– Это комплимент?

Я молча кивнула. Потом она затушила сигарету и, помолчав, сказала:

На правой стороне груди у него белел полукруглый шрам. Ивга знала, что точно такой же, но только меньше, имеется и на спине; она хотела спросить откуда – но в последний момент прикусила язык. Хорошо быть бестактной, но не до такой же степени…

– Сын у меня тут в послушниках. Третий год. А я вроде бы как при нем. Чтобы видеть его, ну, понимаешь?

Я кивнула.

По небу плыл самолет – серая иголка, тянущая за собой белую нитку шлейфа; гусиная стая безмолвно пересекала отражающееся в речке небо и белую реактивную стрелку пересекала тоже. Хоть здесь справедливость, подумала Ивга, прикрывая глаза. Есть в жизни мгновения, когда гуси равняются в чем-то с самолетами…

– Судьба у него трудная. Была компания дурная, фарца, наркотики, тюрьма маячила. Еле успела его с того света вытащить. Пока чуда не случилось. К Богу пришел. А до этого я дочку похоронила – она из окна выскочила. От несчастной любви. Они с братом неразлейвода были, вот он и сорвался тогда. Все прошли – и клиники, и экстрасенсов, и знахарей. Ничего не помогло. Только Господь пожалел.

– Я хочу быть гусем, – сказала Ивга шепотом. – Гусыней… с красными лапами. Плавать… все лето. Есть траву… А потом пусть и режут. Потому как какой смысл дожидаться зимы?..

Она тяжело вздохнула и перекрестилась. Я сидела в абсолютном оцепенении и не знала, что сказать.

– Рыжая гусыня. – Клавдий чуть усмехнулся. – Лисой родилась…

– А муж? – наконец произнесла я.

Гусиная стая повернула к мостку – осознанно, определенно.

– Что – «муж»? – усмехнулась она. – Муж объелся груш. Сначала стал квасить по-черному, а потом и вовсе свалил – нашел себе молодую, из бывших дочкиных подружек. Как живет, не знаю, неинтересно. А я вот тут, сбоку припека. Только бы быть к сыну поближе. Так и спасаюсь.

– Это ко мне, – сказал Клавдий упавшим голосом. – Меня с детства гуси не любят… И его сиятельство господин герцог – изрядный гусь – в первых рядах…

– Чихать они на вас хотели, – сообщила Ивга хладнокровно, однако ее оптимистический прогноз не подтвердился.

Она вытерла ладонью сухие глаза и опять повязала косынку. Я не знала, как мне быть, что тут скажешь? «Держись, Лидка, крепись, все обойдется»? Какие уж тут слова, какие утешения. Но она сама спасла ситуацию:

Гуси плотной стаей причалили к берегу; Клавдий замахнулся ивовым прутом – гусиный вожак, поражающий размерами, но даже на вид глупее прочих, счел это вызовом на бой. Повинуясь крикливой команде предводителя, гуси сгруппировались – крыло к крылу – и одновременно пригнули к земле длинные белые шеи.

– Ну, мне пора, дел по горло. – Она кивнула и пошла к воротам.

– Ивга, ты видишь, – сказал Клавдий беспомощно. – Прогони их, пожалуйста.

– Держись, Лида, – по-дурацки все же посоветовала я ей.

– Не могу, я же голая…

– Ну я зажмурюсь! Выйди, камень кинь, ну прогони этих сволочей, они… ой!..

Она махнула рукой. Я еще посидела на ящике, выкурила еще сигарету и, тяжело поднявшись, двинулась к Ларискиному дому – благо было недалеко.

Гуси обступили Клавдия кольцом. Их шипению позавидовал бы любой серпентарий; Великий Инквизитор переступал босыми ногами, беспрестанно занося свой хлыст – и почему-то опасаясь ударить.

Там уже вовсю шла гульба. Столы были накрыты на улице, дымились мангалы, и пахло солнцем, молодой скошенной травой и сочным, душистым жареным мясом.

– Ивга, пес… Это не смешно!.. Я даже без штанов…

– Господи, ну куда ты подевалась? – подлетела ко мне встревоженная подруга.

Ивга попыталась придать лицу каменное выражение. Губы не слушались, неудержимо разъезжаясь к ушам; смех не давал дышать.

Я извинилась, села за стол и почувствовала, как смертельно хочу есть. Да и вообще пора отключиться, сделать нормальное лицо, а то как-то неловко – свадьба все-таки. Молодежь уже резвилась вовсю. Периодически кто-то громко кричал «горько!» и настаивал на продолжительных поцелуях молодых. Народ постарше, в основном Ларисины соседи, сидел за столом, выпивал, закусывал, сплетничал и даже уже пытался затянуть песню.

– Хха… ой, нет… Чего… им… от вас… надо?..

После двух рюмок водки меня немножко отпустило, и даже захотелось погорланить про то, что было, то было, и про то, как заалел закат. Выход из стресса, наверное. Молодые переоделись – юная невеста сняла пышное платье и отколола длинную, в пол, фату, влезла в пестрый, цветастый сарафан и явно вздохнула с облегчением. Переоделся и жених, снял торжественный темный костюм и надел джинсы и майку. Торжество момента отступило, и расслабленная и радостная молодежь отправилась на речку – купаться. Женщины начали убирать со столов. На маленькой Ларискиной кухоньке с низким потолком я встала у мойки и принялась мыть посуду. Хотелось переключиться, но тяжкие мысли все равно лезли в голову. Вымыв немыслимую гору тарелок, я вышла на улицу. Очень ломило спину. Молодежь еще не вернулась с речки, а на столах уже все было накрыто к чаю – закипали два огромных пузатых самовара. Мне подумалось о том, как чудно начался этот день, какой лад и покой были на душе, а сейчас вот муторно так и тревожно. Бедная, бедная Лидка. Бедная наша вруша. Вот уж досталось человеку по полной программе, врагу не пожелаешь. И как все это вынести, уму непостижимо. Да и за что? Ну не так уж она плоха, эта Лидка, да, имеет странную страстишку, но вполне же невинную, в конце концов. И кому от этого плохо? Хотя, кто там что знает – кому, за что и почему.

