Из первого, отвечаю я, показывая на соседнюю дверь.

Из Бункера фюрера? неодобрительно говорит она. Ну, должен же кто-то там жить, наверное. Я, кстати, Мэгги Эванс. Не хотите зайти? Я другим мамашам позвоню.

Тут же налетают дети, кричат, чтобы я дала им погладить котенка. Мать велит им сначала вымыть руки. Я жду, пока она обзвонит соседей. Трое рабочих в касках поднимаются из подвала и проходят через кухню, аккуратно поставив в мойку пустые чашки. Добро пожаловать в сумасшедший дом, говорит Мэгги Эванс, повесив трубку, хотя таким уж сумасшедшим он не кажется. И дети, и строители на редкость хорошо воспитаны.

Боюсь, дохлый номер, добавляет она. Хлоя, Тим, не хотите порисовать объявления «НАЙДЕН КОТЕНОК»?

Дети охотно соглашаются. Хлоя спрашивает, можно ли будет оставить котенка, если его не заберут. Мэгги твердо говорит, что со временем котенок вырастет в большущего кота и сожрет Гектора. Кто такой Гектор, остается для меня загадкой. Дети рисуют объявления, Мэгги заваривает чай и спрашивает, сколько я живу в Доме один по Фолгейт-стрит.

Мы вообще-то не очень хотели, чтобы его тут строили, доверительно говорит она. Он совершенно сюда не вписывается. И архитектор так грубо себя вел. Устроили встречу, чтобы он выслушал наши претензии. Он постоял, не сказал ни слова. Потом вышел и ничего не поменял. Ничего! Не сомневаюсь, что жить там – врагу не пожелаешь.

На самом деле там хорошо, говорю я.

Я была знакома с предыдущим жильцом, она его терпеть не могла, говорит Мэгги. Всего несколько недель продержалась. Она сказала, что дом словно на нее ополчился. И там все эти странные правила, да?

Их немного. В принципе, они довольно разумные, говорю я.

Ну, я бы там жить не смогла. Тимми! кричит она. Не мажь краской фарфоровые тарелки. А чем вы занимаетесь, кстати? спрашивает она меня.

Маркетингом. Но сейчас я на больничном.

А, говорит она. Озадаченно косится на меня. Вид у меня явно не очень больной. Потом она бросает тревожный взгляд на детей.

Не волнуйтесь, это не заразно. Я понижаю голос. Просто курс химиотерапии. Выматывает, вот и все.

Ее глаза немедленно наполняются участием. Ах ты господи, я вам так сочувствую.

Не стоит. Ничего страшного, правда. Все путем, храбро говорю я.

Когда я ухожу, держа в руках кипу самодельных объявлений «ЭТО ВАШ КОТЕНОК?» и собственно котенка, мы с Мэгги Эванс уже подруги навек.



Котенок все увереннее исследует дом, маленькими тигриными прыжками поднимается по лестнице в спальню. Отправившись на поиски, я нахожу его у себя на кровати – он растянулся на спине и крепко спит, вытянув вверх одну лапу.

Я приняла решение насчет работы. Беру телефон и набираю номер фирмы.

«Флоу». Чем могу помочь? произносит голос.

Соедините меня, пожалуйста, с Хелен из отдела кадров.

Пауза, затем трубку берет заведующая отделом кадров. Слушаю?

Хелен, это Эмма, говорю я. Эмма Мэтьюз. Я хочу подать жалобу на Сола Аксоя.

