Однако страшное слово «смерть» так и не прозвучало, Доктор Менгеле внимательно следил за тем, чтобы его образцы остались живы, и скоро результаты исследований перестали устраивать ученого. Ему было интересно, как поведут себя люди в совершенно иных, экстремальных условиях, лишившись надзирателей, вольные поступить так, как велит им совесть, зная, что от их действий зависит жизнь товарищей.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
Алексеева поднялась и ответила, глядя в сторону:
в которой дядюшка Антифер и его спутники слушают без всякого удовольствия проповедь преподобного Тиркомеля
– Точно такая же. Я – подчиненная начальника бункера, и должна выполнить приказ. Зря вы думаете, что получите помощь от меня. Вы сейчас – образцы под номерами, у вас нет имен и личностей. Всего лишь часть эксперимента. Я желаю вам пережить его. До встречи.
Ее душили слезы. Еще минута здесь, и Марина не смогла бы сдержаться, показав всем этим людям свою слабость. Нет, нельзя. Просто немного потерпеть, нельзя давать несчастным ложные надежды. Просто уйти отсюда. Не смотреть, малодушно закрыть глаза.
— Да, братья мои, да, сестры мои, обладание богатством неизбежно ведет к злодеяниям и преступлениям! Богатство — это главная, чтобы не сказать единственная, причина всех зол в нашем бренном мире! Жажда золота влечет за собой потерю душевного равновесия! Вы только представьте себе общество, где не будет ни богатых, ни бедных!.. От скольких несчастий, страданий, неурядиц, бедствий, треволнений, болезней, скорбей, печалей, мучений, разорений, опустошений, крушений, забот, тревог, невзгод, катастроф и всяческих пагуб было бы избавлено человечество!
Женщина поспешила прочь по коридору, слыша за спиной мольбы и плач, затылком ощущая боль и отчаянье позади.
Красноречивый пастор достиг предела красноречия, нагромождая один синоним[197] на другой, которых ему все же не хватало, чтобы дать исчерпывающее представление обо всех земных горестях. Он мог бы влить еще немало других синонимов в этот бурный словесный поток, который он низвергал с высоты своей кафедры на головы слушателей. Но надо отдать ему должное — он сумел ограничить свою способность говорить легко и долго.
Женя спустился вслед за полковником на самый нижний ярус. Поверху шел балкон с металлическими перилами, а за ним… Пленник застыл, глядя вниз, и ему показалось, что именно так и выглядит преисподняя. То, что он видел раньше, не шло ни в какое сравнение с ужасной картиной, открывшейся ему.
Огромный зал был наполнен людьми, они ходили строем, одинаковые, в серой форме с нашитыми на грудь номерами. Изможденные, худые, похожие на скелеты, узники уходили в туннель в противоположном конце зала, другие возвращались им навстречу с деревянными тачками, полными земли и камней, высыпали их содержимое в ящики, которые на веревках уползали вверх, в широкую вентшахту. Такие же измученные, безразличные к происходящему заключенные крутили тяжелые валы, приводившие механизм в движение. За деревянной перегородкой прямо на полу спали люди, сверху их было прекрасно видно. У дверей появился дежурный, отдал команду «Встать!», и пленники мгновенно вскочили и выстроились в ряд.
Это происходило вечером 25 июня в церкви Престола Господня, которую позже частично разрушили, чтобы расширить перекресток на Гай-стрит. Преподобный Тиркомель, представитель «свободной шотландской церкви», произносил свою проповедь перед аудиторией, явно подавленной этими тяжеловесными периодами. Можно было подумать, что после такой проповеди все верующие тут же кинутся к своим несгораемым шкафам и бросят все содержащиеся в них ценности в воды залива Ферт-оф-Форт, омывающего северные берега Мидлотиана, того самого знаменитого графства, столицей которого выпала честь служить городу Эдинбургу, по праву называемому Северными Афинами[198].
– Отряд номер восемь, за мной, шагом марш! – приказал солдат, и узники побрели за ним, на ходу оправляя смятую после сна одежду. Один из них вышел из строя, подошел к конвойному и умоляюще зашептал что-то, но тот бросил на него равнодушный взгляд и заставил вернуться обратно. Несчастный опустил голову, схватился за живот и пошел как-то странно, чуть согнувшись, не смея повторить просьбу.
– Отряд номер три, работу завершить, к приему пищи приготовиться! – донеслось откуда-то из другого конца зала. Заключенные оставили тачки, торопливо построились и скрылись за фанерной перегородкой.
Вот уже битый час, как почтенный пастырь неутомимо наставлял паству своего прихода[199]. Казалось, он не устанет говорить и его не устанут слушать. Благодаря этому проповеди не предвиделось конца.
Такие же худые, почти бесплотные женщины вынесли им миски с едой и поторопились уйти, стараясь лишний раз не смотреть на часовых.
Издалека послышались крики, конвоиры вытащили в центр зала юношу. Он не пытался вырваться, лишь повторял в отчаянии:
– Помилуйте, прошу…
— Братья и сестры, — продолжал преподобный Тиркомель, — евангелие гласит: «Блаженны нищие духом». Вот глубокая аксиома, смысл которой дурные насмешники, столь же неверующие, сколь и невежественные, всячески стараются извратить. Нет! Здесь говорится не о тех, кто «беден умом», то есть не о глупцах, а о тех, кто сами себя делают нищими в душе и презирают мерзкие богатства — главный источник бед и зол в современном обществе. Поэтому евангелие призывает вас относиться к богатству с презрением и пренебрежением, и если, к несчастью, вы обременены благами мира сего, если в ваших сундуках скопились деньги, если к вам пригоршнями прибывает золото, сестры мои…
– Всем смотреть! – рявкнул солдат с автоматом, и заключенные, до этого отводившие глаза, как по команде остановились и обернулись туда, куда им приказали.
Полковник прищурился и повернулся к своему спутнику.
При таком сильном образе женская половина этой внимательной аудитории задрожала под своими мантильями.
– Ну-ка, ну-ка, думаю, тебе будет интересно на это взглянуть. Идем, – приказал он, подталкивая парня в спину.
– Смирно! – скомандовал дежурный, заметив начальника.
— …Если бриллианты, драгоценные камни прилипают к вашим шеям, к вашим рукам и пальцам, как зловредная сыпь, если вы из тех, кого называют счастливицами, то я вам говорю, я, — вы несчастны, и добавлю: вашу болезнь надо лечить самыми сильными средствами, вплоть до огня и железа!
– Вольно, – нетерпеливо ответил Рябушев, спускаясь по шаткой металлической лестнице. Женя остановился рядом с ним, всматриваясь в лицо узника. Перед ним стоял Сергей. Его взгляд был совсем пустым. Заключенный посмотрел на товарища, на мгновение его губы дрогнули, но он не решился сказать ни слова.
– Серега… Это невозможно…
Слушатели затрепетали; некоторым уже мерещилось, что проповедник вонзает хирургический нож в их отверстые раны.
– Что здесь случилось? – спросил Андрей Сергеевич.
– Заключенный отказался смотреть на наказание товарища и оказал сопротивление часовому! – отчитался конвоир.
Единственный оригинальный способ лечения, который преподобный Тиркомель рекомендовал несчастным людям, обремененным состоянием, заключался в том, чтобы избавиться от него физически, то есть уничтожить все богатства. Он не говорил: «Раздайте ваше богатство бедным! Уступите его тем, у кого ничего нет!» Напротив! Он хотел бы начисто истребить золото, алмазы, деньги, акции промышленных и торговых предприятий. Он требовал полного уничтожения богатств, хотя бы для этого их нужно было сжечь или выбросить в море.
