Виктория рассмеялась:

– Я и сейчас так говорю. Университетская наука и слава академического ученого меня давно не интересуют. Она цепляла меня на старые крючки.

Селиверстов поднялся, прошелся вокруг кресел и стола, разминая поясницу.

– Кстати, Саша, – обратилась ко мне тетка. – Эмоций у Ады Львовны сегодня было на троих. Вопрос только в том, что эмоции можно сыграть, а вот порядок и подбор слов и выражений – процесс, поддающийся контролю гораздо хуже, даже если человек специально следит за словами. До заседания она играла, а вот на суде ей было уже не до игр.

Мне казалось, что Примадонна ни разу не прокололась, и было интересно послушать версию Виктории.

Виктория тоже встала и прошлась вдоль окна.

– Ты не обратил внимания, – она развернулась на каблуках, – что Примадонна постоянно отделяла меня от всех других своих Галатеек на уровне использования местоимений. Была использована тройная оппозиция. «Я» – «они» (другие девочки) и «вы» (Виктория Берсеньева).

– Но ведь она как раз и говорила о том, что все другие – неудачный проект, а ты удачный. Разве нет?

Хитрая ухмылка Вики свидетельствовала о том, что я не догоняю.

– Нет, этого она как раз не говорила. Миллер затуманила тебе голову всеми этими своими наклонами, вздохами, хлопаньем глазами и перекладыванием ног – тоже мне основной инстинкт. А сказала она только то, что сказала. Я могла бы стать удачным проектом. И единственное условие, которое было озвучено, – это слить суд и тем самым сохранить отношения. А там дальше розовые дали туманных перспектив. Больше она ничего не обещала.

– Я уже начал думать, что вы откатываете самому дьяволу, когда отгадываете. Но после объяснений все действительно выглядит логично, – встрял Селиверстов и тут же был перебит Викой.

– Упаси вас боже, если б я угадывала! Мы бы с вами были в самой глубокой из всех возможных… ям.

– Простите, Виктория, – примиряюще улыбнулся он. – Конечно, то, что вы делаете, это наука. Настоящая большая наука, а местами и искусство…

Он запнулся и, улыбнувшись еще более приветливо, продолжил:

– Я лишь хотел сказать, что рад работать с таким профессионалом…

Виктория вежливо улыбнулась в ответ, но уже через пару секунд лицо ее вновь стало серьезным:

– Ну ладно, шутки шутками. С Миллер мы как-нибудь разберемся. Все эти ваши дела о защите чести и деловой репутации мы, уверена, выиграем. «Рабочая сила» даст опровержение, потом за нарушение закона о СМИ газету закроют. Вы ведь этого добиваетесь – закрыть газету, разогнать профсоюз?

– Совершенно верно, – ответил Селиверстов.

– Это дело десятка-другого процессов, – проговорила Вика и, помолчав, словно раздумывая, сказать или не сказать, наконец решилась: – Только что вы все-таки собираетесь делать с теми бандитами, которые стоят за профсоюзом? Если это не секрет, конечно.

Селиверстов замер. Он тоже перестал улыбаться, передернул ртом, и две глубокие волевые складки от носа спрятали от нас галантного и светски обходительного Вилли Вонка, явив как будто совершенно другого человека.

– На данный момент мы воюем с профсоюзом, во всяком случае в рамках вашей компетенции, – хрипло проговорил юрист, подчеркнув словосочетание «ваша компетенция».

Виктория посмотрела на него внимательно и пожала плечами:

– Ну как знаете.

Она поднялась и взялась за сумочку. Я тоже был вынужден вылезти из кресла.

– Тогда мы пойдем. Суд по следующей статье уже завтра. Надо готовиться.

Она формально поблагодарила за процесс и направились к выходу.

– Виктория, как человек, работающий с информацией, вы должны понимать, что чрезмерная осведомленность настораживает и даже пугает, – услышали мы вслед.

Держась за поясницу, Селиверстов в два стремительных по его меркам прыжка оказался у лестницы, перекрыв нам путь. Лицо его перекосило от боли. На сей раз язык тела и русский язык говорили одновременно, и оба достаточно красноречиво: юрист был удивлен, напуган и страшно мучился от боли в спине.

– Во всяком случае, такая осведомленность не укрепляет доверия, – продолжал он, преградив нам путь. – На вас кто-то выходил? Кто-то интересуется нашим сотрудничеством?

– Нет, – ответила Виктория, всем видом продемонстрировав, что такая постановка вопроса ее крайне изумляет.

– Тогда с чего вы взяли, что профсоюз связан с бандитами? Не в газетах же, в самом деле, прочли?

На этих словах я сделал мысленный фейспалм. Виктория взглянула на Селиверстова холодно, как глядит на аудиторию преподаватель после экзамена, точно зная, что бисер его педагогической мысли был потрачен зря.

– В наших газетах? – все еще упорствовал юрист.

– Нет, в «Космо», как раз писали между статьей о новых красках для волос и тестом «Какая вы стерва», – съехидничала Вика. – Ну конечно в ваших! Я же уже месяц ничего, кроме ваших газет, не читаю.

– Но там ничего об этом не писали, – не слишком уверенно возразил Селиверстов.

– Прямо не писали, но я, кажется, только что продемонстрировала методики извлечения информации из подтекста.

Владислав Юрьевич покачал головой:

– Ваша наука похожа на какой-то адский шар судьбы.

– Язык и есть призма, в которой отражается весь человеческий мир, – без тени улыбки пояснила Вика, хотя изнутри она уже начинала подсвечиваться радостью от удачно вычисленной задачки. Селиверстов понял, что поймал ее, сделал жест рукой, предлагая снова занять свои места.

– Представьте себе, – проговорила Вика, возвращаясь и усаживаясь в кресло, – читаю я вашу профсоюзную газету и вдруг обнаруживаю, что один и тот же журналист вчера был прекрасно осведомлен о документах из сейфа генерального директора, а завтра путается в оргструктуре предприятия. Нестыковка?

– Конечно. – кивнул Владислав Юрьевич.

– «Конечно», – Вика усмехнулась. – А меж тем здоровый текст не терпит нестыковок. И если уж они настолько очевидны, это точно не может быть случайностью. Значит, с текстом что-то не так. Для начала смотрим на самый очевидный пласт текста – то есть на лексику: какими словами и что в тексте сказано. Каждая профессия имеет свои профессиональные искажения. Юрист говорит и пишет совсем не так, как библиотекарь, и уж тем более не как наладчик станков или капитан дальнего плавания. Если журналист сегодня пишет статью в газету языком профессионального юриста, а завтра в заявлении в суд этот же журналист не может грамотно изложить суть иска, то это показатель.