– Это не сме-шно!.. Я боюсь этих сволочей, ясно?

Возле меня на лавочку опустилась немолодая полная женщина, скорее всего, тоже местная жительница. Одета она была в простое сатиновое платье, турецкие шлепки на ногах, в ушах дешевые розовые сережки, на плохо прокрашенных волосах остатки «химии», золотые зубы, короткие, натруженные пальцы.

– Надо… искать… их хозяина… пусть отдаст команду «фу!»…

– Хорошо у вас тут, – сказала я. Надо же было что-то сказать.

– Я тебе посмеюсь!.. Выйди, кинь в них чего-нибудь, ботинком брось…

Она кивнула:

– Благородной обувью… в глупых птиц…

– Суеты мало.

– Ивга, я тебя как человека прошу!

Мы замолчали.

– Но я же голая!

– А эту давно знаешь? – спросила она.

– Да я глаза зажмурил, вот!

– Лариску? Давно, лет двадцать тому.

Давясь смехом, Ивга выбралась на берег, подобрала палку, замахнулась с бесстрашием деревенской девчонки:

– Нет, я не про Лариску. Я про чумовую говорю.

– А кыш! А кыш!..

– Какую чумовую? – не поняла я.

Гуси, смущенные открытием второго фронта, разразились гоготом. Некоторое время Ивга увлеченно их отгоняла, а потом, подняв взгляд, обнаружила, что глаза Клавдия коварно открыты.

– Ну какую-какую, про ту, с которой ты у ворот трекала. Я так понимаю, что не в первый раз вы увиделись, – объяснила она.

– Вы же обещали!.. – Она отшатнулась, прикрываясь руками.

– Вы имеете в виду Лидию? – наконец дошло до меня. – Давно, давнее не бывает, учились вместе в одном классе.

– Но я же должен видеть, если какая-то сволочь соберется меня укусить!..

Она опрокинулась в воду – спиной, поднимая фонтаны брызг. Отступившие гуси тут же возобновили атаку; Клавдий, коротко вякнув, кинулся в воду вслед за Ивгой. Некоторое время гуси стояли на берегу и бранились – однако потом вняли не то голосу разума, не то зову непоследовательного вожака, развернулись и плотной стаей поковыляли прочь.

– А-а, – протянула женщина и опять замолчала.

Ивга плавала плохо – а потому все время старалась держаться так, чтобы ноги доставали дна; Клавдий и вовсе не пытался плыть, а просто стоял по пояс в воде, рассеянно ловя ладонью прыгающие солнечные блики.

– Вот судьба какая! – сказала я и глубоко вздохнула. – Кошмар ведь, а не судьба.

– А могут ведьмы… превратить меня если не в гуся, то хоть в лису? – шепотом спросила Ивга. – По-настоящему, навсегда?

Женщина с каким-то удивлением посмотрела на меня.

Клавдий провел по лицу мокрыми ладонями:

– Жалеешь ее, что ли? – словно удивилась она.

– Ивга… А могут ведьмы повернуть время вспять? Закинуть нас… нет, тебя не надо, ты и не родилась тогда… закинуть меня, Клавдия Старжа, на тридцать лет назад? Ну ладно, на двадцать восемь…

– А что, ее не за что жалеть? – возмутилась я. – Дочь погибла, муж сбежал, сына еле спасла. И сейчас ее жизнь тоже не сахар. – Я почти обиженно замолчала.

– А что, там было лучше?

– Не пойму, о чем это ты, – нахмурилась женщина. – За что эту стерву жалеть? Какая дочь, какой сын? Не было у нее отродясь ни дочери, ни сына. Про мужа не знаю, врать не буду. – Она замолчала, сурово поджав губы.

Он серьезно посмотрел ей в глаза. Так серьезно, что у нее сразу же озябли ноги.

– Да что вы, вы просто не в курсе, – продолжала горячиться я. – У нее страшная судьба, страшная. – Я начала повторяться. – Дочь ее покончила с собой, сын был наркоман, погибал почти, только здесь и спасся. А она – она при нем, только бы видеть его почаще, живет у чужих людей, чтобы быть к нему поближе.

– Там было… да, Ивга. Не знаю, было ли лучше… Просто было…

– А теперь нет? – спросила она, и ей самой показалось, что ее дернули за язык.

– К кому к нему-то? – почему-то разозлилась на меня Ларискина соседка. – Это я-то не в курсе? Перебрала ты, что ли, девка? Какая дочь, какой сын? Любовник у нее тут молодой, пацан совсем, двадцать пять лет. Из приличной семьи – родители такие солидные, дипломаты, что ли. В загранке они были, когда он с этой связался, зеленый еще совсем, двадцати лет не было. И начали они гульбанить во весь рост. Да так гульбанили, что он все из родительской квартиры вынес. Учиться бросил, пил с этой на пару, из ресторанов не вылезали. Родители вернулись, а он уже и не человек вовсе. Совсем пропащий стал. От этой гадины его никак оторвать не могли. Увозили, прятали, а он опять с ней сходился. На иглу, говорят, подсел. Мать его несчастная мне сама все это рассказывала. Не было от этой стервы никакого спасу – так к нему приклеилась. Не знаю, какими уговорами, правдами-неправдами, привезли его родители сюда. Здесь он в послушниках. Думали, не найдет. А она через год объявилась. Только он стал в себя приходить. Я почему все это знаю – она угол у моей кумы снимает и шастит в монастырь каждый день, опять воду мутит. Все уговаривает его уехать. Парень совсем измучился, высох, глаз не поднимает. И сколько он так выдержит? Слаб человек-то. Не знаю, может, это любовь такая, только все равно грешница она великая. – Женщина тяжело вздохнула и замолчала. А спустя несколько минут уверенно добавила: – А детей у нее никогда не было. Это точно.