– Ну что же, он понесет ответственность. Как тебя зовут? – обратился к юноше полковник.
– Номер сто сорок три, – бесцветным голосом ответил Сергей, не отводя взгляда.
Чтобы понять непримиримость этой доктрины[200], надо знать, к какой религиозной секте принадлежал неистовый эсквайр Тиркомель.
– Серега, какой номер, что же ты говоришь! Это же ты, очнись, прошу тебя! – крикнул Женя, не в силах вынести этого кошмара.
Пленник не посмел посмотреть на своего друга, но его плечи едва заметно дернулись, это заметил и Рябушев.
– Ты знаешь этого человека? – спокойно спросил он, но от его голоса веяло чем-то очень нехорошим.
Шотландия, разделенная на тысячу приходов, объединяется в административном и религиозном отношении церковными сессиями, синодом[201] и верховным судом. Как и во всем Соединенном Королевстве, в Шотландии существует веротерпимость. Кроме этого внушительного количества приходов, здесь насчитывается еще полторы тысячи церквей, принадлежащих диссидентам[202], каково бы ни было их название: католики, баптисты, методисты и т.д. Из этих полутора тысяч церквей больше половины принадлежит «Свободной шотландской церкви» — «Free Church of Scotland», которая двадцать лет назад[203] открыто порвала с пресвитерианской церковью[204] Великобритании. По какой причине? Единственно потому, что находила ее недостаточно насыщенной истинно кальвинистским[205] духом, иначе говоря — недостаточно пуританской[206].
– Знаю, – прошептал парень.
– Кто же это?
И вот преподобный Тиркомель как раз и проповедовал от имени самой суровой из этих сект, не допускавшей никаких компромиссов в отношении моральных устоев. Он считал, что бог, доверив ему свои громы небесные, послал его на землю, дабы разить всех богачей или, по крайней мере, их богатства! И преподобный действительно старался преуспеть на этом поприще.
– Мой друг Женя, – голос узника дрогнул.
– Разве у номеров есть друзья? – недобро спросил начальник бункера.
– Нет. Виноват, – Сергей побледнел, понимая, что ошибся.
Это был человек одержимый, одинаково суровый и к себе и к другим. Лет пятидесяти, высокий, худощавый, с изможденным лицом, лишенным всякой растительности, пламенным взглядом, с видом апостола и проникновенным голосом брата-проповедника — таков был эсквайр Тиркомель. Окружающие считали его подвижником, действующим по наитию свыше. Однако, если верующие и сбегались на его проповеди, если они и слушали его с волнением, все же нет никаких свидетельств в пользу того, что ему удалось привлечь хотя бы небольшое число прозелитов[207], которые решились бы применить его доктрины на практике путем полного отречения от земных благ.
– Раз виноват, ответишь, – кивнул полковник. – Снимай рубашку.
Юноша дрожащими пальцами расстегивал тугие пуговицы серой формы.
А потому преподобный Тиркомель удваивал свое усердие, собирая над головами слушателей заряженные электричеством тучи, из которых низвергались молнии его красноречия.
– Зачем, зачем? – в ужасе проговорил Евгений. – Прекратите! Так нельзя!
– Закрой рот и смотри, – раздраженно оборвал его Рябушев.
Проповедник продолжал говорить. Тропы, метафоры, антонимы, эпифонемы[208], создаваемые его пылким воображением, сыпались как из рога изобилия и нагромождались друг на друга с беспримерной смелостью. Но если головы и склонялись, то карманы, по-видимому, не испытывали никакого желания освободиться от своего содержимого и утопить его в водах залива Ферт-оф-Форт.
Двое часовых подошли и взяли его под локти, лишая возможности двинуться с места.
– На пол, лицом вниз, руки за голову. Считать вслух, – приказал полковник заключенному. Сергей повиновался без слов, лег на пол, прижавшись щекой к грязному бетону. Один из конвойных принес кусок провода и со свистом опустил его на спину юноши. Тот вздрогнул от боли и мучительно выговорил:
Несомненно, прихожане, наполнившие церковь Престола Господня, не проронили ни слова из проповеди этого воинствующего фанатика, и если они не спешили сообразовать свои поступки с его доктриной, то происходило это не по причине их непонятливости. Из числа слушателей следует, однако, исключить пятерых людей, не понимавших по-английски. Они остались бы в полном неведении относительно темы проповеди, если бы шестой человек из их группы не перевел им впоследствии на прекрасный французский язык ужасные истины, которые в виде евангелического ливня низвергались с высоты кафедры.
– Раз.
– Серега, почему?! Почему так?! Разве ты когда-нибудь позволял себя так унижать?! – крикнул Женя, задергавшись в руках солдат.
Вряд ли стоит прибавлять, что это были дядюшка Антифер и банкир Замбуко, нотариус Бен-Омар и Саук, Жильдас Трегомен и молодой капитан Жюэль.
Товарищ стиснул зубы, чтобы не закричать после второго удара, закрыл глаза, делая вид, что не услышал, прошептал:
– Два.
Мы оставили их 28 мая на островке в бухте Маюмба и встретили снова 25 июня в Эдинбурге.
– Пожалуйста, хватит! – Евгений отвернулся, не желая видеть страшную экзекуцию.
– А ну не сметь закрывать глаза! Смотри! – прикрикнул на него начальник бункера. Один из часовых силой заставил парня повернуться обратно.
Что же произошло между этими двумя датами?
– Пять, – чуть слышно выговорил Сергей и уткнулся лицом в пол. На спине несчастного выделялись ярко-алые следы.
После десятого удара Рябушев жестом велел остановить наказание.
В общих чертах вот что.
– Встать!
Заключенный с трудом поднялся и замер в ожидании разрешения заговорить. Андрей Сергеевич повелительно кивнул.
– Помилуйте, – зашептал узник. – Признаю свою вину, такого больше не повторится.
После того как нашли второй документ, оставалось только покинуть обезьяний островок и воспользоваться шлюпкой, которая причалила к берегу, привлеченная сигналами матросов. Тем временем дядюшка Антифер и его спутники подошли к лагерю под конвоем стаи шимпанзе, проявлявших свое враждебное отношение к чужеземцам всеми доступными им средствами: воем, ревом, угрожающими жестами, метанием камней.
– В чем именно ты виноват?
– В непослушании, – Сергей опустил голову, покорный и сломленный.
Все же до лагеря добрались вполне благополучно. Саук в двух словах дал понять Баррозо, что дело сорвалось. Нельзя украсть у людей сокровища, которых у них нет.
– Я повторяю еще раз – в чем ты виноват? – полковник явно не был удовлетворен ответом, и несчастный вздрогнул от ужаса, ожидая новых пыток. Он растерянно сжимал и разжимал пальцы, не понимая, чего от него хочет мучитель.
– Я не знаю, – выговорил парень.
В шлюпке, приставшей в глубине маленькой бухточки, поместились все потерпевшие кораблекрушение, правда, как сельди в бочке. Но, поскольку преодолеть нужно было каких-либо шесть миль, на это не стоило обращать внимание. Через два часа шлюпка уже подошла к косе, вдоль которой раскинулось маленькое селение Маюмба. Все наши путешественники, независимо от их национальности, были гостеприимно встречены по французской фактории. Тотчас же там занялись поисками транспорта, чтобы помочь им переправиться в Лоанго. Выяснилось, что туда возвращалась группа европейцев, которые охотно приняли их в свою компанию. Теперь можно было не опасаться нападения хищников или дикарей. Но какой мучительный климат, какая несносная жара! Попав уже в Лоанго, Трегомен уверял, как Жюэль ни пытался его переубедить, будто он обратился в скелет. Согласимся с тем, что добрейший человек все же несколько преувеличивал.