– Показатель чего? – Селиверстов был хмур, на что Вика лишь театрально вздохнула:

– Как минимум, показатель того, что он пишет не один.

– Но это и так ясно.

– Да, в редакции работает несколько человек, но я о другом. Думаю, что профсоюзу поставляют готовые к публикации материалы со стороны. Обратите внимание, в «Рабочей силе» появляются статьи по темам промышленной и экологической безопасности, анализ экономической деятельности завода, рассуждения о ходе судебных процессов. Для редакции из трех человек, которые к тому же не являются профессиональными журналистами, а набирались из числа рабочих завода, такое количество профессиональных статей, написанных профессиональным языком и содержащих экспертные мнения, невозможно.

– Так вы полагаете…

– Нечего и полагать, и так все ясно, как говорится. За профсоюзом стоят никакие не работники завода, а совершенно другие люди. Пишут и дают оценки деятельности администрации и производственным процессам профессиональные юристы, экономисты, химики, физики. Для собравшихся вокруг Жильцова людей это слишком круто. Те же, кто поставляет материалы в редакцию «Рабочей силы», способны оплатить экспертную работу специалистов в трех или четырех разных областях. Это, согласитесь, не шутка.

Слушая Викторию, Селиверстов вертел головой, скользил взглядом то по мне, то по тетке, то снова по мне, как скользит, нигде не задерживаясь, быстрая горная вода вдоль каменистых берегов. Потом он уставился в окно, долго молчал, как будто ему было и вправду интересно наблюдать за проезжающими машинами.

– И какой вывод вы сделали? – спросил он наконец, щуря глаза и подаваясь вперед.

– У меня только одно предположение. Может быть, я выскажусь не совсем точно юридически, я все-таки всего лишь филолог, но, по-моему, ваше предприятие находится в начальной стадии рейдерского захвата и профсоюзная газета активно этому способствует, – выдала Виктория без пауз и переходов.

Селиверстов откинулся на кожаное сиденье и вдруг расхохотался.

– Боюсь, что вы совершенно правы, Виктория, – произнес он, веселясь непонятно чему. – Только проблема в том, что эти знания не могут, к сожалению, ни помочь, ни навредить. Сейчас мы можем бороться только законными методами.

Виктория интенсивно помотала головой:

– Вы очень ошибаетесь, Владислав Юрьевич. То есть, может быть, как юрист вы правы… Но с точки зрения языка – не могу с вами согласиться. Я сейчас выступаю в качестве эксперта, и я должна знать, с кем имею дело, когда пишу свою экспертизу. Представление о языковой личности собеседника – пятьдесят процентов успеха любого разговора. Согласитесь, возражать студенту, мальчику из хорошей семьи, вы будете иначе, чем слесарю-сантехнику. Даже если и тот и другой забыли вантуз в вашем унитазе. Сегодня в суде мы с вами были как никогда близки к провалу только потому, что я не до конца представляла, с кем говорю. Эти люди убили одного из ваших работников, а вы меня даже не предупредили. Это, между прочим, совершенно другие риски и совершенно другая стоимость моих услуг.

Селиверстов сделал недоумевающие глаза и резко прервал ее:

– Кого это из наших работников они убили? Вы так уверенно об этом заявляете?

– Хотите сказать, что вы сами об этом не думали? – поинтересовалась Виктория после того, как изложила наконец Селиверстову свои соображения об убийстве Захарова. Кстати, судя по реакции юриста, повышение гонорара за опасность работы нам с Викторией не светило.

– Смерть Захарова очень странная, – продолжала рассуждать Вика. – Не похоже на банальное ограбление. Да и следствие, насколько я знаю, зашло в тупик. А в профсоюзе сейчас как раз происходят серьезные разборки. Я пока не могу точно сказать, что там произошло, мало данных. Но…

Селиверстов снова прервал ее, проговорив задумчиво:

– Все может быть. Но думаю, что даже ваше языковое чутье тут пока бессильно. Случайное убийство ради наживы. Больше мы ничего не можем предполагать. Ничего. Сосредоточьтесь на газете, прошу вас.

* * *

Философия кажется мне цепью бессовестных смысловых подлогов, где переход от одного подлога к другому осуществляется с помощью безупречной логики. Философия способна поставлять интересные описательные языки, но беда в том, что она в состоянии говорить на них только о себе самой. Это просто описание одних слов через другие.
Виктор Пелевин

Известно, что семнадцатый век, а вместе с ним восемнадцатый почти ничего не дали прикладной физике. Ньютон, Максвелл, Фарадей, Вольт, Ампер – мы имеем дело со сплошными теоретиками. Но тем не менее именно их труды обеспечили возможность того, что теперь наши котлеты жарятся на Фарадеях и Кирх-Гоффах, разогреваются в Максвелле и Попове и охлаждаются в Бойле-Мариотти. Я не из тех, кто не сомневается в пользе высоколобой теоретической мысли. Однако относительно современного состояния гуманитарной науки у меня есть подозрения.

Слово, мысль, текст – вот киты, на которых держался мир в эпоху печатного станка. Сейчас же текст из незыблемого бумажного целого превратился в электронный набор знаков, без определенного места прописки, – то, что можно править и улучшать согласно собственному вкусу. Киты захвачены волной новых технологий, водовороты новой реальности кружат их в омутах виртуальных материй, они глотают воду и идут ко дну. Моя тетка утверждала, что старым добрым китам можно дать кислород Всемирной паутины, подлечить гаджетами и заставить посылать во все концы ультразвуки поисковых запросов. Но Виктория с ее прикладными методами была скорее исключением, подтверждающим правило, а правило состояло в том, что кит гуманитарных наук в наше время медленно, но верно идет ко дну.

Как только мы вернулись домой после суда, я открыл на ноутбуке папку с лаконичным названием ДЕЛА. Оказалось, что последнее обновление проходило больше года назад.

«То ли лыжи не едут, то ли я…» – забавное дело про публичное оскорбление одного известного городского чиновника.

«Дело о запятой» – триллер, разыгранный родственниками владельца строительной корпорации. Запятая решала судьбу наследства. До смертоубийства тогда не дошло, но младшая сестра и ее муж продержали старшую сестру в подвале дома до тех самых пор, пока не был окончательно выяснен смысл этой самой запятой. Виктория догадалась, что исчезновение женщины связано с наследством, и дала ложное заключение о том, что большая часть состояния завещана младшей сестре. Нас пожурили за нарушение процедур, но благодаря этому удалось предотвратить убийство молодой женщины, и в итоге Вику даже наградили поездкой в Сочи в ведомственный санаторий.