Он ничего не ответил. Присел, погружаясь в воду с макушкой. Поднялся, убрал со лба налипшие волосы:

– Ивга, выходи-ка на берег. Замерзла.

С шумом вернулась молодежь, и все снова стали рассаживаться за столы. Соседки помогали Ларисе разливать чай и резать пироги. А я все сидела на лавочке и не могла встать. То самое состояние, про которое говорят: пыльным мешком по голове. Лучше не скажешь. И хуже тоже. Потом кто-то окликнул меня, и я села за стол. Уезжала я вечером с какими-то друзьями молодых – в их машине нашлось для меня место. Лариска уговаривала меня остаться на пару дней, но мне почему-то хотелось скорее уехать. Разболелась голова, и очень захотелось домой – встать под теплый душ, выпить таблетку фенозепама и провалиться в сон. Слишком много событий и впечатлений для одного дня и одной меня. Слишком много.

– Ага, чтобы вы снова на меня… таращились?..

Я ехала на заднем сиденье и молча смотрела в окно. На душе было ох как погано. «Надо встряхнуться, – приказала я себе. – Нельзя же из-за этой чокнутой дряни так себя разрушать. Все мне в минус».

– Дурочка, – усмехнулся Клавдий, выбираясь из воды. – Я знаешь чего в жизни повидал? Делать мне нечего, только вот твою попу разглядывать…

Дома я встала под горячий душ и выпила снотворное.

Ивга поперхнулась от внезапной обиды:

– Хорошо повеселилась? – поинтересовался муж.

– А неинтересно – так и не глядите!..

– Лучше не бывает.

И она двинулась к берегу так же деловито и решительно, как оратор идет к трибуне. Опираясь на мосток и не глядя на Клавдия, выбралась к своей одежде. Не отворачиваясь и не прячась, принялась одеваться, стараясь ни жестом не выдать поспешности. Аккуратно застегнула новую молнию на старых джинсах, поправила майку – и только тогда осмелилась посмотреть на Старжа.

Ночью мне все-таки не спалось – таблетка не помогла. Чтобы не разбудить мужа своим ворочанием и вздохами, я тихо выскользнула из спальни и пошла на кухню. Только в это время Москва затихала на коротких пару часов. За окном в нашей роще пела какая-то птица. Соловей? Когда-то раньше в этой роще пели соловьи. Раньше…

Конечно, он и не думал отводить взгляда. Все это время он молчал и смотрел – вопиющая бестактность!..

Она не нашла в себе силы разозлиться. Улыбнулась, и улыбка вышла какая-то жалобная:

Дорогая Валерия

– Ну и что? Ничего особенного? Вы таких видели-перевидели? И, – она демонстративно покосилась на его плавки, – никакого эффекта?

Все его письма начинались именно так: «Дорогая Валерия!» Ну и далее по тексту. В основном все одно и то же. Жив, здоров, пришел из рейса. Очень интересно!

Он молчал, и ей сделалось стыдно. Как тогда, в училище, где все смелые девчонки считали ее святошей и трусихой, а она, чтобы доказать обратное, притащила на занятия порнографический журнал… И как ее застукал с этим журналом господин Хост, учитель истории, и как она стояла перед ним, и казалось, что кожа не щеках сейчас лопнет – так немилосердно прилила к ним кровь… Почему-то все ее попытки сфривольничать оборачиваются против нее. Всю жизнь.

* * *

Мама называла его «эпистолярный маньяк». Очень точно. Доставая очередное послание из почтового ящика, Лера тяжело вздыхала и бросала письмо в сумочку, конечно, забывая прочесть. Спустя несколько дней, скорее всего, в метро, раскрыв сумочку, она видела белый уголок изрядно потрепанного конверта. И от скуки – а что еще делать в метро? – начинала читать. Небрежно просмотрев письмо, она опять тяжело вздыхала и бросала его обратно в сумку, но почему-то не выкидывала. Сама удивлялась – странно. Очередное письмо опускалось в нижний – самый глубокий – ящик письменного стола. На конверте ровным, гладким, почти каллиграфическим почерком был старательно и четко выписан обратный адрес – надежда на ответ. Да уж, конечно! Дождетесь, пожалуй! Делать просто больше нечего. Но иногда, редко, примерно раз в три-четыре месяца, она отвечала. Конечно же, это была скорее отписка, чем ответ. Коротко, не более одной странички тетрадного, в клетку или в линейку, листа. И что самое смешное – тянулась эта нелепая история уже не первый год.

Пахло водой и лозами. Он много лет избегал этого запаха.

Сдав экзамены за девятый класс, в первых числах июля она, как всегда, уехала на дачу. Дачу она обожала: во-первых, полная и абсолютная свобода – бабуля не ограничивала ее ни в чем. Во-вторых, большая и обожаемая дачная компания: общее детство, общая юность, первые влюбленности и романы, робкие поцелуи, песни под гитару вечером на лавочке у мутной, узкой, медленной речки.

Кружились над водой стрекозы; слишком много лет он ненавидел эту теплую зеленоватую воду с глянцевыми островками кувшинок. Домик на берегу реки, некогда тщательно ухоженный его отцом, теперь окончательно обветшал – сидя на трухлявом мостке, Клавдий не переставал удивляться странному побуждению, заставившему его привезти сюда Ивгу.

Все близкие и родные люди. Чужаков не принимали. А он, надо же, прибился. Да нет, понятно, почему – низким и хрипловатым голосом под гитару он пел такие любимые и знакомые им песни: Визбора, Галича, Высоцкого, Окуджаву, а потому обозначили его своим. Так он и остался.

Здесь нет ни волнистого песка, ни детей, ни старушек, ни загорелых парней с девчонками – но запах здесь совершенно такой же. Навеки въевшийся в его ноздри запах воды и лоз. И, забывшись, можно увидеть девчонку в змеиного цвета купальнике, со смехом бьющую руками по рябой от бликов поверхности. Давнее, почти не болезненное воспоминание. Просто красивая картинка…

Дима Анциферов, ее многолетняя, с самого детства, первая любовь, в то лето не приехал. Родители увезли его в Крым, в Рыбачье. Так, от нечего делать и слегка тоскуя по Диме, она в то лето благосклонно позволила этому пришельцу ухаживания.