– Ты виноват в своих мыслях. У тебя нет друзей, нет имени, ты – никто, запомни это. На сегодня ты прощен, но впредь не ошибайся, – вдруг сказал Рябушев, позволяя конвою увести заключенного. – Что нужно сказать?
– Спасибо… – юноша вздохнул с видимым облегчением, следуя за часовыми.
По счастливой случайности, — а судьба не очень-то баловала дядюшку Антифера, — ни ему, ни его спутникам не пришлось долго засиживаться в Лоанго. Уже через два дня там остановился испанский пароход, следовавший из Сен-Поля-де-Луандо в Марсель. Стоянка, вызванная необходимостью небольшого ремонта машины, продолжалась не более суток. Благодаря тому, что деньги при кораблекрушении удалось спасти, сразу же были куплены билеты. Короче говоря, 15 июня дядюшка Антифер и его спутники покинули наконец воды Западной Африки, где они нашли вместе с двумя ценнейшими алмазами новый документ и где их постигло новое разочарование. Что же касается капитана Баррозо, то Саук обещал вознаградить его впоследствии, после того как приберет к рукам миллионы паши, и португалец должен был довольствоваться этим обещанием.
– Почему он не сопротивлялся, не кричал, почему принял это издевательство даже не как должное, а как милость?! Что вы с ним сделали, что?! – воскликнул Женя, не в силах справиться с душащим его горем.
Жюэль даже и не пробовал отвлечь дядюшку от его навязчивой идеи, хотя имел основания думать, что вся эта история кончится какой-нибудь колоссальной мистификацией. Но вот Трегомен — тот придерживался сейчас иного мнения. Два алмаза стоимостью в сто тысяч франков каждый, найденные в шкатулке на втором островке, заставили его не на шутку призадуматься.
– Это воспитание рабской силы, идеальных, послушных людей, которых совсем не жалко. Когда они попадают сюда, им запрещается сохранить даже собственную личность. Они не имеют желаний и мыслей, ожидают только милости хозяина – бессмысленная, тупая биомасса. Это рабы, номера, на смену одним приходят другие вот уже три года подряд. Тебе интересно, как мне это удалось? Всего несколько шагов, не так сложно, как могло бы показаться. Человек – куда более бестолковое существо, чем ты можешь себе представить. Тяжелый физический труд, постоянный контроль, настолько тотальный, что даже в уборной они не могут остаться наедине с собой, нехватка пищи и сна – и база уже заложена. Первое время в них даже остается что-то человеческое, типа сострадания или воли к сопротивлению, но отлаженная система не дает сбоев. Тяжелый физический труд иногда принимает самые бессмысленные формы, а вопрос, почему так, а не иначе, задавать нельзя, за это последует наказание. Потому что так велено – и точка. Здесь существует сотня правил, нередко последующее исключает предыдущее, поэтому не нарушить их невозможно. Рабы живут в постоянном страхе сделать что-то не так, и делают, но в один день за проступок несут кару, а в другой – получают поощрение. Такие эмоциональные качели приводят к тому, что личность постепенно стирается, замещается послушным номером. За тяжкие проступки – коллективная ответственность. Все эти люди поделены на отряды, и если один вдруг упорствует в ошибке, виноваты оказываются и его товарищи. Слежка, шпионаж, попытки договориться с надзирателями, чтобы избежать наказаний. Собственного мнения уже нет, есть коллектив. Вне его существование невозможно, сокамерники уничтожат бунтовщика, боясь поплатиться за его ошибки своей шкурой. А дальше – самое интересное. Заставить понять, что от них ничего не зависит. Ты только что видел, в какой панике был твой товарищ Сергей, когда понял, что я недоволен его ответом. Оцени – наказание последовало за непослушание, он точно это знал. Но стоило мне усомниться в этом, у него едва сердце не остановилось от страха. И каждое из этих существ знает, что слово надзирателя – истина в последней инстанции, даже если тот говорит одно, а спустя пару минут – совершенно иное. Абсолютная беспомощность, непонимание происходящего, страх пыток за несуществующие провинности – и человек уже не личность. Он сломлен, раздавлен, им просто управлять. У номера нет друзей и желаний, он полностью зависим. Конечно, встречались упорствующие, но даже их удалось растоптать и заставить подчиняться. И последнее, самое, на мой взгляд, прекрасное. Заставить человека не видеть и не слышать. Или, наоборот, по указке часовых смотреть и не сметь отворачиваться. Взгляни вокруг – достаточно одного слова, и все замерли и смотрят, хотя до этого проходили мимо, старательно отводя глаза. То, что не положено, они не видят, их избирательное зрение включается только по команде. Они сознают свое бессилие, их мучает постоянный стыд и чувство вины. Вот и вся хитрость.
– Я не верю, – простонал Женя, закрывая лицо руками. – Они подчинились, слабые, жалкие, но Серега, он не такой, он всегда был сильным! Почему он сдался? Не верю, не верю, не верю!
«Если паша, — думал Трегомен, — подарил нам два таких драгоценных камня, почему бы не найтись и остальным на острове номер три?»
– Вызвать его обратно, пусть сам расскажет, как его ломали мои верные ребята? – по-иезуитски спросил полковник.
– Нет! – пленник помнил искаженное болью лицо Дмитрия, которого Рябушев заставил перечислить вслух все свои унижения. – Но за неделю? Всего за неделю…
Но, когда он заводил об этом разговор, Жюэль только пожимал плечами.
– Сергей уже был надломлен, оставалось посильнее надавить – и внутренняя струна в нем лопнула. По твоей милости он видел смерть друзей, которых вытащил из теплого убежища на растерзание псам, держал на руках умирающую от сепсиса любимую девушку. Твой товарищ был потрясен смертью подруги, сутки смотрел в стену, не реагируя даже на побои, а потом попытался сопротивляться. Лучше не представляй себе, какие пытки он пережил. И да, если бы ты не увел диверсантов в Москву, возможно, у Сергея был бы шанс попасть не сюда, а на верхние этажи. Он – физически крепкий, выносливый, мы могли бы договориться. Но предателям путь туда закрыт. А ты расхаживаешь почти свободный по бункеру. Представь, каково твоему другу было увидеть тебя, – полковник говорил жестко и отрывисто, и каждое слово казалось пощечиной.
— Увидим… Увидим! — повторял молодой капитан.
Юноша вскинул голову, чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец стыда. «Это я погубил ребят, я лишил их шанса на спасение! – вдруг промелькнула в сознании нехорошая мысль. Но тотчас нашлось и оправдание: – Нет, нет, не так, их всех убил Рябушев, нельзя ему верить. Мы были обречены. Но как теперь жить, зная, что друзья могли бы спастись? Они все равно попали бы сюда. А Серега не сдался бы, никогда, даже под пытками не стал бы служить полковнику. Или я вновь ошибаюсь?»
– Но на нем не было следов, синяков… – наконец вслух сказал он.
– Наивный мальчик! – ухмыльнулся Андрей Сергеевич. – Думаешь, мучения доставляет только фонтан крови, хлещущий из ран? Нет, все куда интереснее. Лишить сна на несколько дней. Дать на пару минут забыться, и снова лампу в лицо – встать! И так – сутки, потом вторые. Добавить еще немного унижений, и все, готово. Примерно так с твоим другом и поступили.