Сейчас: Джейн

Выследить инспектора Кларка было нетрудно, а раздобыть адрес электронной почты Сола Аксоя оказалось еще проще. Написав в «Гугле» его имя и «Флоу», я узнаю, что он ушел из этой компании три года назад. Теперь он – основатель и генеральный директор «Волкейно», нового бренда минеральной воды, добываемой, как сообщается на лощеном сайте, из-под спящего вулкана на Фиджи. На фотографии – привлекательный смуглый мужчина с обритой головой, очень белыми зубами и алмазной сережкой-гвоздиком в ухе. Я посылаю ему письмо уже ставшего мне привычным содержания: Дорогой Сол, надеюсь, Вы не против, что я вдруг Вам пишу. Я пытаюсь кое-что узнать о предыдущем жильце дома, в котором сейчас живу – Дома один по Фолгейт-стрит…

Мы все теперь связаны, думаю я, отправляя письмо в киберпространство. Все и всё. Но впервые с тех пор, как я все это затеяла, происходит сбой. Ответ приходит быстро, но это «нет».

Спасибо за письмо. Но об Эмме Мэтьюз я не говорю. Ни с кем. Сол.

Я пробую еще раз. Завтра вечером я буду неподалеку от Вашего офиса. Может, встретимся и выпьем?

На этот раз я прикрепляю к письму свои данные из «Мессенджера». То немногое, что я знаю о Соле Аксое, внушает мне некоторую уверенность в том, что он найдет меня на «Фейсбуке». И я полагаю, хотя, наверное, это и нескромно, что он будет не прочь со мной выпить.

На этот раз ответ скорее положительный: Хорошо. Я смогу уделить вам полчаса. Встретимся в восемь в баре «Зебра» на Даттон-стрит.

Я прихожу пораньше и заказываю содовую с лаймовым соком. Грудь у меня немного увеличилась, и мне чаще нужно в туалет. А так и не скажешь, что я беременна, хотя Миа утверждает, что я необычайно похорошела. Свечусь, говорит. Я этого как-то не чувствую, когда меня рвет по утрам.

Мое первое впечатление от Сола Аксоя – украшения. Вдобавок к гвоздику в ухе на нем тонкая золотая цепочка, заправленная в V-образный вырез рубашки апаш. Из-под рукавов пиджака выглядывают запонки, на правой руке – перстень-печатка, а на левой – дорогие на вид часы. Он, похоже, расстроен тем, что я уже заказала себе напиток, а главное – что безалкогольный, и всячески пытается навязать мне бокал шампанского; сдавшись, заказывает его себе.

Я ловлю себя на мысли, что Сол не имеет ничего общего с Саймоном Уэйкфилдом. А Эдвард Монкфорд во всем отличен от них обоих. Кажется невероятным, что у Эммы могли быть отношения со всеми тремя. Если Саймон предупредителен, но также обидчив и уязвим, а Эдвард спокоен и несокрушимо уверен в себе, то Сол напорист, порывист и шумен. Еще у него привычка заканчивать фразу агрессивным «да?», как будто он пытается заставить меня с ним соглашаться.

– Спасибо, что согласились встретиться, – говорю я после краткой вступительной беседы. – Понимаю, моя просьба кажется странной, ведь я даже не знала Эмму. Но мне кажется, что ее почти никто по-настоящему не знал. У всех, с кем я говорила, свое представление о том, какой она была.

Сол пожимает плечами: – Я ведь не ради этого с вами встретился, да? Мне все еще противно о ней говорить.

– Почему?

– Потому что она озабоченная была, – прямо говорит Сол. – И она стоила мне работы. Я по этой работе не скучаю, она была говно, но Эмма на меня наговорила, а я такого не прощаю.

– Что она сделала?

– Пожаловалась в отдел кадров, что я ее напоил и склонил к сексу. Среди прочего сказала, что я обещал перевести ее в отдел маркетинга, если она со мной переспит. Утверждала, что отказала мне, а я на этом не успокоился. Так вышло, что я действительно замолвил за нее словечко перед директором отдела маркетинга, хотел ей по-дружески помочь, только это было после того, как мы переспали, а не до. Но она выступила с этими обвинениями прежде, чем выяснилось, что она попалась на вранье про изнасилование, да? И так вышло, что несколько девиц в компании, которые подрасстроились, когда друг о друге узнали, и моя жена – теперь бывшая жена, решили меня подставить, вот я и попал. Потом выяснилось, что это было лучшее, что в моей жизни случилось, но она-то этого тогда знать не могла.