Он с трудом открыл глаза.

Он жил на соседней улице у деда – странного, угрюмого старика с длинной белой бородой и корявой, из какой-то коряги, тростью в руке, которой он грозил местным хулиганам, пытающимся сорвать яблоки с его деревьев, склонивших тяжелые ветки за забор на улицу. Деда этого они в детстве боялись.

Ивга озябла, и майка, натянутая на мокрое тело, беззастенчиво облегала грудь. Ей потребовалась минута, чтобы осознать это досадное непотребство, – тогда она отвернулась, обеими руками натягивая влажный подол; Клавдий смотрел теперь в рыжие спутанные волосы.

Был он не совсем дачник – жил в поселке круглый год, один, не общаясь ни с кем из соседей. В августе, в самом конце, с тоской глядел, как они спешно заколачивают окна, запирают свои дома, обирают последние ягоды с кустов, трясут уже почти пустые яблони и срезают уже подвядшие, умирающие цветы.

Запах… Запах лоз и… хвои. Светлый мир, по яркости схожий с галлюцинацией… Громады гор – будто замершие, покрытые синим мехом зверюги…

Но, несмотря на его отрешенность и нелюдимость, даже бабуля, далекая от сплетен и слухов, знала, что где-то на Сахалине, в маленьком городке, у этого деда живут сын и внук. Вот этот самый внук в то лето и нарисовался. Впервые.

Как его тогда поразило, что горы разноцветные. Что они плавно меняют цвета, ловя тени круглых, как овцы, облаков.

А белая отара стекала по склону, как молочная река… Спины, спины, кудрявые овечьи спины, голос колокольчика – у каждого свой…

Увлечена Лера особенно не была. Так, между прочим. Хотя целоваться ей с ним нравилось – что говорить. Пролетело такое любимое и долгожданное лето – и в конце августа он уезжал. Год предстоял нелегкий – последний класс, поступление в институт. Лера тогда уже выбрала – Ленинский педагогический, русский язык и литература. В точных науках она была, мягко говоря, слабовата.

Дюнка.

Тени облаков на поросших лесом склонах.

Он рассказывал ей, что будет поступать во Владивостоке в мореходку. Владивосток он называл «Владик». Говорил, что ходить в море – мечта всей жизни. Прощались они долго – он все никак не отпускал ее. Спросил – проводишь? Она не обещала, но почему-то в последний момент все-таки поехала в Домодедово. Впрочем, как всегда, опоздала. Они не встретились. Первое письмо от него она получила через две недели. «Дорогая Валерия» – естественно. И пошло-поехало.

Овечья река.

Дюнкины губы.

В институт она поступила легко. И дальше закрутила, забурлила веселая, беззаботная жизнь. Театры, кино, музеи, кафешки. Компании – разные, случайные и свои. Своих было три – медицинская (ребята с лечфака, того, что находился рядом с их педом, на «Спортивной»), своя – институтская (их так и звали – медики и педики), и, конечно, родная, дачная. Жизнь завертела – каждый день какие-то события, встречи, даты. Она тогда была хорошенькой – глаз не оторвать. Глаза, волосы, талия – сказочная девочка. Умница-красавица. Плотной чередой, плавно переходя из одного в другой, почти без остановки и передышки – романы.

И горы молчаливо подтвердили его правоту.

А он все писал – скучно, однообразно, глупо: казарма, распорядок, увольнения; увольнения, распорядок, казарма. Танцы в Доме культуры и индийские фильмы в увольнении. У нее – просмотры в Доме кино: Висконти, Антониони, Бертолуччи. Он – во Владике, она – в Москве. Пути их никак не пересекались. И не могли пересечься, казалось бы. Но нет, не так.

Признали прикосновение сухих губ – частью великого мира. Такой же, как дятлы и реки, белые спины овец, белые брюшки облаков, серебряные монетки озер на зеленых полях и вросшие в землю, потемневшие от времени срубы…

Через год он возник на пороге их квартиры. Ее дома не было. Дверь открыла мама. На лестничной клетке стоял он – черный костюм, белая рубашка, галстук. На улице – январь, минус десять. А у него только рыжая лисья шапка на голове, а в руке букет белых роз. Мама испугалась:

Клавдий до боли стиснул пальцы.

– Где ваше пальто, молодой человек?

Как жаль, что он не сохранил ни одной Дюнкиной фотографии. Ни одной из сотни разнообразных, больших и маленьких, матовых и глянцевых, цветных и черно-белых, смеющихся, грустных, мелких и невыразительных, официальных – на студенческий билет… Все ушло. Все; потом, спустя десять лет, он попытался отыскать хоть одну – тщетно. Дюнка ушла, не оставив следа, – даже барельеф на ее могиле с годами утратил всякое сходство с оригиналом, потускнел и покрылся белыми известковыми потеками. Это молодое женское лицо могло принадлежать кому угодно, но только не Дюнке, какой ее помнил Клавдий Старж…

Он махнул рукой – ерунда, в такси.

Впрочем, кто сказал, что он ее правильно помнил?..

– Такси ждет внизу, – пояснил он.

– Ее нет, – сказала мама.

Было время, когда он не хотел ее помнить вообще. Поменял место учебы, на какое-то время уехал из Вижны… Дюнкиного времени не было. Пустая пленка, экран памяти, равнодушно мигающий серым; его желание было таким неистовым, а воля такой сильной, что он ухитрился добиться чего-то вроде амнезии; потом, вспоминая Дюнкино лицо, он мучился невозможностью восстановить мелкие, самые дорогие черточки…

– А когда будет? – спросил он.