А Пьер-Серван-Мало рассуждал таким образом. Раз третий сонаследник, обладатель широты третьего острова, живет в Эдинбурге, надо ехать в Эдинбург и ни в коем случае не дать опередить себя Замбуко или Бен-Омару. Ведь им известна восточная долгота, которую нужно сообщить господину Тиркомелю, эсквайру! Следовательно, с ними нельзя разлучаться. Все вместе, и чем быстрее, тем лучше, они доедут до столицы Шотландии и в полном составе предстанут перед Тиркомелем. Разумеется, такое решение не устраивало Саука. Теперь, когда секрет для него перестал быть секретом, он предпочел бы действовать самостоятельно, то есть опередить своих спутников, встретиться с глазу на глаз с человеком, упомянутым в документе, определить местоположение нового острова, отправиться туда и вырыть сокровища Камильк-паши. Но уехать одному, не возбуждая ни в ком подозрений, было невозможно, а он чувствовал, что Жюэль внимательно за ним следит. Да и переезд до Марселя нельзя было совершить иначе, как со всеми. А так как дядюшка Антифер на последнем отрезке пути решил воспользоваться железными дорогами Франции и Англии, что значительно экономило время, то у Саука не было надежды приехать раньше его. Ничего не оставалось, как покориться обстоятельствам. Рассчитывать теперь он мог только на выяснение дела с Тиркомелем: задуманный план, потерпевший неудачу в Маскате и Лоанго, быть может, удастся осуществить в Эдинбурге!
– Он молчал… Считал удары… – бессвязно шептал Женя, больше всего на свете желая забыть опустошенное, измученное лицо Сереги.
– Заключенный усвоил, что послушание и раскаянье во время наказания – лучший способ уменьшить его. Кричать и вырываться бесполезно, этим можно разозлить надсмотрщика, тогда будет еще больнее. Уверяю, тебе хватит пары дней в карцере, чтобы стать таким же.
Переход до Марселя совершился очень быстро, так как португальское судно не останавливалось ни в одном промежуточном порту. Само собой разумеется, что Бен-Омар, верный до конца своим привычкам, из каждых двадцати четырех часов проболел все двадцать четыре и был выгружен в бессознательном состоянии на набережной Жолиэт, как какой-нибудь тюк хлопка.
– Невозможно, немыслимо. Так нельзя! Но кто все эти люди, откуда столько рабов?
Полковник вздохнул, утомленный непонятливостью спутника.
– Мне иногда кажется, что над тобой даже не придется работать, ты и так видишь только то, что приказано. Оглянись вокруг, посмотри на них. Отпустите его, пусть идет. Ну, вперед!
Жюэль написал Эногат длинное письмо. Сообщив ей обо всех происшествиях в Лоанго, он поставил ее в известность, что беспримерное упрямство дядюшки заставило их предпринять новое путешествие, и пока еще неизвестно, какая над ними нависла новая угроза, то есть куда их теперь занесет фантазия паши… Он писал еще, что дядюшка Антифер, вроде Вечного Жида[209], намерен, по-видимому, скитаться по всему свету и что скитания его, наверное, прекратятся не раньше, чем он окончательно сойдет с ума, а все теперь идет к тому, так как нервное возбуждение, прогрессирующее у него из-за последних неудач, приняло угрожающий характер.
Люди по-прежнему стояли, ожидая приказа разойтись. Женя пошел вдоль рядов, вглядываясь в лица, и с каждым шагом ему казалось, что он летит в бесконечную, бездонную пропасть. Взгляд на мгновение задержался на немолодом мужчине, у него на руке была татуировка, потускневший от времени дракон. Заключенный, казалось, не заметил его интереса, продолжая смотреть перед собой. Юноша отвел глаза и вновь оглядел заморенных, усталых пленников. Большинство из них он знал. Люди из его бункера, из убежища «Метровагонмаш», многих парень видел каких-то несколько дней назад, смеющихся, живых, но сейчас это были жалкие подобия его друзей и знакомых. Где-то в глубине души Евгений предчувствовал еще тогда, когда уводил ребят в Москву, что подобное случится рано или поздно, но увидеть это собственными глазами было невыносимо. Однако самым страшным было другое. Годы лишений и пыток, пустые остекленевшие глаза изменили облик товарищей до неузнаваемости, но все же это были они. Разведчики автоконструкторов, не вернувшиеся из экспедиций. Эти люди уже несколько лет считались пропавшими без вести.
Все это было очень печально. И их свадьба, отложенная на неопределенное время… и их счастье… и их любовь… и т.д.
– Не может быть… Но как?! Как?! – пленник обернулся к полковнику, бледный, с перекошенным от страдания лицом.
Жюэль поторопился закончить свое безутешное послание, чтобы успеть сдать его на почту. Все они ринулись на скорый поезд, идущий из Марселя в Париж, потом — в экспресс из Парижа в Кале, потом — на пароход из Кале в Дувр, на поезд из Дувра в Лондон, из Лондона молниеносно в Эдинбург, — все шестеро, как будто они были прикованы к одной цепи! И вот вечером 25 июня, едва успев занять комнаты в «Королевском отеле», они отправились на поиски господина Тиркомеля! И тут — большая неожиданность! Тиркомель оказался пастором. Поэтому, побывав у него на квартире в доме 17, Норс-Бридж-стрит — адрес был получен легко, так как пламенный отрицатель земных благ был в Эдинбурге довольно популярной личностью, — они явились в церковь Престола Господня в то время, когда его голос гремел с высоты кафедры.
– О, ничего сложного, – самодовольно протянул Рябушев. – Увидел, наконец. Эти люди совали нос не в свои дела. Три года назад мы поймали пару таких, особо любопытных, в районе улицы Колпакова и доставили в бункер на допрос. Потом хотели расстрелять, но нам в голову пришла идея получше. Зачем убивать рабочую силу? У нас как раз намечалось довольно непростое мероприятие по расчистке нескольких километров туннеля, ведущего к теплоцентрали, и мы решили привлечь пленников. Знаешь, это очень облегчило задачу. За несколько лет мы поймали около сотни таких вот неудавшихся разведчиков из двух мытищинских убежищ, КБ АТО и ТЭЦ, еще с полсотни нам добровольно предоставил Рыбаков. Не думай плохо об Олеге, он не предвидел, что его подопечные будут жить в таких условиях. Несомненно, весь процесс был растянут во времени на несколько лет, больше сорока человек здесь не было никогда, но одни умирали, а на смену им мои ребята ловили новых. Это сейчас у нас просто столпотворение. Когда три бункера слились в один, нам пришлось провести сортировку. Согласные подчиняться, в основном жители «Метровагонмаша», подготовленные Рыбаковым, оказались наверху. Лояльные к режиму, принявшие нашу систему координат, самые верные остались в числе свободных. Тех, кто пытался сопротивляться, но осознал свою ошибку, перевели на третий этаж. Упорствующие и бунтовщики попали сюда и в лабораторию, им придется поработать на благо выживания, пусть даже в таких условиях. Сейчас здесь около семидесяти человек. Пять отрядов «старослужащих», они тут уже давно. И два отряда новичков, в числе которых и твой Сергей. Они еще не до конца осознали свое положение, надеются на что-то, пытаются остаться людьми. Но мои надсмотрщики – мастера своего дела, успели научиться отличным методам обеспечения дисциплины и подчинения. Пока заключенных было мало, человек десять, мы справлялись своими силами. В конце концов, они могли работать под дулом автомата, людей для их контроля хватало. Но когда их стало больше полусотни, стихийно возникший бунт угрожал смести надсмотрщиков. Пришлось строить систему, практически такую же, как в концлагерях фашистской Германии во время второй мировой. И надо сказать, она оказалась крайне эффективной. Здесь уже не люди – так, биомасса, рабочая сила. Впрочем, в отличие от эсэсовцев, мы были ограничены в человеческом ресурсе, поэтому массовые расстрелы все же не практиковали и старались оказать медицинскую помощь тем, кто стоял на грани жизни и смерти. Кстати, показательных казней почти не потребовалось, хватило десятка человек, забитых насмерть у всех на глазах, и жертв Доктора Менгеле. И вот, как видишь, уже несколько лет в моем убежище существует рабство в классическом его смысле.