– То есть у вас с Эммой было… что? Интрижка? Роман? – На стойке бара стоит блюдце с солеными орешками, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не съесть их все, пока он говорит. Отодвигаю их подальше.

– Позанимались сексом пару раз, и все. Выездной тренинг, ночевка в отеле. Выпивка халявная была, ну и забылись. – Он морщится. – Послушайте, я этим не горжусь. Саймон – мой друг, точнее, был им до всего этого. Но я никогда не умел отказывать, и это она все ко мне подкатывала, уж поверьте. Она, кстати, хотела продолжения – уже когда я решил, что все, баста, наигрались. Ее, кажется, заводило, что в этом риск был. Ей точно нравилось, что мы крутим у Саймона за спиной. Да и у Аманды тоже. А на самом деле я Саймону услугу оказал, только он этого так и не понял.

– Вы с Саймоном общаетесь?

Он качает головой: – Уж несколько лет не разговаривали.

– Не могу не сказать… один человек, видевший запись с телефона Эммы, говорил, что там все было довольно грубо.

Он не смущается. – Ну да. Ей такое нравилось. Да и многим женщинам нравится, на самом-то деле. – Он смотрит мне прямо в глаза. – А мне нравятся женщины, которые знают, чего хотят.

По коже у меня пробегают мурашки, но виду я стараюсь не подавать.

– А зачем вообще было записывать?

– Да просто так. Все же это делают, да? Потом она мне говорила, что стерла, но, значит, оставила. Вот она, Эмма, – ей нравилось знать, что у нее есть что-то эдакое, что-то, что может расхерачить всю ее жизнь и мою заодно, если выйдет наружу. Чуток власти. Наверное, мне надо было удостовериться. Но тогда уже не до этого было.

– Вы ее еще на какой-нибудь лжи ловили? Я еще слышала, что она не всегда говорила правду.

– А кто ее всегда говорит, да? – Сол откидывается на стуле, немного расслабившись. – Хотя я обращал внимание, что она иногда говорит какие-то глупости. Саймон вот рассказывал, что она чуть не стала моделью – какое-то топовое агенство из кожи вон лезло, чтобы заключить с ней контракт, но она решила, что это не для нее. Да уж, конечно – берегла себя для секретарской карьеры в компании по доставке бутилированной воды. Ну так вот, мне она рассказывала, что к ней однажды на улице подъехал местный фотограф, но вид у него был слегка извращенский, поэтому она ничего делать не стала. Я и задумался: какая версия правдивая? То есть иногда она немного преувеличивала для эффекта, а иногда ни в чем себе не отказывала и создавала себе целый сказочный мир.

И учтите, – добавляет он, – если бы вы услышали, как я общаюсь с ретейлерами, то, наверное, решили бы, что оборот у меня – уже миллион фунтов. Ловко гонишь – фарт догонишь, так? – Он допивает шампанское. – Слушайте, хватит о ней, да? Возьмем бутылку и поговорим о вас. Вам кто-нибудь говорил, что у вас очень красивые глаза?

– Спасибо, – говорю я, уже соскальзывая со стула. – Мне надо в другое место, но я вам очень благодарна за встречу.

– Чего? – Он изображает потрясение. – Уже уходите? С кем встречаетесь? Со своим парнем? Мы же только начали. Ладно вам, садитесь. Коктейлей закажем, да?

– Нет, правда…

– Ну, немного признательности. Я вам время уделил, с вас причитается. Выпьем по-человечески. – Он улыбается, но в глазах у него черствость и отчаяние. Стареющий ловелас, пытающийся повысить свою падающую самооценку сексуальными победами.

– Нет, правда, – твердо повторяю я. Я выхожу из бара, а он уже сканирует взглядом помещение, высматривая, за кем бы еще приударить.

Тогда: Эмма

Говорят, алкоголики рано или поздно достигают дна. Никто тебе не скажет, когда бросать пить, никто не убедит сделать это. Ты сам должен дойти до точки, все осознать и тогда, только тогда у тебя появится шанс что-то изменить.