Вместе с названиями перед глазами вставали люди, которые, казалось бы, не имели к нам никакого отношения, но теперь были связаны с нами навсегда невидимыми словесными нитями.

«Любители лобстеров» – здесь хранились записи по делу об убийстве. Я вспомнил ухоженную блондинку Светлану, мечтавшую о красивой жизни, как на рекламном плакате, ее мужа – потомка известной научной династии, который в прямом смысле слова задушил собственными руками эту красивую дурочку после нескольких лет совместного праздника жизни.

«Дело о персонаже» – громкая история плагиата.

Ностальгия накрыла меня с головой. Текст нашей с теткой жизни напоминал текст детектива с элементами то мелодрамы, то водевиля.

Я закрыл глаза, скидывая наваждение, и создал новую папку «Дело о профсоюзе».

Рейдерский захват предприятия (бизнеса) всегда направлен на создание предприятию проблем, в результате которых цена его должна упасть. Идеальный вариант – создать такое количество проблем, чтобы хозяин чувствовал себя жуликом, продавая свой бизнес за бесценок.

Под проблемами понимаются: дискредитация марки, дискредитация владельцев, отзыв сертификатов, действия, направленные на отзыв лицензии, проверки госорганов и тому подобное.

Кампания в прессе может стать одним из главных инструментов давления. Проблемное предприятие утрачивает привлекательность для других участников рынка.



– Пять трупов за пять лет. Это не шутка, согласись!

За перегородку просунулась голова Виктории.

Я лениво оторвался от монитора.

– Какие еще пять трупов, Вик?

– Менеджеры высшего и среднего звена «Русского минерала», – проговорила она и исчезла на своей территории.

– Что ты сказала? – Не веря своим ушам, я вышел к ней и сел на диван.

Вика уже восседала в кресле, откуда была видна вся созданная ею аппликация из газет. На тетке был костюм для занятий аэробикой, в зубах – карандаш. Она подняла голову.

– Пять трупов, я сказала! В самой газете «Рабочая сила» об этом, конечно, ни слова. Зато официальная профсоюзная газета регулярно публикует некрологи. Я подняла сводку криминальных новостей за десять лет, и оказалось, что среди управленцев завода в последние пять лет наблюдается чудовищная смертность. А среди тех, кто отвечал за безопасность и отгрузку готовой продукции, просто мор.

В голове у меня застучало и заскрипело, как в старом часовом механизме, усиленно ворочающем шестеренками, но никак не способном догнать время. Я не догонял.

– Они что – умирали по одному в год?

– Зачем умирали? Их убивали. Причем можно сказать, что это самые настоящие ритуальные убийства – одного арматурой забили у проходной, другому сбросили на голову кирпич, третий попал под конвейер, четвертого задавил погрузчик, пятого облили кислотой. Ритуалы промышленного города.

– И убийства не раскрыты?

– Нет, конечно.

– Почему «конечно»?

– Потому что за профсоюзом и господином Жильцовым, который тебе так симпатичен, стоит самая настоящая мафия. А в мафиозных структурах обычно много кто подвязан. «Наше дело правое», – говорят они. А знаешь, как будет «наше дело» по-итальянски?

Я не знал.

– Cosa nostra! – Вика махнула рукой. – Ну это так, милые совпадения и домыслы. А вот тут у меня кое-что реальное. Досье на Жильцова. Хочешь взглянуть?

Это был риторический вопрос, потому что досье уже летело в мою сторону.

На первой странице красовалось фото Мальчика-Носа. Небольшие глубоко посаженные глаза смотрели прямо, но как будто немного с испугом. Рубашка застиранная настолько, что видно даже на фото.

«Жильцов Алексей Иванович, 1960 г. р. незаконченное высшее образование (три года на отделении марксизма-ленинизма в пединституте).

С 1985 года начал работу на заводе «Русский минерал» в должности помощника заведующего складом технического инвентаря.

В 1986-м переведен на должность заведующего складом технического инвентаря.

В 1989 году, в связи с многочисленными жалобами работников на конфликтное поведение, переведен на должность аппаратчика.

В 1990-м вступил в заводской профсоюз. Активист.

Три попытки восстановиться в прежней должности по профсоюзной линии.

В 1995 году вышел из заводского профсоюза. В связи с реорганизацией завода и переходом завода из государственной в частную собственность. Уход по идейным соображениям.

В 1995 году переведен на склад инвентаря в должности заведующего.

В 1996 году организует независимый профсоюз «Единым фронтом». Состав профсоюза: Жильцов А. И. (председатель), Коновалов А. Д. (заместитель председателя), Смирнова Е. Н. (заместитель председателя).

В 2000 году у профсоюза появляется собственная газета «Рабочая сила». Тираж 200 экземпляров.

В 2000 году в профсоюз «Единым фронтом» вступает 15 человек.

В 2001-м – в профсоюзе «Единым фронтом» 37 человек.

В 2002-м – в профсоюзе «Единым фронтом» 40 человек.

В январе 2003 года профсоюз выпускает газету «Рабочая сила» тиражом 2000 экземпляров.

В декабре 2003 года в профсоюзе состоит 75 человек.

В 2006 году решением суда Центрального района газета «Рабочая сила» въезжает в одно из помещений магазина «Минерал», принадлежащего заводу.

В 2009 году тираж газеты насчитывает 5000 экземпляров. Число членов – 97.

В 2009 году «Русский минерал» подал в суд заявление с иском о клевете к газете «Рабочая сила»…



Далее шел огромный, отчасти уже известный нам, список судов по фактам ущерба деловой репутации, клеветы и оскорблений.



– Странная биография, да? – спросила Виктория, пока я листал дело в попытке добраться до конца списка.

– Да уж, вся жизнь борьба, – пожал плечами я, вспомнив изможденное лицо несчастной жены Жильцова, которая умоляла меня не ввязываться. Женщину было жаль, но и Жильцова я по-своему понимал. Неужели такой человек стал бы работать с бандитами? Что-то не сходилось.

Однако Вика была другого мнения.

– Борец, – сыронизировала она. – Давай читать внимательно. Во-первых, ясно, что никакой конкретной профессии у борца за права рабочего класса нет. Все, что он знает о работе завода, – это как сидеть на складе и швабры уборщицам выдавать. Но и там товарищ Жильцов умудрился нажить врагов в силу склочного характера, что даже зафиксировано в деле, а это вообще-то нетипично для деловых бумаг. Во-вторых, созданный им профсоюз отвечал только одной задаче: не дать уволить лиц, его создавших…

– А это ты с чего взяла?