Рябушев говорил спокойно, но чувствовалось, что он сияет от гордости, показывая пленнику то, что он строил годами. Мужчине, казалось, доставляло истинное удовольствие смотреть, как тот бледнеет от негодования и страха. Для Андрея это было лучшим признанием действенности его методов, от осознания собственной значимости было приятно.
Они решили, что подойдут к нему по окончании проповеди, проводят его домой, введут в курс дела, сообщат о последнем документе… Черт возьми!.. Если человеку приносят внушительное количество миллионов, он не станет сетовать, что его некстати потревожили!
Женя смотрел, как по команде люди группами расходятся по своим делам. Рабы. Номера. Биомасса. Страшные слова, казалось, отпечатывались в сознании раскаленным клеймом. Это все неправда. Так не может быть. Бред, ложь, кошмарный сон. Парень ущипнул себя за руку, надеясь проснуться, но продолжал видеть то, что желал забыть.
Он обернулся, посмотрел в глаза полковнику. Равнодушные, серые, как сталь. Лицо практически без эмоций. Идеально чистый китель, неприлично опрятный на фоне грязи и страданий. Будто сам дьявол явился навестить грешников в преисподней. Пленник сделал полшага вперед. Взгляд застилал слепой, безотчетный гнев, внутри пожаром разгоралась ненависть, выжигая душу, сердце колотилось, как безумное, кулаки сжимались сами собой.
Однако во всем этом было что-то странное. Какие отношения могли существовать между Камильк-пашой и этим шотландским пастором? Отец Антифера спас жизнь египтянину… понятно. Банкир Замбуко помог ему спасти богатства… понятно. В благодарность за это Камильк-паша сделал обоих своими наследниками. И это понятно. Но неужели преподобный Тиркомель обладал такими же правами на признательность Камильк-паши, как и они? Да, безусловно. И тем не менее сама мысль, что Камильк-паша был чем-то обязан Тиркомелю, казалась невероятной. Однако иначе и быть не могло, раз пастор являлся владельцем третьей широты, необходимой для открытия третьего островка.
Евгений бросился на своего мучителя. Рябушев, не ожидавший нападения, упал на землю, и юноша начал душить его цепью наручников. В глазах Андрея на мгновение мелькнул страх, он захрипел, пытаясь вдохнуть, но Женя озверело ударил его головой об пол с неизвестно откуда взявшейся силой. Прошло несколько секунд, прежде чем опомнившиеся часовые оттащили его от мужчины. Парень вырывался, не замечая боли от ударов, не слышал ничего вокруг. В ушах звенел его собственный крик, полный бесконечного отчаянья и ярости. Он будто ослеп, перед глазами все было черно.
В предплечье впилась иголка шприца. Пленник по инерции дернулся еще несколько раз и затих. Эмоции отступили, выплеснувшись до дна, внутри были тишина и пустота. И от этого спокойствия становилось радостно и легко. Ему казалось, он может сейчас полететь, настолько невесомым было тело. Женя с облегчением вздохнул и тотчас провалился в сон.
— На этот раз… последнего! — неизменно повторял дядюшка Антифер, надежды которого или, быть может, иллюзии стал разделять и Трегомен.
Марина спустилась в бункер, отряхивая с волос влажный снег. К ней подскочил часовой, торопливо заговорил:
Но, когда наши кладоискатели увидели на кафедре человека не старше пятидесяти лет, им пришлось придумать другое объяснение. В самом деле, Тиркомелю не могло быть больше двадцати пяти лет, когда Камильк-паша по приказу Мухаммед-Али был заключен в каирскую тюрьму. Было трудно предположить, что Тиркомель мог тогда оказать ему услугу. Может быть, египтянин был обязан отцу, дедушке, наконец, дяде этого Тиркомеля?..
– Вас срочно вызывает начальник! Это приказ, не терпит отлагательств. Поспешите.
Алексеева скинула куртку на пол и бегом бросилась по коридору. Тон дежурного ей очень не понравился.
Впрочем, все это неважно. Важно то, что Тиркомель владеет драгоценной широтой — это указывается в документе, найденном в бухте Маюмба, — и сегодня должен выясниться дальнейший план действий.
Женщина влетела в кабинет. Рябушев полулежал в кресле, над ним хлопотала медсестра.
– Что случилось?
Итак, они находились в церкви, возле самой кафедры. Антифер, Замбуко и Саук пожирали глазами страстного проповедника, не понимая ни слова из того, что он говорил, а Жюэль слушал его, не веря своим ушам.
– Сядь, – прохрипел Андрей Сергеевич.
Медик исчезла за дверью, и Марина увидела на шее полковника багровый след. Мужчина с усилием поднялся, подошел к столу. На затылке у него была до крови содрана кожа, как будто его возили головой по полу. Рябушев залпом осушил стакан коньяка и снова вернулся за стол.
А проповедь продолжалась — все на одну и ту же тему, все с тем же исступленным красноречием. Призыв к королям, чтобы они бросили в море свои цивильные листы[210], призыв к королевам, чтобы они вышвырнули бриллианты, украшающие их диадемы, призыв к богачам, чтобы они уничтожили свое богатство! Согласитесь, что нельзя произносить такие неумные речи, упорно желая завоевать новообращенных!
– Что произошло? – вновь спросила Алексеева. Ей стало очень тревожно.
– Твой щенок пытался меня задушить. Набросился, еле оттащили. Я тебя предупреждал, что с ним станет, если он позволит себе хотя бы еще одну выходку? – зло бросил полковник.
– Что с Женей? – побелевшими от страха губами выговорила женщина. Ее замутило от нехорошего предчувствия.
Изумленный Жюэль раздумывал: «Вот это действительно осложнение! Решительно моему дядюшке не везет!.. И зачем понадобилось чертову паше посылать нас к этому фанатику!.. У такого полоумного пастора искать содействия? У человека, который, не раздумывая, уничтожит сокровища, как только они попадут ему в руки!.. Да, такого препятствия мы никак уж не ожидали, и на этот раз препятствия непреодолимого! Тут-то и кончатся все наши приключения. Ясное дело, мы натолкнемся на решительный отказ, на окончательный отказ, который создаст преподобному Тиркомелю громадную популярность! Это погубит дядю, он не выдержит такого потрясения! Замбуко с дядюшкой, да, наверное, и этот Назим пойдут на все, чтобы вырвать у Тиркомеля тайну… Они способны подвергнуть его пытке… даже, может быть… Нет, надо поскорее уехать!.. Пусть преподобный хранит про себя свою тайну! Я не знаю, все ли несчастья исходят от миллионов, как он уверяет, но зато я знаю другое: гоняясь вместе с дядюшкой за сокровищами египтянина, я все дальше и дальше откладываю свое собственное счастье… И так как Тиркомель никогда не согласится скрестить свою широту с долготой, доставшейся нам ценою таких мытарств, то нам останется только спокойно вернуться во Францию и…»
– Он в камере, я ввел ему транквилизатор, который разрабатывает Гена. Тебя совсем не волнует, что мерзавец пытался меня убить?