Я до своей точки дошла. Жалоба на Сола была в лучшем случае временной мерой. Он, конечно, получил по заслугам – он вечно домогался девчонок в офисе за спиной у Аманды; все знают, что он за человек, и пришла пора его остановить, но с другой стороны, мне нужно признать, что это я позволила ему напоить себя в хлам, я позволила ему сделать то, что он сделал. После неуверенности Саймона и его постоянного докучного обожания мне даже было приятно, что кому-то я нужна для эгоистичного, необременительного секса. Правда, от этого мой поступок не делается менее глупым.

Мне нужно измениться. Мне нужно стать человеком, который смотрит на вещи трезво. Перестать быть жертвой.

Кэрол как-то мне сказала, что большинство людей тратят все силы на попытки изменить других, тогда как изменить можно только самого себя, и то это невероятно трудно. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Я думаю, что готова стать другим человеком. Не таким, который позволит всякому говну на себя валиться.

Я ищу визитку с номером Кэрол, собираясь ей позвонить, но не могу ее найти. Ума не приложу, как в Доме один по Фолгейт-стрит что-то может пропасть, однако пропадает постоянно, все подряд: от вещей из стиральной машины до наполовину полного флакона духов, который совершенно точно был в ванной. У меня уже нет сил это искать.

Но вот на котенка я не могу не обращать внимания. Несмотря на детские объявления, насчет него – я установила, что это мальчик, – никто не звонил, а он тем временем расхаживает по дому, словно он тут хозяин. Ему нужна кличка. Первое, что приходит на ум, – назвать его Котом, в честь безымянного кота из «Завтрака у Тиффани», но потом мне в голову приходит кое-что получше. Я – как мой кот, безымянный лентяй. Мы никому не принадлежим, и никто не принадлежит нам.

Пусть будет Лентяй. Я иду в магазинчик на углу и покупаю ему кошачью еду и другую провизию.

Когда я возвращаюсь, возле дома кто-то есть, мальчишка на велосипеде. Секунду я думаю, что он приехал за Лентяем. Потом я понимаю, что это тот парень, который обругал меня после слушаний о залоге.

Увидев меня, он ухмыляется и снимает с руля ведерко. Нет, не ведерко: банку краски, уже открытую. Без всякой паузы он прочно ставит ноги на землю, не слезая с велосипеда, и выплескивает содержимое на дом, на девственно чистый бледный камень, едва не попав в меня. На фасаде Дома один по Фолгейт-стрит появляется красная черта, похожая на огромный кровоточащий порез. Банка с грохотом падает на землю и откатывается, оставляя за собой красную спираль.

Мы знаем, где ты живешь, сука, выкрикивает он мне в лицо и уезжает.

Дрожащими руками я достаю телефон и нахожу номер, который мне дал инспектор Кларк. Лепечу: это я, Эмма. Вы велели позвонить, если это случится снова, и это случилось. Он только что разлил краску по всему фасаду дома…

Эмма Мэтьюз, говорит он. Он словно объявляет мое имя другим присутствующим в помещении. Зачем вы звоните по этому номеру, Эмма?

Вы сами мне его дали, помните? Вы велели позвонить, если будут новые угрозы…

Это мой личный номер. Если вы хотите о чем-то сообщить, то вам надо позвонить дежурному. Я дам вам правильный телефон. Есть чем записать?

Вы сказали, что защитите меня, медленно говорю я.

Как вы понимаете, обстоятельства изменились. Я пришлю вам номер, говорит он. Затем в трубке затихает.

Подонок, цежу я сквозь зубы. Я снова плачу – слезами бессилия и стыда. Иду и смотрю на огромное красное пятно. Я совершенно не представляю, как его убрать. Я знаю, это значит, что теперь мне придется поговорить с Эдвардом.