Как жаль, что ни одной, даже самой маленькой фотографии не завалилось в щель между стеной и диваном. Как жаль, что никого из ее родичей не осталось в Вижне – Клавдий так и не нашел потом их следа…

– Кто ж ее знает, – вздохнула мама и предложила: – Отпустите такси и проходите, выпейте чаю. – Все-таки мать была интеллигентным человеком.

А возможно, все это не случайно. Он, совершивший последовательно два тяжелых преступления – призыв навки в мир живых и предание любимой в руки палачей, – был в наказание отлучен от всякой возможности вспомнить. А значит – попросить прощения, попытаться искупить…

Он долго пил чай на кухне и, вздыхая, смотрел на часы. Рассказывал ее матери про свой любимый Владик, про учебу, жизненные планы и перспективы.

Он вздрогнул. Ивга смотрела прямо на него, и в глубине ее всегда настороженных глаз стояло теперь смутное беспокойство. Она почуяла перемену в его настроении и не может понять, в какой такой колодец провалилась внезапно его душа.

– А что вы здесь – по делам или просто прогуляться? – поинтересовалась мама.

Перемена участи.

– Я жениться приехал, – серьезно сказал он и глотнул уже остывший чай.

Где-то там, за стенками ленивой солнечной тишины, в неправдоподобно далеком Дворце Инквизиции бесновался придавленный полномочиями Глюр. По большим и малым дорогам метались кураторы, слали в Вижну отчаянные депеши, впадали в истерику и сквернословили в адрес Великого Инквизитора, а он сидел на трухлявом мостке и смотрел на девушку в пупырышках озноба.

– Да? И невеста уже есть? – оживилась мама.

Он кивнул:

– Все еще холодно, Ивга?

– Конечно. – И добавил через минуту: – Ваша дочь, Лера.

Мать рассмеялась и махнула рукой – эка хватили, молодой человек:

Она чуть усмехнулась:

– Лера, по-моему, замуж не собирается. И вообще, она в курсе?

– Клавдий… у меня к вам просьба. Когда… если станет совсем уж скверно… может ведь такое случиться… скажите мне, пожалуйста, «гуси». Напомните… Может быть, полегчает…

Он ответил на полном серьезе:

– Хватит издеваться, – отозвался он обиженно. – Сама мне, если хочешь, скажи… Тоже мне, предмет для шуточек.

– Пока нет.

* * *

Мать опять рассмеялась. Через час он откланялся – злоупотреблять гостеприимством было уже неловко. Он взял букет – мать проводила его удивленным взглядом, он поймал этот взгляд и объяснил:

Мышь, в который раз согнанная со стола, возмущенно возилась в углу, под горой старых книжек и хлама. Электрический чайник закипел до странности быстро – хотя, возможно, это Ивгино время каждой секундой цеплялось за «сейчас», желало растянуться, удержаться, не скатываться в «потом»…

– Без цветов делать предложение неудобно. Я подожду ее в подъезде.

Она попыталась представить, каким был Клавдий Старж двадцать восемь лет назад – и не смогла. Ей казалось, что он с младенчества был таким, каким она его видит.

Мать вздохнула и махнула рукой:

Впрочем, таким она не видела его никогда.

Вот стоит мощный дуб – поди-ка разгляди железный сундук, лежащий у него под корнями и заставляющий ветки усыхать одна за другой. А уж золото в сундуке, либо камни, либо, что вероятнее, истлевшие кости – об этом спроси у дуба…

– С богом! – Почему-то ей вдруг стало жаль этого смешного чудака.

Он простоял в подъезде часа три и наконец увидел ее. Она почти проскочила мимо – вся в своих мечтах и мыслях. Он окликнул. Она обернулась:

Сегодня перед Ивгиными глазами впервые обнаружила себя тайна, о существовании которой она догадывалась только временами. Тяжелый камень на шее Клавдия Старжа.

– Ну ты даешь! Без звонка! Что-то случилось?

А ведь там была женщина, думала Ивга, холодея, и это было не предположение – железная уверенность. Там, в прошлом циничного обладателя необъятной кровати, маячил призрак женщины, маячил и наполнял смыслом странные слова о том, что тогда – было… А теперь – нет.

Он кивнул. Она стянула с головы шарф.

С губ ее почти против воли сорвалось еле слышное:

– Выходи за меня замуж, – волнуясь, произнес он.

– Куда? – переспросила она. И добавила: – Ты что, спятил?

– И у меня тоже – нет.

– Почему? – искренне удивился он. – Я тебя люблю.

Он не должен был понять. Он должен был удивленно вскинуть брови и переспросить: «Что?..»

И брови его уже поползли вверх – но на полдороге остановились. Сошлись над переносицей, и Ивга смятенно осознала, что ее слова, брошенные невпопад, будто мячик, который невозможно поймать, который не для игры предназначен, который все равно упадет на землю… Что ее слова пойманы, как мячик. И что бросок ей зачтется.

– А, ну это многое меняет, – усмехнулась она.

– Это не беда, Ивга. Это еще не горе, просто пожелай Назару счастья… Это не трагедия. Это просто свобода. – Невидимый мячик перелетел на ее поле. Свечкой завис в воздухе, ожидая ее решения.

– Я тебя люблю. И буду любить всю жизнь, – пообещал он. – Я в этом уверен. Я буду тебе хорошим мужем. Вот увидишь.

– И вы выбираете такую свободу двадцать восемь лет подряд?

Мячик стремительно обрушился на поле соперника. Клавдий молчал; пар, поднимающийся над его чашкой, делался все прозрачнее и реже.

– Не-а, не увижу, – рассмеялась она и уже раздраженно проговорила: – Бред какой-то. Чистой воды бред. Какой замуж, о чем ты говоришь? Какая любовь? Встретились, время провели неплохо. Мне восемнадцать лет, понимаешь? – горячилась она. – И я выйду замуж? За тебя? И уеду в твой долбаный Владик! Как там у вас? Сопки, океан. Дом культуры, да? И я, офицерская жена. Кримплен, пергидроль. Клуб по интересам, кружок вязания и макраме. Первое, второе, компот. Дети, пеленки, распашонки. Встреча мужа на пристани, или как там у вас это называется? Порт, причал, может, гавань? – Она зло прищурила глаза.