– Разреши мне пойти к нему, – попросила Марина, поднимаясь со стула, не слыша слов.
— Нужно повиноваться воле божьей! — изрекал в эту минуту проповедник.
– Ты не поняла, кажется, твой подопечный совершил преступление! – повысил голос Рябушев.
– Позволь. Мне. Идти, – упрямо повторила Алексеева, будто не замечая покрасневшего от ярости лица мужчины.
«И я так считаю, — подумал Жюэль, — дядя должен смириться перед неизбежностью».
– Иди. Я вызову тебя через час, поговорим, – отпустил ее Андрей.
Женщина выскочила из кабинета и помчалась по коридору. Ей казалось, земля уходит у нее из-под ног, а воздух на этаже становится густым и липким, как кисель. Марина вбежала в камеру и замерла у порога.
Женя сидел на кровати, пустыми глазами уставившись в стену. На его лице блуждала безумная улыбка, парень языком слизывал кровь, сочившуюся из разбитой губы, из уголка рта свисала ниточка слюны. Пленник выглядел абсолютно сумасшедшим и счастливым, не замечал ничего вокруг.
Но проповедь все не кончалась, и трудно было надеяться, что у пастора когда-нибудь иссякнет запас красноречия. Дядюшка Антифер и банкир выказывали явное нетерпение. Саук кусал свои усы. Нотариуса, после того как он сошел с палубы корабля, ничто уже не волновало. Жильдас Трегомен, склонив голову набок, навострив уши и открыв рот, тщетно старался уловить хоть несколько знакомых слов. И все они обращали вопросительные взгляды на молодого капитана, как бы спрашивая его:
– Что же ты наделал, – прошептала женщина, опускаясь на колени у его ног.
Он смотрел на нее, но не видел, полностью погруженный в себя. На лице юноши наливались синевой кровоподтеки, одного зуба не хватало, его жестоко избили за нападение на полковника, но несчастного это, казалось, совершенно не тревожило.
«О чем может так долго и с таким пылом разглагольствовать этот проклятый пастор?»
– Женя, ты меня слышишь? Пожалуйста, говори со мной, не молчи, я прошу тебя! – умоляла Марина, обнимая его колени. По ее щекам текли горькие слезы и тяжелыми каплями падали ей за воротник.
Но юноша молчал. Ему не было дела до внешнего мира.
И в ту минуту, когда им уже казалось, что проповедь подходит к концу, все началось снова.
– Потерпи. Я придумаю, чем тебе помочь, мы непременно справимся. Только дождись меня, пожалуйста, – тихо попросила женщина, вставая.
Она вышла за дверь, отерла мокрое лицо рукавом и решительно направилась к Доктору Менгеле. «Плакать будешь потом. Дело прежде всего. Нужно вытрясти из Гены правду. Что за препарат дал полковнику этот подлец? Женька, Женька, бедный мой, милый мальчик, что же ты натворил!»
— Это просто невозможно! О чем он говорит, Жюэль? — с досадой воскликнул дядюшка Антифер, вызвав дружное шиканье слушателей.
Алексеева толкнула тяжелую дверь, миновала полутемный коридор, наполненный стонами боли, и вошла в кабинет Геннадия.
– О, быстро ты, – казалось, ученый был совершенно не удивлен ее визитом.
— Я вам скажу потом, дядя.
– Что с моим подопечным? – без приветствий спросила женщина, присаживаясь на краешек стула.
– Я же тебе сказал тогда, что в случае неадекватных реакций мы примем решение ввести парню транквилизаторы.
— Если бы этот надоедливый болтун только подозревал, какие я ему принес новости, он бы живо сошел с кафедры, чтобы с нами побеседовать!
– А я сказала вам, что вы этого делать не будете! – взвилась Марина, стукнув кулаком по столу так, что звякнули многочисленные пробирки.
– Ну-ну, перестань, твой пленник совершил огромную оплошность, и только благодаря нашему огромному уважению к тебе он до сих пор жив. Не нарывайся, Марина, не стоит, – спокойно предупредил ее Доктор Менгеле, но Алексеева каждой клеточкой ощущала исходящую от него опасность.
— Гм!.. Гм!.. — произнес Жюэль таким странным тоном, что дядюшка Антифер грозно нахмурил брови.
– Простите меня, – тяжело вздохнула женщина. – Вымоталась за последние дни, подготовка площадки для эксперимента отняла у меня последние силы. Я только что вернулась с поверхности и бесконечно хочу спать. Расскажите мне, что за препарат вы ввели Евгению?
Гена примирительно поднял руки, плеснул в стакан чаю и протянул его собеседнице. Алексеева подозрительно принюхалась, уловив до боли знакомый запах.
Однако все на свете кончается, даже проповедь пастора «свободной шотландской церкви». Чувствовалось, что преподобный Тиркомель дошел до заключительной части своей вдохновенной речи. Его дыхание стало более прерывистым, жесты — более беспорядочными, метафоры — более смелыми, предостережения — более грозными. И наконец, как удар дубины, обрушился на аудиторию его последний сокрушительный выпад против обладателей презренного металла, сопровождавшийся категорическим приказом — бросить золото на этом свете в раскаленную печь, дабы самим не угодить в адское пекло на том свете! И затем в порыве крайнего возбуждения, сделав намек на название церкви, под сводами которой гулко перекатывались его громоподобные периоды, он воскликнул:
– Ты мне настолько не доверяешь? Даже обидно. Это банальная валерьянка. Выпей, успокойся, – беззлобно укорил ее медик. – А мальчишке Андрей ввел новый транквилизатор. Надо думать, ты увидела его дебильное – в медицинском смысле этого слова – выражение лица и поспешила ко мне. Огорчу тебя, эта фаза – самая безобидная и очень приятная для самого подопытного. Он сейчас не ощущает ничего, кроме эйфории. Кстати, должен поблагодарить за то, что ты принесла мне с поверхности бесценный материал – споры грибов. То вещество, которое в них содержится, в малых дозах производит великолепный седативный эффект. Правда, мгновенно вызывает зависимость. Через полчаса максимум у твоего подопечного начнется ломка. Ему будет очень и очень плохо, предупреждаю сразу, заходить к нему в камеру одной – самоубийство, он может выдать неадекватную реакцию. Единственный выход – приказать часовым сопроводить его ко мне и оставить под моим бдительным надзором.
— И, подобно тому как в прежние времена на этом месте было судилище, где пробивали гвоздями уши лукавым нотариусам и другим нечестивцам, так и в день последнего суда вас будут судить без всякого милосердия, и под тяжестью вашего золота чаша весов опустится в бездны ада!..
– Отдать его на растерзание вам? – тихо проговорила Марина. Она была бледной до синевы, глаза, обведенные темными кругами, смотрели с бесконечной усталостью. – Мы справимся сами. Спасибо за совет.
– У него не выдержит сердце. Он все равно обречен, отдай пленника мне, а я, возможно, немного продлю его жизнь. Ты же не хочешь, чтобы мальчишка скончался в невыносимых мучениях? – издевательски протянул доктор.
И, закончив свою проповедь этой страшной угрозой, преподобный Тиркомель сделал прощальный и одновременно благословляющий жест, после чего мгновенно исчез.