– С того. – Она покачала головой, дав понять, что я не замечаю очевидного. – С того, дорогуша, что девяносто шестой год – это год массовых сокращений на заводе. Сам смотри – с девяносто шестого до двухтысячного года профсоюз никакой работы по факту не выполнял. Отсюда вывод, что опытный профсоюзник Жильцов создал свою организацию, зная, что по закону Российской Федерации его нельзя уволить, если он будет председателем профсоюза. Кстати, также нельзя уволить и его ближайших заместителей.

– Ну ладно, а дальше?

– А дальше самое интересное. В двухтысячном году у профсоюза появляется загадочный спонсор. Почему спонсор – потому что у неработающего профсоюза нет членских взносов, а соответственно, нет денежного актива. Но именно в двухтысячном году тираж газеты «Рабочая сила» вдруг подскакивает до двух тысяч экземпляров. Из чего я делаю вывод, что деньги на издание поступили извне. Значит, кто-то вложился в профсоюз. Потом в две тысячи девятом году при сравнительно незначительном приросте членов организации тираж профсоюзной газеты вырастает в два с половиной раза. Ясно, что цель спонсора – газета, для ее издания и содержится профсоюз.

– А почему спонсор загадочный? – спросил я.

– Потому что цели его пока не совсем ясны, – пояснила Вика, делая большие глаза. – Вроде бы денег дал. Но дал немного. После двух тысяч тираж увеличивался постепенно, как бы прощупывалась почва. То есть спонсор либо не богат, либо хотел остаться незамеченным, чтобы прирост профсоюза выглядел как естественный процесс. Как бы то ни было, судя по цифрам, к две тысячи третьему году газета обеспечила приход людей и профсоюз начинает обретать подобие организации, выпуск газеты становится на поток. А вот в две тысячи шестом году спонсор являет себя уже в полный рост.

Тут с Викой нельзя было не согласиться. За сухой констатацией факта о том, что профсоюз по суду получил от завода помещение, стояли, безусловно, немалые деньги. Завод не дитя, чтобы отнять у него конфету, а тем более целое помещение. На взносы девяносто пяти человек трудновато нанять юриста, который способен переиграть Селиверстова.

– Ну а дальше идет по нарастающей, – продолжала Вика. – У газеты появляется собственная площадь, настоящая редколлегия, статьи становятся все ядренее, тираж все больше, появляются статьи специалистов в узких областях, юридическая и административная поддержка…

Слушая Викторию сейчас, я подумал о том, что зря был так резок с ней по возвращении с практики и даже подозревал в сумасшествии. Многое из того, что Вика говорила о профсоюзе, выглядело довольно угрожающе. Только сейчас мне стало понятно: она выглядела измученной потому, что спешила узнать, кто стоит за профсоюзом, как можно скорее. Разобраться с этим вопросом требовалось до начала судов, потому что суд для эксперта – это выход из тени, и если подозрение о связи профсоюза с бандитами верно, то следующей жертвой могла оказаться она сама.

Однако, как только я вспоминал о Жильцове, концы с концами снова расходились. Даже не будучи уверен, что мне нравится этот странный человек, готовый ради своих высоких идеалов подставить под удар бедности собственную семью, язык не поворачивался обвинить его в явной подлости. Жильцов как будто перепутал время и случайно сошел к нам с советского плаката над проходной «Русского минерала». То, что было «очевидно» Вике по газетным статьям и сухим документам из отдела кадров, было совсем не очевидно мне, человеку, лично общавшемуся с профсоюзником, видевшему кухню редакции и работников, которым профсоюз по-настоящему помог.

Виктория выслушала меня внимательно и, как только я закончил, засыпала вопросами:

– А что ты скажешь про склочность и попытки вернуть себе лакомую должность по профсоюзной линии? А внезапные денежные вливания? А отсутствие опыта реальной работы?

– Ну борцы всегда неудобны. Отдел кадров мог подделать записи, – вставил я, на что удостоился долгого внимательного взгляда.

– Не атакуй мой мозг! – наконец протянула Вика капризно. – Если из теории выпадает слишком много фактов, то эта теория ошибочна. Кстати, давно хотела спросить, чем тебя зацепил этот Жильцов, что ты так отчаянно его защищаешь, вопреки очевидному?

Ответил я не сразу. Являясь немного филологом, я тоже кое-что могу сказать о человеке по его речи. Жильцов не был достаточно образован, чтобы постоянно носить маску. Он действительно писал сумбурно, читал много, понимал не все и часто превратно, у него не было денег на второй стаканчик кофе и на новое платье для дочери, но его голос действительно дрожал от гнева и обиды, когда он привел меня в жалкую каморку редакции и рассказывал об их борьбе. Когда же мы пили водку у спасенного от нищей старости Митрича, глаза Жильцова светились настоящей неподдельной радостью, которую невозможно сыграть даже ведущим актерам мира, где уж тут тягаться простому заводскому работнику в серых подшитых валенках «прощай молодость».

Наше с Викой кардинальное несовпадение состояло в том, что она отрицала важность всех этих деталей, называя это эмоциональной надстройкой текста. Неважной надстройкой, факультативной. Мне же это все казалось намного красноречивее бумаг и слов.

– По просьбе Селиверстова у одной из сотрудниц редакции «Рабочей силы» пытаются забрать детей, – выложил я последний аргумент.

Виктория нахмурилась и удивленно проговорила:

– С чего ты взял, что по просьбе Селиверстова?

Как такое вообще можно организовать по чьей бы то ни было просьбе? Ты хоть понимаешь, что такое забрать детей?

Ответить я мог только одно: Жильцов сказал. Но этот аргумент явно не работал с Викторией.

Глава 18. Война объявлена

Батюшке нужен лишь скандал,для чего – это уж его расчет.У него всегда свой расчет. ‹…›Этот коварный стариксозвал вас всех сюда на скандал.Ф. Достоевский.«Братья Карамазовы»
Уже через два дня мы читали заголовки местных газет, как сводки с линии фронта. Профсоюзники подключили городские аналитические издания, впрочем, не гнушались и желтыми журнальчиками и даже как-то проникли на новостные порталы. Несмотря на то что именно журналисты были основным источником заработка эксперта-филолога, в массе своей Виктория не любила представителей этой профессии и относилась к ним с легким презрением. Хотя были среди журналистов и те настоящие профессионалы, знакомством с которыми она гордилась. Сейчас именно журналисты обрушились на Вику со всей яростью, на которую были способны:

«Шах или мат известному эксперту Виктории Берсеньевой?» – писала еженедельная городская газета.