Когда-то в комнате общежития, где бок о бок стояли десять скрипучих девчоночьих кроватей, – там, в большой и неуютной комнате, говорилось под вечер о мужчинах и об их любви.

– А что в этом плохого? – удивился он.

Подавляющее большинство особей мужского пола объявлялось коварными изменниками – но свято чтилось поверье, по которому среди множества мужчин есть такие, что способны хранить любовь до гроба. Как лебеди, твердила с пеной у рта некая большеносая темпераментная блондинка пятнадцати с половиной лет. Если один умрет – и другой туда же…

– Да нет, все отлично, – откликнулась она. – Отлично. Только для тебя и для этих девочек из Дома культуры, с которыми вы танцуете там. А у меня другая жизнь, понимаешь? Другая. И они, эти две жизни, твоя и моя, никак не пересекаются. И никогда не пересекутся, понимаешь? – Развернувшись, она нажала кнопку лифта.

Он положил цветы на батарею и вышел в темную холодную ночь.

Ивга не была уверена, что ей интересны эти разговоры. В те годы проблема мужской верности не была для нее сколько-нибудь значимой; теперь сложно поверить, но еще пару лет назад ее интересовали больше книги о путешествиях, чем романы о любви…

И все-таки, как ни смешно, он написал ей через месяц. Снова. Ну и все то же. Та же нудьга.

Вот сидит Клавдий Старж. Кто скажет, что он похож на героя мелодрамы?..

Она оканчивала институт. Письма от него теперь приходили реже. Он уходил в плавание. На последнем курсе случилась, как ей казалось тогда, самая главная встреча в ее жизни. Он был старше ее на десять лет и, естественно, женат. Кормил ее обещаниями – вот сын окончит начальную школу, дочь пойдет в первый класс. Жена устроится на работу. Закончу строить дачу. Получу квартиру. А потом, потом… Он не был вруном и сам верил в то, что обещал.

Над всей его жизнью – тень одной женщины. Над его кроватью-аэродромом, над его подземельем, где допрашивают ведьм, над ветхим домиком-дачей… И над могилой его будет стоять тень той женщины. Навеки… Большеносая девчонка, когда-то твердившая Ивге о лебединой верности, воображала все это совсем по-другому. Она мало что понимала в жизни, соседка Ивги по тесной комнате в общежитии…

Но если мужчина не уходит на первом году, вряд ли он решится на это потом. Она понимала это и даже почти с этим смирилась.

– О чем ты думаешь, Ивга?

«Какая разница, – говорила она себе. – Какая разница, если есть любовь».

– Да так…

Все остальное в ответ не входило. Подруги, ее ровесницы, уже давно вышли замуж и успели нарожать детей. А она – она все искала ключи на вечер, на час, на два, стелила чужие простыни, прибирала чужие брошенные дачи, чтобы было уютно и хоть на вечер, на ночь появилось ощущение общего дома. На работе билась за путевки в пансионат на выходные. Он иногда мог приехать, а иногда – нет: то болели дети, то скандалила что-то подозревающая жена. Она плакала, обижалась, злилась. Но ничего не менялось. Из семьи он не уходил. Она сделала три аборта. «Дура, идиотка», – говорили подруги. «Рожай, – умоляла мать. – Вырастим!» Ну уж нет! Она-то отлично знала, что такое расти без отца. Не приведи господи! Вечная зависть тем, кто из полных семей. Вечные комплексы. Неизбывная мечта сказать кому-то – отец. Тот, кто защитит, прикроет от обид и проблем. Когда ей было тридцать три, они расстались. Измотанные, обессиленные, опустошенные.

– Идем, приготовим костер.

Она долго болела тогда. Совсем не было сил. Никто не мог поставить диагноз. Лечили всем и от всего – а она все не вставала. Потом, вконец отчаявшись, через десятые руки, мать нашла врача, древнего старичка, доисторического, каких уже не бывает. Он уже не консультировал, но мать плакала, умоляла. Привезла его на такси. Он сказал:

– Для кого?..

– Оставьте ее в покое, пусть лежит. Через месяц встанет. Нервный срыв.

А письма все приходили. «Дорогая Валерия!» Господи! Теперь, лежа в кровати, от безделья она перечитывала их. Наверное, было важно знать, что тебя кто-то любит на этом свете. Конечно, все еще любит. А зачем бы было ему их писать столько лет! Или мама права – эпистолярный маньяк, графоман, несостоявшийся писатель.

Слова вырвались сами собой, и она спохватилась, уже поймав на себе его укоризненный взгляд.

Он по-прежнему обстоятельно, со всеми подробностями, докладывал – где был, какие страны и города видел. Что понравилось, а что – нет. Короче, нравы и обычаи неизвестных народов. Да, кстати, в одном из писем он сообщил, что женился. Родилась дочь. Потом, правда, через два года развелся. Жена оказалась стервой – изменила ему с его же другом. С дочерью видеться не давала. «Препятствовала», – писал он.

* * *

Потом она поднялась, коротко остригла длинные волосы. Покрасилась в рыжий цвет, стала ходить в бассейн. Здорово похудела. Закрутила глупый роман с молодым мальчиком. Но там все было опять в одни ворота. Пыталась забеременеть – не тут-то было, видимо, господь не простил. А потом, видя, что все ее жалкие попытки ни к чему не приводят, остановилась, махнула на себя рукой, опять отрастила волосы, заколола их в «гульку» на затылке, располнела, почти совсем перестала краситься, надела очки. И успокоилась. Поняла, что устала. Окончательно уверилась в полной жизненной бессмыслице. В общем, работа, дом, походы с мамой в кино по субботам, детективы по вечерам, грядки клубники и укропа летом в отпуске на даче. Иногда санаторий в Подмосковье осенью – так дешевле. А там тоже – кино, книги, одинокие прогулки, манная каша на ужин.