10. Ваша новая подруга признается, что отбыла срок за кражу в магазине. Это было давно, и она с тех пор изменила свою жизнь. Вы:



☉ Считаете это несущественным – у всех есть право на второй шанс

☉ Благодарите ее за откровенность

☉ Отвечаете взаимностью, рассказывая о каком-нибудь своем проступке

☉ Сочувствуете тому, что она оказалась в таком положении

☉ Решаете, что вам такие друзья ни к чему

Сейчас: Джейн

Я возвращаюсь со встречи с Солом Аксоем на метро, жалея, что нет денег на такси: мне делается все труднее выносить человеческое давление, въевшуюся грязь, запах влажных, грязных под конец дня тел. Места мне никто не уступает; я, в общем, этого пока что не жду, но на Кингс-кросс заходит женщина с восьмимесячным животом и значком «На борту ребенок», и кто-то встает. Громко выдыхая, она падает на сиденье. Через пару месяцев, думаю я, буду такой же.

Зато Дом один по Фолгейт-стрит – моя гавань, мой кокон. Я поняла, что откладываю сообщение Эдварду о своей беременности потому, что какая-то часть меня пребывает в ужасе от того, что Миа права и он просто вышвырнет меня на улицу. Я говорю себе, что к своему ребенку он отнесется иначе; что наши отношения сильнее его драгоценных правил, что его не смутят радионяни, коляски, настенные рисунки в детской, развивающие коврики и прочая сумбурная атрибутика родительства. Я даже вникла в фазы развития ребенка. Учитывая, что мы – родители класса А, дисциплинированные, то, возможно, наш ребенок уже в три месяца будет спать до утра, в течение года пойдет, в полтора приучится к горшку, а к трем научится читать. Ведь это не слишком долгий срок, чтобы потерпеть немного хаоса?

Но все-таки мне не хватает решимости ему позвонить.

Ну и, разумеется, какая бы безмятежность меня ни окружала, от своих страхов мне никуда не деться. Изабель родилась безмолвной и неподвижной. Этот ребенок, даст Бог, будет другим. Я вновь и вновь воображаю этот момент: ожидание, первый глоток воздуха и этот ликующий, хнычущий крик. Что я почувствую? Торжество? Или что-то посложнее? Иногда я даже ловлю себя на том, что мысленно прошу прощения у Изабель. Я обещаю, что не забуду тебя. Обещаю, что никто не займет твоего места. Ты навсегда останешься моим первенцем, моей любимой, драгоценной девочкой. Я всегда буду горевать по тебе. Но теперь мне нужно будет любить другого, и найдутся ли во мне такие неистощимые запасы любви, чтобы мои чувства к Изабель не потускнели?

Я пытаюсь сосредоточиться на насущной проблеме: Эдварде. Чем чаще я говорю себе, что мне нужно с ним поговорить, тем чаще внутренний голос напоминает, что этого человека, отца моего ребенка, я совсем не знаю. Все, что я знаю, это что он человек незаурядный, а это то же самое, что необычный и одержимый. Я ведь по-прежнему не знаю, что произошло между ним и Эммой: ответственен ли он – морально или как-то иначе – за ее гибель, или Саймон с Кэрол по-своему заблуждались на его счет.

Я, как всегда, методична и расторопна. Покупаю три пачки разноцветных бумажек-самоклеек и превращаю одну из кухонных стен в огромную диаграмму связей. По левую руку я приклеиваю бумажку, на которой написано «НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ», затем, в ряд, «САМОУБИЙСТВО», «УБИТА САЙМОНОМ УЭЙКФИЛДОМ», «УБИТА ДЕОНОМ НЕЛЬСОНОМ» и «УБИТА НЕИЗВЕСТНЫМ». В конце, несколько неохотно, клею «УБИТА ЭДВАРДОМ МОНКФОРДОМ». Под каждой наклеиваю бумажки с уликами в пользу соответствующей версии. Если таковых нет, ставлю вопросительные знаки.

Под Эдвардом, к моей радости, оказывается всего пара листочков. Против Саймона улик тоже меньше, чем против остальных, хотя после беседы с Солом мне приходится добавить листок со словами «МЕСТЬ ЗА СЕКС С ЛУЧШИМ ДРУГОМ???».