«Зачем деньги заводчан тратятся на «компетентного» эксперта?».

«Эксперт Берсеньева облегчилась в суде».

«Кто подрабатывает экспертом по лингвистике?»

«Известный судебный эксперт – мошенница?».

Обширные связи в журналистике, как выразилась Ада Львовна, на этот раз нисколько не помогали уважаемому эксперту: мочили Вику со всех сторон, как врага народа. Возможно, обширные связи даже мешали, потому что результат судов, где участвовали теткины заключения, бывал самым разным, не всегда приятным, как минимум для одной из сторон. Кроме того, Вика остра на язык и не все в городе относятся к ней доброжелательно, что в общем и целом справедливо. Люди не любят правду о себе, а уж грамотно высказанную правду ненавидят сильнее самого черта. Во всяком случае, я заметил довольно много перепостов хулительных статей про Викторию, которые наверняка делались без всякого дополнительного поощрения, зато эти посты прирастали дополнительными подробностями:

«Слезы и жалобы обиженной женщины, или последнее выступление Виктории Берсеньевой».

«Экспертиза на коленке».

«А может быть: Экспертиза на коленкАХ?».



– Виктория Александровна, вы готовы подтвердить или опровергнуть информацию о том, что получили от администрации завода приказ выиграть информационную войну любой ценой? Какова цена? – кричал нам вслед молодой человек в рваных, спущенных чуть не до колен джинсах, когда мы в очередной раз вышли из зала суда.

Внезапно Вика развернулась, и журналюга едва успел затормозиться, чтобы не врезаться, но ткнул диктофоном ей в живот.

– Э-э-э, молодой человек, – воскликнул Селиверстов, придерживая парня за плечо. – Без рук.

– Посмотрите в толковом словаре значение слова «приказ», – вежливо проговорила Вика.

– В смысле? – Журналист выкатил алчно сверкнувшие глаза.

– В данной ситуации ваш вопрос как раз не имеет смысла из-за того, что вы не знаете значения слова «приказ», а соответственно, не совсем представляете себе, кому и в каких ситуациях возможно отдавать приказы.

Парень отступил.

– Толковый словарь русского языка под редакцией Ожегова или Ушакова вполне подойдут, – кинула тетка через плечо и отправилась дальше.

Если поодиночке с этими борзописцами еще можно было разделаться, то все вместе они были смертельны, как стая гиен для льва.

Перед очередным заседанием суда городской интернет-портал опубликовал интервью с Адой Львовной Миллер. Ада Львовна искала поддержки у широкой аудитории. Поднимая честные бирюзовые очи горе, Примадонна рассуждала о том, как это низко прессовать рабочих и лишать их последней возможности высказаться хотя бы на страницах заводской многотиражки.

– Люди должны быть в равных условиях, – глядя прямо в камеру, провозгласила Ада Львовна, и ей очень хотелось верить, потому что говорила она безупречно и выглядела тоже безупречно. – Ценен каждый человек, а не только те, у кого есть деньги и власть. Каждый должен иметь право голоса. Именно этому учит нас великая русская литература. Нет такой великой цели, ради которой должны страдать простые люди!

О Вике она не упоминала, но так описала неких «экспертов» во множественном числе, что хотелось немедленно всех этих прохиндеев и алчных засранцев, готовых ради денег опорочить даже родную мать, посадить на кол. Я был в шоке.

Еще вчера я сам подписался бы под каждым словом Ады Львовны, теперь же я был на сто процентов уверен, что Примадонна говорит все это исключительно назло. Миллер всем своим видом на экране подтверждала мои догадки: женщина сидела в кресле, сложив на коленях безвольные руки и низко опустив голову, словно в знак профессиональной скорби обо всех заблудших экспертах вроде Вики.

– Черт, она опять объявила мне войну не на жизнь, а на смерть, – буркнула Вика, увидев интервью, и было сложно понять, чего больше в ее тоне – беспокойства, удивления или удовлетворения.

– Почему она так ненавидит тебя?

Вика почему-то вдруг рассмеялась.

– Разве это ненависть? По-моему, нет!

– Ну, если это любовь, то у нас с тобой разные о ней представления. Миллер же нагло лжет!

– Строго говоря, она не лжет, – снова ухмыльнулась Вика и подмигнула задорно. – Ты ведь сам мне недавно доказывал нечто подобное. Так почему Миллер нельзя?

Следующее интервью называлось «Скандал в университете». Подзаголовок вопрошал: «Кто такая эксперт Виктория Берсеньева?» Какой-то лысый толстый очкарик, якобы тоже эксперт по филологии, тяжело вздыхая, как бы нехотя рассказывал на камеру о том, что Виктория давно не работает в университете, не публикуется, серьезных научных достижений не имеет. На второй минуте в студии появился и театральный реквизит. Крупным планом показали рукопись статьи с именем Виктории в заголовке. Статья была напечатана на листах формата A4, на первом же листе красовался жирный штамп «отклонить». На самом деле никакого такого штампа в университете не существовало, более того, вся переписка по приему статей в научные журналы давно велась электронно, но кто из зрителей об этом знал?

Чернильный синий штамп смотрелся сквозь призму телекамеры очень эффектно. Наглядное доказательство отказа показали с нескольких ракурсов, пока задыхающийся от праведных эмоций ведущий восклицал:

– А теперь представьте себе! Человек, много лет назад закончивший научную карьеру, не имеющий никакого отношения ни к науке, ни к преподаванию в вузе, пишет заключения, от которых зависит жизнь и судьба нескольких тысяч рабочих! Давайте разберемся, много ли хотят рабочие? Спокойной безопасной работы, достойного отношения к себе и конкурентной зарплаты. Как вы думаете, разве это много? Но мы видим, что руками так называемых экспертов, как Берсеньева, людей хотят лишить даже этой малости.

Этот пример сенсационной журналистики мы посмотрели в ставшем дежурным для общих собраний ретро-кафе «Максимус», главным достоинством которого, помимо официанток в обтягивающих платьицах с передничками, был тот факт, что кафе находилось неподалеку от суда. Мы как раз дожидались следующего заседания, которое было назначено через пару часов. Темп сутяжничества зашкаливал.

– Это что-то личное у вас с Миллер, да? – спросил Викторию Селиверстов.

