах от костра шел такой, что с ног валило. Но они быстренько согрели тушенку и съели порцию на двоих, еле дождавшись, пока чуть-чуть остынет.

– Давай выпьем, что ли? Угощаю. От радиации помогает только так! – Каскадер выудил из своего рюкзака одну из найденных в квартире бутылок. Странно было пить хороший коньяк из алюминиевых кружек. В голову ударило быстро.

– Слышь. А я чего хотел спросить, – у Датчанина язык заплетался, – ты как же, все двадцать лет – вот так, один? Ну, про парня этого, которого вичуха унесла, ты рассказывал, да. Но он ведь недолго с тобой ходил.

– Ну, не совсем один, – отвечал его тоже опьяневший напарник. – Я ведь, когда все накрылось, в метро оказался, на Полежаевской. Мы с приятелем Гришкой и его девушкой Светкой ехали к друзьям. Ну и не доехали. Когда увидели, что все хреново, договорились держаться вместе. В первые дни творился сущий кошмар – полная станция народу, а жрать нечего. Ну, ясен пень, нашлись-таки лидеры, которые все взяли на себя, а мы с Гришкой и Светкой со стороны решили поглядеть до поры. Когда уже все понятно стало насчет радиации, руководители наши добыли несколько комплектов химзы и противогазов – откуда, не знаю, вроде с соседней станции, выменяли на что-то. И кликнули добровольцев. Несколько мужиков покрепче взялись обшарить магазины продуктовые у метро. И продукты, которые они принесли, вроде даже не особо фонили. А вот кое-кто из добытчиков, видно, приличную дозу схватил. Не прошло и месяца, как двоих не стало. А спустя несколько месяцев уже мало кто хотел наверх ходить – тут и до нас с Гришкой докопались. Мол, молодые, здоровые, пора родной станции посодействовать. Ну, мы согласились. Выдали нам химзу, вышли мы наверх – и обалдели. Как в том анекдоте про бомбу нейтронную – все есть, только людей нет. Красота. Но мы-то помнили, что лучше не поддаваться порыву, не хватать все подряд – счетчиком Гейгера сперва все проверяли. Жить-то хотелось. Но тогда, конечно, мутантов не было еще, одни собаки бродячие. Эти могли напасть, тут надо было стеречься. А мы с Гришкой, когда бродили по окрестностям, нашли хороший такой подвал – и вода там была сносная. И стали мне мысли всякие в голову приходить. Ведь то, что мы на станцию приносили, надо было делить на всех, тогда еще товарные отношения не наладились в метро. Сплошной коммунизм процветал. Ну, правда, руководство уже приспособилось куски получше себе зажиливать. И вроде даже подумывало уже о какой-то системе расчетов, но не нравилось мне, как они решили. Мы-то, по сути, здоровьем и жизнью рисковали, выходя наверх. И поделился я этими мыслями с Гришкой, а он сказал, что тоже об этом думал – чтобы уйти и где-нибудь поселиться самим, только надо, мол, Светку с собой взять. Не очень-то мне это понравилось, но что делать. Ради друга согласился. Мы все по-умному сделали: сначала уговорили Светку с нами наверх сходить – вроде как смену готовили себе. Показали ей подвал. Ее долго уговаривать не пришлось – за Гришкой она куда угодно была готова пойти. И вот однажды ушли мы со станции – и не вернулись. Обосновались в том подвале и принялись разведывать окрестности. Стали хоть нормально питаться. Гришка из тачек, что на дорогах бесхозные стояли, выбрал одну поприличнее. Хозяина ее вытащил, схоронил честь по чести. Там ведь полно мертвяков в тачках оставалось. Всех-то не упокоить, конечно, не в наших это было силах, ну, а уж его-то – вроде как в благодарность за транспортное средство. И стали мы иной раз подальше отъезжать. Рискованно было, конечно, – вдруг заглохли бы. А с другой стороны, всегда можно было другую тачку взять или, опять же, бензин слить у кого-нибудь. Нашли потом себе другой подвал, к центру поближе. Так и жили – обходили магазины, брали еду, фильтры для воды. Но потом беда с моим дружком случилась – становилось ему все хуже и хуже. Видно, лучевая началась. Тошнить его стало, слабый сделался совсем. Последние дни уже не мог со мной ходить. А потом и вообще слег. У Светки на руках сгорел. Та рыдала, обзывала меня всякими словами нехорошими – пока я ей не намекнул, что могу обратно на Полежаевскую ее в любой момент доставить. Тут она и заткнулась. Поняла, небось, что за побег и пропавшую химзу по головке-то не погладят. Ладно, прошло еще немного времени – и стал я замечать у Светки те же симптомы. Слабая стала, тошнило ее, а реветь она как начала после смерти Гришки, так и остановиться не могла. Ну, думаю, скоро и она уберется. Но дело-то было не в болезни. В общем, понял я со временем, что скоро нас будет трое – и третий самостоятельно прокормиться сумеет ой как нескоро. Тут уж я всерьез задумался – может, и впрямь Светку в метро отвести? Ну, зачем мне был лишний рот? А она даже реветь перестала, все сидела, о чем-то думала. Я уж совсем было решился обратно ее отвести, как вдруг однажды возвращаюсь домой – а ее нет. Дверь распахнута, и пятна крови везде. Не знаю, что уж там случилось, кому она открыла – ведь должна была только на мой условный стук реагировать. А может, крыша у нее поехала: решила она, например, сама по окрестностям прогуляться – и те же собачки бродячие ее растерзали. Ну, я погрустил, конечно, – все же живая душа. Но что ж делать, коли она такой бестолочью оказалась? Не открывала бы посторонним – глядишь, до сих пор была бы жива. Так вот я и остался один. Ну, потом встречались мне разные люди – это я тебе вроде говорил уже. Кто-то и о жизни в метро рассказывал. Но не тянет меня туда. Ну, чего ты так смотришь на меня? Думаешь, мне ее не жалко было? А только вот, что я тебе скажу: выживают сильнейшие. Вот ты да я – мы сильнейшие, потому что все вокруг нас мрут, а мы живем себе. Может, поправлюсь я – еще куда сходим. Мне напарника хорошего иной раз ох как не хватает.

Последние слова он уже еле выговорил. Потом свесил голову на грудь и захрапел. Датчанин глядел на него со смешанным чувством сожаления и отвращения. Он словно в зеркало посмотрелся – конечно, зеркало кривое, уродливо выпячивающее отдельные черты. Но, по сути, разве не приходили ему в голову схожие мысли?