Костер – вовсе не обязательно казнь.

В зеркало смотреть разлюбила. Морщинки в углах глаз, седые волосы, лишние, ох, какие лишние килограммы. Ну и что, что сорок лет? У всех разный объем жизненных сил, оптимизма и вкуса к жизни. У нее получилось так.

Костер – уютный запах дыма. Костер – тепло и защита, мягкие отблески среди бархатной черноты, осыпающиеся в небо искры, величественные картины, встающие перед глазами, если долго, неотрывно, расслабленно глядеть в огонь…

Он снова возник в ее жизни зимой, в январе. Рано утром, в те длинные, безумные, бессмысленные и утомительные так называемые новогодние каникулы, от которых сходила с ума основная часть страны, не имеющая возможности уехать в Куршавель или к теплому морю. Он стоял на пороге ее квартиры – возмужавший, поседевший, в красивой синей морской форме. И опять с букетом белых роз.

– Клавдий… можно спросить?

Она удивленно посмотрела на него, кивнула и пригласила войти. Глянула на букет и не отказала себе в удовольствии:

– Конечно.

– Опять жениться приехал?

– Что… с ней случилось? С той женщиной?

Пауза.

Он покраснел. Ничего не ответил. Она покормила его завтраком – кофе, яичница, тосты. Говорить было особенно не о чем. Он предложил ей погулять по городу. Она пошла в ванную, накрасила глаза и губы, ловко завертела свою «гульку» на затылке. Накинула каракулевый жакет, перешитый из маминой шубы, и они вышли на улицу. Заснеженная, прибранная и щедро украшенная Москва была прекрасна. Они поехали в центр, на Тверскую.

Бесстрастное лицо, подсвеченное пламенем; Ивга почему-то была уверена, что уже очень давно Клавдию Старжу не задавали этого вопроса. А может быть, не задавали никогда.

Она оживилась, раскраснелась и с удовольствием и даже гордостью хозяйки показывала ему город. Намотавшись, они зашли в маленький ресторанчик, оказалось – грузинский. Она почувствовала, что очень голодна. Они заказали целую гору вкусностей – и, естественно, как часто бывает, быстро «сломались». Потом взяли кофе и еще красного вина и болтали обо всем и ни о чем. Он расслабился, раскрылся – впервые не выглядел забитым, стесняющимся провинциалом. Сейчас перед ней сидел взрослый, красивый, повидавший весь мир, состоявшийся мужик.

Или? Разомлев от ласк, от прикосновений этих рук… Расслабившись в той необъятной постели, его многочисленные любовницы внезапно чувствовали присутствие тени. Тени той единственной, давней женщины; может быть, они испытывали разочарование и ревность, может быть, кто-то из них и спросил когда-то: что с ней случилось?..

«А он очень даже ничего, – подумала она. – Жаль, правда, что я уже не та».

Клавдий молчал, но Ивга уже знала, что ответ будет.

Потом они опять гуляли, прошлись по магазинам, искренне удивляясь сумасшедшим ценам. Он неплохо разбирался в этом и посмеивался, что там это все стоит в разы дешевле. Потом они опять устали, и он предложил ей пойти к нему в гостиницу, тут совсем неподалеку – посидеть в баре. Она согласилась. В баре они опять пили кофе, на сей раз вкуснейший капучино, и еще она с удовольствием съела какой-то невиданный десерт – клубничный мусс, украшенный свежей малиной и ежевикой. «В январе», – удивлялась она. Он смотрел на нее почему-то грустно.

Костер воздвигал в своих недрах фантастические дворцы – и сам же их и обрушивал, превращая в тучи искр, в хаос, в пепел.

– Она погибла, Ивга. Утонула.

Она сама предложила ему подняться к нему в номер. Проснулась очень рано, в шесть утра, минут двадцать полежала с открытыми глазами, понимая, что уже не уснет. Осторожно встала с кровати, пошла в ванную и долго рассматривала себя в зеркало – увы, не находя утешений. А что хорошего – припухшие веки, бледная, замученная кожа, тусклые волосы – все следы недосыпа на лице. Она тихо оделась, тихо приоткрыла дверь и быстро пошла по бесконечному, застеленному веселенькой зеленой дорожкой гостиничному коридору.

«Не стоит портить человеку праздник», – усмехнувшись, подумала она.

– Двадцать восемь лет назад?

Вчера, под парами, это еще сошло. А сегодня утром? Что делать сегодня утром? О чем говорить? Пойти пить кофе и думать, как бы скорее расстаться, освободиться друг от друга? Чтобы он увидел ее при дневном свете, ту, какая она есть сейчас на самом деле? А не ту, какую он придумал себе двадцать пять лет назад? Да нет, не придумал, она такая и была. «То ли девочка, а то ли виденье», как пел известный музыкант.

– Она годится тебе в матери… годилась бы. А так – вы ровесницы. Ты даже старше. – Уголок его рта чуть заметно дрогнул.

Она доехала до дома, выпила чаю, выключила телефон и легла спать. «Зачеркнуть всю жизнь и сначала начать» – точно не получится. В этом она была абсолютно уверена. Хотя, надо сказать, ночью все было совсем неплохо. Да что там неплохо. Ночью все было, если быть честной, просто замечательно, но наступило неизбежное утро… Нет, все она сделала правильно. Это же не сериал дешевый с обязательным хеппи-эндом. Это жизнь, господа. Реальная, жесткая и конкретная, как говорят сейчас.

– И все эти годы…

Он проснулся через час после ее ухода и, увидев, что ее нет, удивился и в который раз ничего не понял. Воистину мужчина и женщина – два разных параллельных мира. Вряд ли пересекающихся в реальной жизни. Вряд ли способных понять друг друга и почувствовать одно и то же.

– Неважно.

– Да нет, важно… мне кажется, вы считаете себя виновным. Но ведь она погибла не по вашей вине?