Вика улыбнулась:

– Смотря что подразумевать под личным: любовников я у нее не уводила, карьеру не портила, репутацию не чернила, научных идей не воровала.

– Тогда что происходит? – интимно придвинулся к ней Селиверстов, но, поморщившись и ухватившись рукой за спину, вынужден был сесть в более удобное положение. – Я понимаю, за что борется профсоюз, но зачем профессору Миллер уничтожать вас? Вы же коллеги. Адвокаты иной раз на процессе друг друга до самой земли нагибают, а потом вместе идут в ресторан гудеть. Это работа. Мне уже даже, право, неловко, что я вас втянул во все это.

Виктория обернулась к юристу и посмотрела на него почти в упор – они сидели на двухместном диване. Теперь тетка наклонилась к Селиверстову, соприкоснувшись с ним плечом:

– Не беспокойтесь, Владислав Юрьевич. Мне давно не было так весело на процессе. Считайте, что Миллер – это мой Мориарти.

Они улыбнулись, глядя друг на друга довольно нежно. Удивительно, но, кажется, этот хитрый зазвездившийся bad boy с простреленной поясницей все больше и больше очаровывал Вику. Вот уж поистине, о вкусах не спорят. Зато теперь, если она снова рискнет делить моих девушек на сорта, у меня есть что возразить ей. Селиверстов – рыбка явно не первого сорта и уж точно не первой свежести.

Но шутки шутками, а пора было снова выдвигаться в суд: сегодня мы разбирали очередную статью газеты «Рабочая сила» под названием «Тихо шинами шурша…». В статье выдвигалась версия о том, что на заводе все плохо, потому что директор Карнавалов вместе со всей своей командой помешался от мании величия – в клиническом понимании этого выражения.

Под громким заголовком располагалась фотография Карнавалова: вместо головы к шее гендира был прифотошоплен скворечник, а из отверстия торчала его физиономия подловленного с улыбкой пьяного гризли. Смотрелся директор бесподобно. Даже Селиверстов не мог смотреть на эту композицию без смеха. Мы были уверены в решении суда в нашу пользу, однако в своем заключении Ада Львовна Миллер снова написала, что ничего оскорбительного для генерального директора завода в статье нет, это лишь юмор, а юмор в прессе допустим.

После привычного вступления судья вдруг подозвал помощницу. На сей раз судьей был высокий мужчина, не полный и не худой, но с выдающимся идеально овальным животом, как будто он сунул под мантию мяч для регби. Секретарь засуетилась возле компьютера, а судья выкатил живот из-за своего стола и пересел за секретарский. Никто ничего не пояснял.

Секретарь настроила проектор, и на экране появилась Ада Львовна Миллер: нам зарядили ролик, который мы только что посмотрели в кафе.

– Виктория Александровна, как вы можете прокомментировать то, что сказала профессор Миллер? – поинтересовался судья, как только ее помощница свернула экран.

Все взгляды устремились на Викторию. Суд начался более чем неожиданно, а в вопросе явно содержался подвох.

«К чему этот вопрос?» – лихорадочно соображал я.

Виктория молчала.

– Так что вы скажете, Виктория Александровна? – повторил вопрос судья.

Селиверстов от напряжения покраснел и забарабанил пальцами по столу.

– Это азбука морзе, Владислав Юрьевич? – улыбнулся судья.

– Ничего, – опередила Виктория ответ Селиверстова.

– Что значит «ничего»? – нахмурился судья.

– Ада Львовна имеет право на свое мнение по поводу этого дела, а ее мнение о моей профпригодности меня мало интересует.

– Вы не находите ее заявление обидным или оскорбительным?

– Нет.

– Хорошо, это ваше право. Продолжаем. – Судья хлопнул ладонями о стол и вернулся на свое судейское место.



– Что было бы, если бы Виктория сказала, что интервью Миллер оскорбило ее? – поинтересовался я у Владислава Юрьевича, когда все закончилось.

– Судья признал бы эксперта заинтересованным лицом, и Викторию пришлось бы отстранить от этих процессов, – проговорил Селиверстов, корчась то ли от боли в спине, то ли от ужаса при мысли о таком исходе.

– И тем не менее это нам не помогло, – буркнула Вика из угла, где она пыталась слиться с обивкой кожаного дивана. После заседания мы вернулись на завод в кабинет Селиверстова.

– Да, они пошли ва-банк. – Селиверстов возился с туркой.

– Они не рассчитывают на экспертизы Миллер, потому что им, в сущности, нечего сказать! Но вместо того, чтобы говорить в суде, она говорит за его стенами, – пробормотала Вика. Она наматывала на палец прядь, вылезшую из развалившейся прически. Выглядела тетка как после настоящей драки, при этом она что-то зачарованно разглядывала прямо перед своим носом, что делало ее вид совсем не от мира сего. – Дело в тактике суда, – несколько раз повторила она. – Дело в тактике суда. В тактике, в тактике…

– В тактике самосуда! Я бы так назвал это.

Раздался грохот – турка с жалобным звоном покатилась по плиткам пола. Дорогой галапагосский кофе рассыпался.

Селиверстов выругался, а в кабинет просунулось молодое личико его новой помощницы, которая оказалась гораздо симпатичнее Юли. Девушка молча кинулась убирать бардак. Селиверстов поблагодарил, но даже не посмотрел в ее сторону.

– Слыханное ли дело – суд поверил какому-то интервью, а не документам о вашем образовании и научных заслугах! – Он снова обратился к Виктории. – Может быть, скоро высшая аттестационная комиссия будет присуждать ученую степень, а госпожа Миллер будет ее отбирать? Надо будет на следующем суде предъявить этот аргумент…

– Вы не сможете, – грустно возразила Виктория.

В такие моменты она похожа на плохую актрису, изображающую инопланетного робота в советском фильме о космосе, и в детстве мне всегда хотелось вылить ей на голову ведро воды. Собственно, я так и делал, поливал ее, щелкал у носа пальцами, сталкивал со стула, чтобы не важничала. Однажды Вика сломала руку, потому что была так далеко, что не успела, как говорят практики йоги, вернуться в тело, когда я толкнул ее. Мама чуть не убила меня. Стыдный эпизод моего детства.

В отличие от меня в детстве, Селиверстов гораздо быстрее приспособился к особенностям поведения своего эксперта. Он несколько раз прошелся вдоль окна, привлекая ее внимание, и наконец просто сел напротив и долго смотрел ей в лицо:

– Почему это я не смогу? – тихо спросил Селиверстов.