– Я не отдам его вам. Пусть лучше он умрет у меня на руках, – прошептала женщина.
Геннадий встал, набрал из пробирки в шприц светло-коричневое вещество.
Дядюшка Антифер, Замбуко и Саук решили ждать его у выхода из церкви, перехватить на ходу и тут же, на месте, получить у него нужные сведения. Да и могли ли они выдержать до утра, прождать еще семь или восемь часов?.. Разве они могут вытерпеть муки любопытства, которые терзали бы их в продолжение всей ночи? Нет, они бросились к центральному выходу на паперть, бесцеремонно расталкивая верующих, возмущенных этой грубостью, особенно неприличной в подобном месте!
– Грибы-грибы-грибочки, доведут до точки, – с садистской ухмылочкой пропел ученый, протягивая его Алексеевой. – Можешь ввести еще одну дозу. И так до конца жизни. Короткой жизни.
– Что нужно сделать, чтобы парень остался жив? – Марина посмотрела ему в глаза, ища там спасительную ниточку надежды, но шприц не взяла.
Жильдас Трегомен, Жюэль и нотариус следовали за ними спокойно и чинно. Но все старания были напрасны. Очевидно, преподобный Тиркомель, желая ускользнуть от неизбежной овации — единственного, впрочем, результата его проповеди о презрении к земным богатствам, — вышел из бокового придела церкви Престола Господня.
– Отдать его мне, – безжалостно ответил Гена. – Смесью препаратов, возможно, удастся купировать действие транквилизатора.
– Что будет дальше, если я соглашусь на ваши условия?
Тщетно Пьер-Серван-Мало и его спутники ждали Тиркомеля на паперти, искали в толпе прихожан, спрашивали о нем то того, то другого… Проповедник оставил в толпе не больший след, чем оставляет рыба в воде или птица — в воздухе.
– Возможно, какое-то время твой несчастненький Женечка будет жив, – ехидно заметил Доктор Менгеле.
Женщина торопливо поднялась.
Все собрались вместе, раздраженные и раздосадованные, — казалось, какой-то злой дух внезапно вырвал у них желанную добычу!
– Мы справимся сами, – повторила она, но в голосе на мгновение проскользнуло сомнение.
– Ну-ну. Имей в виду, даже если вдруг ты совершишь невозможное и вытянешь мальчишку, Андрей все равно не простит ему покушения. Твой протеже отправится на исправительные работы, а оттуда – прямиком ко мне. Тогда я с ним поквитаюсь. Хочешь, чтобы он страдал еще больше? – Геннадий пристально смотрел на нее, похожий на изготовившуюся к броску кобру.
— Ну что ж!.. Семнадцать, Норс-Бридж-стрит! — закричал дядюшка Антифер.
– Это мы еще посмотрим, – бросила Алексеева, выходя за дверь.
Едва переставляя ноги от изнеможения, она дошла до камеры, где ее ждал пленник.
– Женя! – Марина бросилась к нему, позабыв об усталости.
— Но, дядя…
Парень скорчился на полу, прижав колени к груди. Его глаза были залиты кровью из лопнувших капилляров, руки казались совершенно ледяными. На бетоне остались кровавые следы, несчастный царапал пол ногтями и сорвал их практически до мяса.
Марина попыталась приподнять его, уложить обратно на кровать, но ей не хватило сил. Женщина замерла, обняв его, положила голову страдальца себе на колени и гладила спутанные волосы. Собственная беспомощность приводила ее в отчаянье. Юноша стонал, покрывшись испариной, вздрагивал всем телом и не реагировал на звуки и прикосновения.
— И, прежде чем он ляжет спать, мы сумеем вырвать у него… — добавил банкир.
– Пожалуйста, держись. Мы справимся, все переживем. Только держись, – Алексеева укачивала его, словно младенца, чуть слышно бормотала что-то утешающее и беспредельно нежное. Лишь бы не молчать.
— Но, господин Замбуко…
Женя вскрикнул и резко сел. Его безумный взгляд с трудом сфокусировался на женщине. Парень открыл рот, желая что-то сказать, но из горла вырвался почти звериный вопль.
Марина потянулась к нему, желая успокоить.
— Без замечаний, Жюэль!
– Женя, ты слышишь меня? Пожалуйста, говори со мной, говори! – умоляла она, едва не плача.
Пленник взвыл и со всей силы толкнул ее на пол. Алексеева рухнула навзничь, ударилась затылком и на несколько мгновений ослепла от боли. Когда в голове немного прояснилось, она увидела юношу, нависшего над ней. В его лице практически не осталось ничего человеческого. Изо рта капала алая слюна, лицо вытянулось, искаженное мукой, в груди клокотало рычание.
— Хорошо. Одно только замечание, дядя!
– Не надо! – крикнула она, но он не слышал.
— По поводу чего? — спросил дядюшка Антифер, задыхаясь от гнева.
Женя прижал ее своим телом, не давая пошевелиться, и сомкнул на ее шее холодные пальцы. Марина всхлипнула, пытаясь освободиться, но он вдруг оказался невероятно сильным. Воздуха не хватало, в груди жгло, как огнем. Вдруг парень разжал пальцы и тотчас же ударил женщину в лицо, не давая ей опомниться. Алексеева взвизгнула и отпихнула его, на четвереньках выползла из камеры, последним усилием захлопнула дверь и дернула задвижку. К ней по коридору уже спешили дежурные.
Марина лежала на полу, не двигаясь, пытаясь отдышаться после пережитого ужаса. Голова кружилась, из носа на подбородок струйкой стекала кровь, оставляя на губах металлический привкус.
— По поводу проповеди этого Тиркомеля.
Часовые помогли ей подняться, один придерживал ее за плечи, второй держал на прицеле дверь камеры.
– Откройте решетку, – сдавленным шепотом попросила Алексеева. – Без приказа не стрелять.
— А какое нам до нее дело?
Солдат открыл смотровое окошко в двери, женщина подошла, заглянула внутрь. Из темноты на нее смотрел совершенно безумный красный глаз на перекошенном лице. Существо, сидевшее в камере, уже не было человеком.
– Закрывай, – безнадежно проговорила Марина. – Помогите мне дойти до кабинета начальника.
— Очень большое, дядя.
Рябушев вышел ей навстречу, помог Алексеевой войти и усадил в кресло. Женщина закрыла глаза, справляясь с тошнотой.
– Доигралась? – спросил полковник. Его голос прозвучал будто издалека, как сквозь вату.
— Ты что, смеешься, Жюэль?
– Андрей… – простонала Марина. Надо было говорить, оправдываться, делать хоть что-нибудь, но от слабости мир вокруг расплывался, казался нечетким. Нужные слова не шли.
— Напротив, дядя, это очень серьезно и, добавлю, даже очень неприятно для вас!
Из-за двери появился как всегда нетерпеливый и очень недовольный Доктор Менгеле, закружился вокруг нее с тонометром и пузырьком перекиси, обтирал влажной тканью залитый кровью подбородок. Марина запрокинула голову и замерла, просидев так несколько минут. Геннадий и Рябушев о чем-то переговаривались, не повышая голоса, но по их интонациям было ясно, что речь шла о проступке Жени.
Ученый поднес к ее губам таблетку и стакан воды, Алексеева залпом выпила, не задавая вопросов. Через пару минут сознание прояснилось, гудящий в висках колокол затих. Женщина нашла в себе силы присесть, даже сумела удержать в дрожащих руках теплый стакан чая.
— Для меня?