Подумав немного, я прибавляю к ряду еще один листок: «УБИТА ИНСПЕКТОРОМ КЛАРКОМ». Ведь даже у полицейского был мотив. Оказавшись из-за Эммы в дураках, он лишился работы. Разумеется, на самом деле я не верю, что он это сделал, как не верю и в то, что это сделал Эдвард. Но Эмма явно вскружила ему голову, а я не хочу раньше времени отбрасывать какую бы то ни было версию.

Думая об инспекторе Кларке, я вспоминаю, что забыла спросить у него, знала ли полиция о соглядатае Эдварда. Йоргене что-то. Добавляю бумажку: «УБИТА СОГЛЯДАТАЕМ ЭДВАРДА». Итого девять версий.

Я смотрю на стену, и мне становится ясно, что все это ни к чему меня не привело. Как сказал инспектор Кларк, одно дело строить догадки и совсем другое – искать доказательства. У меня же тут одни предположения. Неудивительно, что коронер вынес «открытый вердикт».

Яркие цвета бумажек – как кричащее «современное искусство» на девственно чистом камне Дома один по Фолгейт-стрит. Вздохнув, я снимаю их и выбрасываю в корзину.

Корзина теперь полна, и я несу ее на улицу. Мусорные баки стоят сбоку от дома, почти на границе с домом номер три. Когда я высыпаю мусор, он вываливается в обратном порядке, сначала последнее, потом более давнее. Я вижу вчерашние продуктовые упаковки, «Санди мэгэзин» с прошлых выходных, пустой флакон из-под шампуня с той недели. И рисунок.

Я достаю его. Это тот, что Эдвард сделал перед отъездом, который он назвал хорошим, но оставить не захотел. Кажется, он нарисовал меня не один, а два раза. На главном рисунке моя голова повернута вправо. Он очень подробный: видны напряжение моих шейных мышц и изгиб ключицы. Но под ним, или поверх него, – второй рисунок, всего лишь несколько неровных, откровенных линий, сделанных неожиданно энергично и агрессивно: моя голова повернута в другую сторону, рот приоткрыт в каком-то оскале. Две головы, смотрящие в разные стороны, придают рисунку пугающее ощущение движения.

Который из них pentimento, а который – законченная работа? И почему Эдвард сказал, что с ним все в порядке? По какой-то причине не хотел показывать мне это двойственное изображение?

– Здравствуйте.

Я вздрагиваю. У самого забора стоит женщина лет сорока с рыжими кудрявыми волосами; она выбрасывает свой мусор.

– Простите, это я от неожиданности, – говорю я. – Здравствуйте.

Она показывает на первый дом: – Вы, я так понимаю, новый жилец? Я Мэгги.

Я пожимаю ей руку через ограду. – Джейн Кавендиш.

– Вообще-то, – признается она, – я тоже напугалась. Я сначала приняла вас за другую. За эту бедняжку.

По спине у меня пробегает холодок. – Вы знали Эмму?

– Говорили разок. Но она милая была. Симпатичная такая. Заглянула как-то с котенком, которого нашла, мы и поболтали.

– Когда это было?

Мэгги морщится: – Всего за пару недель до… ну, вы знаете.

Мэгги Эванс… Теперь я вспоминаю: это ее после смерти Эммы цитировали в местной газете; она говорила, как жителям района не нравится Дом один по Фолгейт-стрит.

– Так жалко ее было, – продолжает Мэгги. – Она сказала, что сидит на больничном, лечится от рака. Когда ее нашли, я подумала, не связано ли одно с другим, может, химиотерапия не помогла и она решила покончить с собой? Ясное дело, она мне по секрету сказала, но я решила, что должна сообщить полиции. Но мне сказали, что делалось вскрытие и рака у нее не было. Помню, я еще подумала, как это ужасно – победить такую страшную болезнь и вот так вот умереть.