– Дело не в вас, – очнулась Вика и заговорила, постепенно набирая скорость. – Дело в их тактике. Они решили не давать нам возможности ответить. Суд – это прения сторон, как известно. Вот именно прений они и будут всячески избегать. В лингвистике это называется речевой стратегией коммуникативного саботажа. Они будут любыми способами уклоняться от темы: менять ее, брать контроль над информацией и тому подобное. Главная их задача сейчас – не дать нам возможности возразить. Потому что их аргументы слабее наших. Обратите внимание, они не используют один ход дважды. Юля Волобуева слила им неверную экспертизу, и больше они даже не пытаются узнать через нее о наших планах…

– Юля уволилась, как видите, у меня теперь другой секретарь, – перебил Вику Селиверстов, тон его был холоден.

– Правда? Я не заметила. Но как бы то ни было, ход отработан лишь единожды.

Уважаемый эксперт вновь погрузился в размышления и больше не обращал внимания на нас.

– Вы Юлю совсем уволили? – осторожно спросил я главного юриста.

– Она сама уволилась. Я предложил перевести ее в канцелярию, с потерей зарплаты конечно. Но она не стала это обсуждать: разрыдалась и убежала в слезах. А на следующий день передала через девчонок заявление на увольнение.

У Чехова в записных книжках есть фраза: «Что прикажете делать с человеком, который наделал всяких мерзостей, а потом рыдает?» Я пожал плечами: ответа у меня, как и у Чехова, не было.

Наконец Вика вынырнула из своего сомнамбулеза, мы с Селиверстовым даже вздрогнули от неожиданности:

– Думаю, в следующий раз журналисты будут говорить о том, что скоро мы все умрем, – сказала она убежденно.

– Простите, что? – переспросил Селиверстов, даже не пытаясь скрыть удивление.

Он все еще сидел рядом с Викой на диване.

– Умрем? – повторил юрист, с трудом поднимаясь.

– Именно, Владислав Юрьевич, – сказала Виктория, тоже вставая, и начала собираться.

– Ну и хорошо, – пробормотал Селиверстов, снова дотрагиваясь до своей злосчастной поясницы. – Я уже в общем-то почти близок к такому исходу. У вас есть день перед следующим судом…

– У вас тоже, Владислав Юрьевич… – не выдержал я, и юрист обернулся ко мне с выражением не меньшего удивления, чем в адрес моей родственницы. – Вам надо к неврологу. Завтра же. А лучше к вертеброневрологу.

Селиверстов скривился и махнул рукой:

– Врач прописал разные мази, но ничего не помогает.

– Мази и не помогут, – ответил я. – Пять-шесть новокаиновых блокад – и будете как новый.

– Пройдет, думаете? – удивился он.

– Думаю, да. У вас зажало нерв от сидячей работы, и ваше состояние обостряется с каждым полученным нервным потрясением. А поскольку нервные потрясения вы получаете практически каждый день на судах, болезнь прогрессирует катастрофически быстро. Выход один – поясничный отдел позвоночника необходимо обезболить и блокировать воспаление. А это – новокаиновая блокада.

– Иногда от ветеринара тоже бывает польза, – усмехнулась Вика, и они с Селиверстовым рассмеялись, как будто это была хорошая шутка.

– Хорошо, сделаю, – кивнул Селиверстов, откидываясь спиной на стул. Сейчас он ничего не изображал, не пытался производить впечатление, и я подумал, что и Владислав Юрьевич может выглядеть при желании вполне по-человечески.

– Так что мы делаем? Игнорируем все эти журналистские вбросы? – спросил Селиверстов, когда мы с Викой уже стояли в дверях полностью одетые.

Виктория резко обернулась:

– Ни в коем случае!

– Что же тогда? – сморщился юрист.

– Скандалить. Только скандалить! Нам, конечно, будет труднее завоевать сочувствие широких масс, так как в нашем арсенале только законные методы, а они не столь убедительны. Но делать нечего – нас активно втягивают в скандал, поэтому нам остается только принять в нем участие.

Глава 19. Необыкновенное происшествие

Заговори, чтобы я тебя увидел. Сократ
В то самое время, как Виктория собралась ввязаться в публичный скандал с профсоюзом, у меня разворачивался свой небольшой скандалец. Я решил воспользоваться однодневной передышкой с судами по-своему. Наверное, какой-нибудь д’Артаньян или граф де Ла Фер назвали бы это делом чести. В современной же ситуации определение тому, что я собирался сделать, уже не подбиралось с такой легкостью. Есть на языковой карте ряд белых пятен – как в анекдоте: «жопа есть, а слова нет». Как нет в английском языке точного соответствия нашему понятию «застольная беседа»: table talk – это ведь не совсем то же самое. Как не переводится на многие языки понятие «порядочность», так и мое дело, судя по всему, относилось к одному из тех не выраженных еще современным русским языком понятий.

Тем не менее, не зная имени явлению, я был совершенно точно готов и вполне решился. На всякий случай даже не стал писать парням в «Философию эротики», хотя, скорее всего, они нашли бы мое дело вполне эротичным, во всяком случае ничуть не меньше эротичным, чем компы, голые бабы или военная техника. Но я втайне подозревал, что все вместе они могут вдруг подобрать название. И вдруг название это окажется каким-нибудь глупеньким или смешным, потому что, какие бы благородные помыслы ни рисовались моему воображению, если взглянуть на вещи объективно, то я собирался перечеркнуть результат своей месячной практики в деревне, давшейся мне ценой долгосрочного отказа от благ цивилизации.

Вот так сложно на целый невнятный абзац можно описать намерение набить морду. Итак, я собирался в Старое Озерное, к человеку, чьи последние подвиги я назвал «с дымящимся наперевес». Психологи могли бы признать мое поведение замещением, параноидальным переносом или чем-то еще. Не скрою, тот самый неведомый другой, который волновал мое воображение с того момента, как Марго сообщила о его существовании, со всей материальной полнотой вдруг воплотился в образе главного ветеринарного врача Старого Озерного. Волновал ли меня тот факт, что Валеев в два раза старше и на данный момент времени является моим непосредственным начальником? Или то, что мы с теткой взялись за дело, которое он нам предложил? Или хотя бы то, что он имел все же весьма косвенное отношение к моим истинным душевным терзаниям? Волновал. Однако намерений моих это не меняло.