«Странно, – искренне удивился он. – Странно, ей-богу. Ведь, по-моему, ночью все было прекрасно», – нескромно оценил он свои возможности. Впрочем, вряд ли это так важно в их возрасте. В смысле наверняка есть вещи важнее. И все это могло иметь вполне себе продолжение. Ну, если захотеть, конечно. Обоим захотеть. Но она в который раз щелкнула его по носу.

Треснула, проламываясь, очередная огненная конструкция.

«Не судьба», – подумал он. Потом он долго брился в ванной, заказал завтрак в номер, с удовольствием съел бифштекс с жареной картошкой, выпил крепкого чая с лимоном – два стакана – и поехал в аэропорт. Там он спокойно обменял билет на сегодня, рейс через три часа. Помотался по аэропорту, выпил кофе, съел круассан, почитал дурацкую и смешную «желтую» газету и пошел на регистрацию. Больше в этом городе делать ему было нечего.

Клавдий аккуратно подложил веток. Костер увял – и разгорелся снова; круг света стал шире, и в неестественной, ватной тишине одиноко и робко вякнула далекая лягушка.

И все-таки он написал ей через месяц. Маньяк, графоман.

– Мы отвыкли… когда тихо. В Вижне никогда не бывает тихо, да, Ивга?

Он написал ей, что вот смешная штука жизнь – в самолете он встретил женщину, познакомились, поболтали и решили больше не расставаться. И это была чистейшая правда.

А еще через неделю она поняла, что беременна. Это известие огорошило и оглушило ее. Это было счастье, которого она уже давно перестала ждать.

Она прерывисто вздохнула. Встала на четвереньки, перебралась на другую сторону костра, волоча за собой одеяло.

Она бросилась к письменному столу и рванула нижний, самый глубокий ящик. Последнее его письмо лежало сверху – долго искать не пришлось. Она схватила белый конверт и дрожащей рукой надела очки. Но на конверте не было обратного адреса. Впервые. Сколько можно надеяться получить ответ?

Клавдий не возражал.

Она уселась рядом. Так близко, что при желании могла бы положить голову на его плечо. Могла, но не решалась; тогда он вздохнул и притянул ее к себе.

Случайные обстоятельства

Минута. Другая. Вечная пляска пламени; тишина.

Самолет, пружинисто подпрыгивая, вздрогнул и наконец мягко притормозил. В салоне экономического класса раздались аплодисменты.

– Огонь… не изменился. Да, Клавдий? Как подумаешь… века, тысячелетия, все меняется, и только огонь… они смотрели на него, древние, угрюмые… Они – вот как мы, тысячи лет назад, голова кружится… Да?

Эля улыбнулась и оглядела своих попутчиков. В бизнес-классе аплодисментов не было: серьезные, хорошо одетые люди неспешно захлопывали крышки ноутбуков и собирали бумаги. Стюардессы приветливо улыбались и помогали достать вещи с верхних полок. Стройный стюард с лицом молодого Алена Делона услужливо подал Эле ее портфель и плащ.

– Да.

– В Москве тепло, мэм, – с улыбкой на английском заметил он.

– Клавдий… У вас бывало так, что хочется сказать – и не можешь? Слов… ну не придумали таких слов. Нету их… Да?

– Знаю, – ответила она по-русски. – Но погода в Москве так переменчива.

– Да…

Потом она шла по резиновому «рукаву» и спрашивала себя: «Ну что, подруга, дрейфишь? Да ну, ерунда, – отвечала она сама себе. – С чего бы это?» Пусть сейчас дрейфят все остальные, а она… Она свое отбоялась. Теперь она победительница. Все ниц!

– Я… не хочу спать. Я сидела бы… до рассвета.

Она улыбнулась и прибавила шагу. Глянула на свое отражение в стекло. «Ничего себе, дамочка сорока пяти лет! – с удовольствием подумала она. – Шейка, грудка, попка, ножки – какая прелесть вы, миссис, однако!»

– Да, Ивга. Да. Посидим… Тем более что осталось… уже недолго.

Она опять улыбнулась и прошла на паспортный контроль. Пограничница, молодая рыхловатая особа с обиженным на весь мир лицом, долго смотрела Элин паспорт и неприязненно разглядывала саму Элю. Потом с размаху, злобно шмякнула печать.

Она устроила голову поудобнее – и блаженно закрыла глаза.

Эля тяжело вздохнула. «Здравствуй, Родина! Опять, видимо, мне тут не рады».

* * *

Она вышла в зал и, чуть прищурившись (годы, годы, как ни крути), стала искать в толпе, как это называлось теперь, «встречающую сторону». Этот засранец Макс, конечно же, свалил на уикенд в загородный дом, набрехав про кучу важных и неотложных дел.

В семь утра служебная машина уже стояла у трухлявых ворот. Не сигналила, не привлекала внимания – просто молча ждала. У Ивги упало сердце.

Эля увидела высокого парня в светлых джинсах и голубой майке – в руках он держал табличку с ее фамилией. «Не по ранжиру встреча», – раздраженно подумала она, должен быть костюм, белая рубашка и как минимум «Мерседес». Но все-таки убрала с лица недовольную гримасу и махнула парню рукой.

– У нас еще двадцать минут, – заявил Клавдий бесстрастно. – Мы успеем выпить чаю.

Он ловко протиснулся сквозь строй встречающих и бросился к ней.

Мышь деловито возилась в углу. Как вчера.

«Красавец! – подумала Эля. – Просто чудеса какие-то! Ему бы в Голливуд, а он водила у этого хитрована».

Руки Клавдия лежали на краю стола, по обе стороны от чашки. Незагорелые, со следом недавнего пореза, с проступающими веревочками вен.

Она кивнула ему и пошла слегка впереди.

И он молчал – так долго, что машина у ворот сочла возможным деликатно посигналить.

– Как долетели, миссис Броуди? – на английском спросил парень.

– Клавдий…

«Однако! – усмехнулась Эля. – Почти без акцента. Но если у Макса такие водители, какие же у него тогда секретарша и жена?»

– Да?