– Да, – говорю я, но думаю: рак? Я уверена, что это была очередная ложь, но зачем?

– Учтите, – добавляет она, – я ей сказала, чтобы она этого котенка хозяину дома не показывала. Человек, построивший такой дом… – Ей хочется, чтобы эти слова повисли в воздухе, но молчать дольше нескольких секунд она не способна, и вскоре возвращается к своей любимой теме – этому дому. Несмотря на то, что она говорит, она явно наслаждается тем, что живет по соседству с пресловутым зданием. – Ну ладно, побегу, – наконец говорит она. – Пора детей чаем поить.

Я гадаю, как я справлюсь с этой стороной материнства – приостановкой своей жизни ради того, чтобы поить чаем детей и судачить с соседями. Но, наверное, есть вещи и похуже.

Я смотрю на рисунок у себя в руке. Мне в голову приносится еще одна ассоциация из тех времен, когда я изучала историю искусств. Янус, двуликий бог. Бог обмана.

Второе изображение – это вообще я? Или это – думаю я вдруг – Эмма Мэтьюз? И если это так, то почему Эдвард был на нее так зол?

Я жду, пока Мэгги уйдет, осторожно проникаю в слои содержимого бака и нахожу бумажки. Они слиплись, получился слоеный пирог из ярко-зеленых, красных и желтых листков. Я несу их обратно в дом. Все-таки они мне еще пригодятся.

Тогда: Эмма

С выходом на работу я тяну до последнего. Но к пятнице понимаю, что дальше так все-таки продолжаться не может. Я оставляю Лентяю немного корма, наполняю туалетный лоток и иду.

В офисе, по пути к своему столу, я чувствую, что на меня смотрят. Единственный, кто со мной заговаривает, это Брайан.

О, Эмма, говорит он, тебе уже лучше? Хорошо. Приходи на собрание по итогам месяца в десять.

По его поведению я понимаю, что ему ничего не сказали, но вот женщины – другое дело. Никто не смотрит мне в глаза. Каждый раз, когда я гляжу по сторонам, головы нарочито склоняются к экранам компьютеров.

Потом я вижу направляющуюся ко мне Аманду. Я быстро встаю и иду в туалет. Я знаю, что столкновения не избежать, но будет лучше, если оно состоится в каком-нибудь укромном месте, чем тут, у всех на глазах. Я едва успеваю – дверь еще не закрылась, как она распахивает ее так, что та отскакивает от маленького резинового стопора.

Какого хера? кричит она.

Аманда, говорю я, погоди.

Вот только не надо, вопит она. Не говори, что тебе жаль, или еще чего такого. Ты была моей подругой, и ты трахалась с моим мужем. Даже запись оставила на телефоне, как ты ему сосешь. И ни хера же – тебе еще хватает наглости жаловаться на него. Мерзкая, лживая сука.

Она машет руками перед моим лицом, и на секунду мне кажется, что она меня ударит.

А Саймон, говорит она. Ты врала ему, врала мне, врала полиции…

Насчет Сола я не врала, говорю я.

Я знаю, что он не ангел, но когда такие, как ты, на него вешаются…

Это Сол меня изнасиловал, говорю я.

Это ее останавливает. Она спрашивает: Что?

Это прозвучит очень странно, торопливо говорю я. Но честное слово, сейчас я говорю правду. И я знаю, что я тоже виновата. Сол меня напоил, так напоил, что я еле на ногах стояла. Нельзя было этого допускать – знала ведь, зачем он это делает, но не сознавала, как далеко он может зайти. Может, он мне даже что-то подмешал. Потом сказал, что проводит меня до номера. Я опомниться не успела, как он на меня насел. Я просила его этого не делать, но он не слушал.

Она смотрит на меня. Говорит: врешь.

Не вру. Раньше врала, признаю. Но я клянусь, что сейчас не вру.

Он не мог этого сделать, говорит она. Он мне изменял, но он не насильник.

Однако особой уверенности в ее голосе нет.