– Андрей, я виновата… – начала Марина, но полковник прервал ее.
– Ты просто дура! – раздраженно бросил он. – Гена сказал тебе не ходить туда без охраны? Сказал или нет?! Так какого лешего ты потащилась в камеру одна?
— Да… Слушайте!
Мужчина сорвался на крик, не в силах сдержать свой гнев.
– Я сама виновата. Не послушала, понадеялась на свои силы. Не трогай Женю. Пожалуйста, он здесь ни при чем, он не контролировал себя. Если ты хочешь кого-нибудь наказать, лучше меня… – зашептала женщина, избегая смотреть ему в глаза.
И Жюэль обрисовал в нескольких словах душевное состояние преподобного Тиркомеля, объяснил, какая мысль проходила через всю его бесконечную проповедь, и, наконец, высказал убеждение, что, если бы только это зависело от Тиркомеля, все миллиарды мира покоились бы уже давно на дне океана!
– Гена, ну сделай же что-нибудь! – взвыл Рябушев, расхаживая по кабинету. – У нее мозги отключаются, когда речь заходит о ненаглядном Женечке. Может, сдать тебе ее на опыты? По-моему, интересное исследование бабской глупости получится. Сил нет это слушать.
Доктор Менгеле повесил на стойку капельницы пакет с раствором и присел на корточки рядом с женщиной.
Банкир был сражен, Саук тоже, хотя ему и приходилось притворяться, что он ничего не понимает. Даже Жильдас Трегомен скорчил кислую гримасу. Да, надо сознаться, здоровый кирпич свалился им на голову!
– Руку давай, – приказал он, и Марина беспрекословно закатала рукав, позволив ученому вставить в вену иглу. – Не бойся ты, плохого не сделаю. По крайней мере, не сейчас.
– Что это? – безразлично спросила Алексеева, глядя, как светлые капельки препарата побежали по резиновой трубочке.
– Глюкозка для мозга, – с усмешкой срифмовал Геннадий, пластырем фиксируя иголку. – Тебе полезно, может, начнешь головой думать. Я тебе сказал, что реакция подопытного будет непредсказуемой? А ты что сделала?
– Извините меня. Я виновата.
– Да что ты заладила – виновата и виновата! – взвился полковник, падая в кресло. – За свою глупость ты по физиономии уже получила. Красивая такая, нос картошкой, вся в кровище. А гаденыша твоего надо пристрелить!
Но дядюшка Антифер не обнаружил никакой растерянности. Он ответил Жюэлю довольно ехидным тоном:
– Нет! Он тут ни при чем, он себя не контролировал! Гена, пожалуйста, скажите, что это правда! Это действие препарата! – в голосе женщины послышались слезы.
– Пусть так. А что мы будем делать с покушением на меня? – Андрей Сергеевич машинально потер ушибленный затылок и поморщился.
— Глупец… глупец… глупец!.. Кто проповедует такие вещи, у того нет в кармане ни одного су!.. Покажи ему только тридцать миллионов, которые приходятся на его долю, и ты увидишь, захочет ли он их утопить!
– Умоляю о милосердии!
– Пулю в лоб – и дело с концом! Надоел, сил нет! – рявкнул полковник. – Тем более, что я уже отдал приказ запереть его в карцере. Автомат сквозь решетку, одна очередь – и никуда этот щенок не денется.
Безусловно, этот ответ свидетельствовал о глубоком знании человеческого сердца!..
Марина вскрикнула и вскочила с кресла, но не смогла удержаться на ногах из-за головокружения и рухнула на пол, потеряв сознание.
Но как бы то ни было, решили отказаться от намерения посетить в тот же вечер преподобного Тиркомеля в его доме на Норс-Бридж-стрит.
Женя очнулся и закашлялся, будто вынырнул с большой глубины. В голове пульсировала тугая назойливая боль, во рту ощущался вкус крови. Зрение фокусировалось с трудом, в сознании вспыхивали и гасли обрывки видений.
Покорный, будто неживой, Сергей. Красные стены жилого этажа. Узники, катящие тачки с землей. Перекошенное, красное лицо полковника с пульсирующей на виске жилкой и цепь от наручников, сдавившая ему горло. Разноцветный и радостный мир, где не было боли и страданий, чувство эйфории, от которой хотелось петь. Испуганные глаза Марины. «Не надо!» И темнота.
Все шестеро проследовали в обычном порядке в «Королевский отель».
Что из этого правда, а что – кошмарный сон? Не разобраться. Хотелось проснуться и забыть.
Пленник огляделся вокруг. Каменный мешок, два шага в ширину и три в длину. Лечь невозможно, получается только сидеть и стоять. Сквозь приоткрытое смотровое окошко, забранное решеткой, пробивается свет из коридора.
«Что произошло? Ничего не помню… Сколько времени прошло? Где Марина?» – мысли путались, бессвязные, тревожные.
Мышцы ломило, будто он много времени пролежал без движения. Справа под ребрами боль была такой сильной, что парню казалось, ему в бок вонзили нож и медленно проворачивали в ране. Очень хотелось пить, губы растрескались и ощущались огромными и бесформенными.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,
«Нужно встать, позвать часового… Почему я здесь? И отчего так плохо?» Тело не слушалось, попытавшись опереться о стену, Женя едва не взвыл – ногти превратились в жалкие обрубки, на них коркой запеклась кровь.
– Какого черта? – голос прозвучал странно, надтреснуто, будто принадлежал глубокому старику.
из которой видно, что нелегко заставить пастора говорить, если он решил молчать
Пленник с трудом встал, но не удержался на ногах и с грохотом врезался в металлическую дверь. Тотчас же приоткрылось окошко, на юношу уставилось дуло автомата.
– Чего шумишь? – недовольно спросил часовой.
– Позови начальство! – потребовал парень. Ему, наконец, удалось подняться.
Дом преподобного Тиркомеля был расположен в квартале Кенонгет, на самой известной улице старого города, «Старой коптилки», как его называют в старинных рукописях. Это здание примыкало к дому Джона Нокса[211], а окна в доме Нокса в середине XVI века частенько открывались, когда знаменитый шотландский реформатор обращался с воззваниями к толпе. Это близкое соседство очень нравилось преподобному Тиркомелю. Он тоже стремился проводить в жизнь свои реформы. Правда, он произносил проповеди не из окна, но на это была особая причина.
– Не положено.
– Алексееву тогда. Хоть кого-нибудь, – уже тише попросил Женя, вцепившись в прутья решетки, чтобы не упасть.
Дело в том, что окно его комнаты не выходило на улицу. Оно выходило на северную сторону, на овраг, ныне изборожденный рельсами и превращенный в общественный сад. С фасада это окно было бы на уровне третьего этажа, а со стороны оврага благодаря понижению почвы — на уровне восьмого. А разве можно проповедовать с такой высоты?
– Не положено, – раздраженно рявкнул солдат, продолжая держать заключенного на прицеле.
– Пожалуйста, позови врача! Мне плохо, прошу тебя!
В общем, это был мрачный и неуютный дом, окруженный узкими, грязными переулками, где самый воздух заражен миазмами. С давних пор эта часть города именуется «Ловушка». Подобные кварталы прилегают к исторической центральной магистрали Кенонгет, которая тянется под разными названиями от замка Холируд до Эдинбургского замка, одной из четырех крепостей Шотландии, которые, по союзному договору, всегда обязаны сохранять готовность к обороне.
– Заткнись, иначе пристрелю. У меня приказ – стрелять на поражение, если ты окажешь сопротивление!