По официальной версии, я ехал к Валееву за бумагами по практике. Тем не менее я прихватил газету, где рассказывалось про подкаты врача к практиканткам, и имел совершенно определенные виды на разговор по этому поводу. Несмотря на то что сейчас перед моими глазами разворачивалась настоящая информационная война компроматов, где правда и ложь легко менялись местами, я твердо верил, что в случае с Валеевым дым был с огнем. Тому имелись веские причины: девчонки были вынуждены менять место практики, а само хозяйство Старое Озерное точно не обладало и пятью процентами того стратегического значения, каким обладал завод «Русский минерал», поэтому вряд ли Валеев сможет отговориться тем, что это целенаправленная атака. Это не имело смысла.

Снег падал крупными хлопьями и, казалось, на этот раз устраивался основательно. Морозы стояли небольшие, но ранним утром, когда первый автобус отправился в Старое Озерное, я все-таки основательно замерз.

Легко пробежавшись по застывшей наконец дороге от свинарника до коровника, Валеева я не обнаружил. Главврач мог быть где угодно, это, черт побери, его царство-государство: в энергоблоке, на молочном или колбасном производстве, на складах, но я решил сначала проверить у него дома. Открыв знакомую низенькую калитку, я увидел на припорошенной снегом бетонной дорожке свежие следы двух пар ног. Судя по размеру следа, это был сам Валеев и с ним кто-то ростом поменьше. Следы вели от калитки к дому.

Наличие свидетеля не радовало, но я решил действовать по обстоятельствам, прошел по дорожке к двери и позвонил. Мне не ответили. Я изо всех сил постучал кулаком, но дверь неожиданно поддалась и открылась сама.

Пройдя сени, я оказался в главной комнате валеевского дома, которая служила ему столовой, комнатой отдыха и залом для приема гостей. Здесь мы не так давно пили хреновуху. Я знал, что дальше располагались спальня и пара еще каких-то помещений, где я никогда не был.

То, что я увидел внутри, застало меня врасплох. Валеев сидел посередине комнаты на стуле вполоборота к входной двери. Он повернул голову, и я сразу заметил, что один его глаз наполовину прикрыт набухшей красноватой кожей. Ноги главврача были неестественно широко расставлены, а руки связаны за спиной бельевой веревкой. Белые чуни валялись в стороне, Валеев сидел босой. Я замер в дверях, а врач проговорил хриплым надтреснутым голосом:

– Берсеньев?..

Я молчал и мялся у порога. А что тут скажешь? Голова работала на последних искрах, словно разряженная батарея выброшенного на помойку телефона. Одна из искр вдруг осветила вытянутые трико и футболку, в которых Валеев ходил дома, но я не мог вспомнить, чтобы он выходил так на улицу, кроме того единственного случая, когда он выбежал мне наперерез, чтобы развернуть из свинарника в коровник. Вторая искра упала на следы от калитки до порога. Стало ясно, что Валеев сегодня из дома еще не выходил. Следы принадлежали двум неизвестным, которые вошли в дом незадолго до меня. Третья искра осветила в моей голове безумное рыжее табло, на котором огромными черными буквами было написано: ОНИ ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ!

– Чего ты приперся, Берсеньев. Езжай домой, – проговорил главный врач, с трудом выговаривая слова.

Больше сознание не озарялось: от накатившего страха глаза на пару секунд заволокло темной пеленой. Я мечтал лишь об одном: развернуться и, набирая скорость, словно самолет на взлетной полосе, бежать от этого дома, вызывать полицию, звать на подмогу деревенских мужиков…

Валеев показал мне глазами на улицу – мол, иди. Однако я не успел и шевельнуться. Кто-то сзади толкнул меня так сильно, что я пролетел несколько шагов и оказался посередине комнаты, налетев на главврача, который слабо охнул от удара. Щелкнула щеколда.

– Ваш? – услышал я голос позади себя. Инстинктивно обернувшись, я увидел мужика в черной куртке и черной шапке-гандонке, натянутой по самые брови, из под которых зыркали тупые недобрые глаза. Видимо, мужик заметил меня еще на улице и спрятался за дверью. Теперь он вышел из-за моей спины и встал напротив.

– Нет, не наш, – отозвался Валеев. – Это практикант, приехал за бумагами. Пусть домой едет. Нечего ему тут делать.

Я молчал, готовый согласиться на все ради возможности выйти отсюда. Хотелось вдохнуть морозного свежего воздуха с улицы. Голод был такой, как будто я лет десять только и делал, что нюхал спертый воздух, пахнущий мужской агрессией и болью.

– Городской, что ли? – обратился ко мне мужик в гандонке вполне миролюбивым тоном.

Я кивнул.

– Мы тут разговариваем, видишь?

– Вижу, – пробормотал я.

– Ну молодец, что видишь. А сейчас вали отсюда на остановку – и в город. Договорились? Слышишь, Тимур, друг, скажи ему. У нас тут свой разговор, правильно?

Я снова кивнул и уже занес ногу, сделать шаг к двери. Но мужик в гандонке приказал мне стоять поднятой вверх ладонью и вопросительно посмотрел на избитого Тимура Тимуровича. Тот торопливо подтвердил и даже попытался улыбнуться, но тут же болезненно зажмурился. С этого ракурса было видно, что губа у врача тоже разбита. Я вдруг подумал, может быть, меня опередили и этот черный человек друг Марины или Лейлы, как и я, приехал заступиться, провести тот самый «свой разговор» без посторонних ушей и глаз. Я снова обернулся на Валеева, тот сидел, опустив голову вниз, как будто и не собирался отрицать своей вины.

Сделав несколько шагов к двери, я был почти счастлив, я уже передумал сообщать в деревне и звать на помощь, подловатая мыслишка «пусть отвечает» уже разлилась в голове живительным успокоением. Мысленно я опередил свое тело: вышел на улицу, вздохнул полной грудью обжигающе холодный воздух, пробежал по бетонной дорожке, к калитке… Но в тот самый момент, когда я уже выруливал на главную дорогу, ведущую к шоссе, сзади меня со стороны спальни громко и резко заговорил еще один человек.

– Нет, ты посмотри, тут только на новый медицинский блок документация. А где остальное? Где отчеты по грантам? Куда деньги слил?! – Человек резко замолчал, а я буквально окаменел, потому что этот голос был мне, безусловно, знаком.

Я медленно обернулся, и мы несколько секунд стояли, с изумлением уставившись друг на друга. Напротив меня в дверном проеме стоял Мальчик-Нос. В руках профсоюзник держал какие-то папки с документами, о которых он от неожиданности забыл, руки его медленно опускались, и бумаги одна за другой беспорядочно сыпались на пол.