Он, поди, и не думал, что это было изнасилование, говорю я. Потом он мне все говорил, как это было чудесно. А я совсем запуталась, думала, вдруг я как-то неправильно запомнила. Но он прислал мне запись. Я даже не поняла, что он нас снимает, в таком была состоянии. Он сказал, что с огромным удовольствием ее пересматривает. Это он мне вроде как напоминал, что может в любой момент рассказать Саймону. Я не знала, что делать. Запаниковала.

Почему ты никому не говорила? подозрительным тоном спрашивает она.

А кому я могла сказать? Ты тогда казалась такой счастливой, я не хотела, чтобы из-за меня развалился твой брак. А Саймон, ты же знаешь, немного перед Солом благоговеет. Я не понимала, поверит ли он мне, не говоря уже о том, как он отреагирует, если узнает, что его лучший друг со мной такое сделал.

Но запись ты не удалила. Почему?

Оставила как улику, говорю я. Просто никак не могла набраться храбрости пойти в полицию. Или хотя бы в отдел кадров. Чем дольше тянула, тем труднее становилось. Когда я увидела запись, то и сама поняла, что там ничего не ясно. А показать ее кому-то мне было стыдно. Я думала, что, может, сама виновата. А потом полицейские нашли ее в моем телефоне и предположили при Саймоне, что это – Деон Нельсон, и все так перепуталось.

Господи, недоверчиво говорит Аманда. Господи. Эмма, ты сочиняешь.

Нет. Клянусь, нет.

Добавляю: Аманда, Сол – сволочь. Я думаю, в глубине души ты сама это знаешь. Ты же в курсе, что у него были и другие женщины – в офисе, в клубах, все, что движется. Если ты меня поддержишь, он получит по заслугам, – может быть, не по полной программе, но по крайней мере работы лишится.

А как же полиция? спрашивает Аманда, и я понимаю, что она наконец-то начинает мне верить.

Полиция не станет вмешиваться, если не предоставить улик. Речь же не о том, чтобы он в тюрьму сел, а о том, чтобы работы лишился. После того, как он с тобой обошелся, ты разве не думаешь, что это только справедливо будет?

И вот она кивает. Я знаю, что он спал как минимум с двумя женщинами из этой фирмы. С Мишель из бухгалтерии и с Леоной из маркетинга. Я сообщу в отдел кадров.

Спасибо, говорю я.

Ты Саймону что-нибудь об этом говорила?

Я качаю головой.

Ты должна сказать.

При мысли о Саймоне – добром, обожающем, доверчивом Саймоне – происходит нечто странное. Я больше не чувствую к нему того презрения. Раньше меня бесило, что Саймон так лебезит перед Солом, что без умолку распространяется о том, какой Сол клевый мужик, тогда как все это время Сол был эгоистичным, агрессивным засранцем. Но это прошло. Теперь какая-то часть меня вспоминает, как приятно было получить прощение.

К своему удивлению я понимаю, что плачу. Я вытираю слезы бумажным полотенцем из коробки.

Я не могу вернуться, говорю я. С Саймоном все кончено. Когда что-то идет настолько не так, этого уже не исправишь.

Сейчас: Джейн

– Чуть-чуть геля, будет прохладно, – дружелюбно говорит сонографист. Я слышу кетчупное чавканье смазки, потом зонд развозит гель по моему животу. Это ощущение напоминает мне мое первое обследование с Изабель, липкость кожи, оставшуюся на весь день, как некая тайна под одеждой; маленькую скрученную распечатку в сумочке с изображением призрачных, напоминающих листок папоротника очертаний эмбриона.

На меня вдруг нахлынули чувства, и я делаю глубокий вдох.

– Расслабьтесь, – бормочет врач, неправильно его истолковав. Она крепко прижимает зонд к моему животу, водит им из стороны в сторону. – Вот.

Я смотрю на экран. Из мрака возникает контур, и я ахаю. Она улыбается моей реакции.

– Сколько у вас детей? – непринужденно спрашивает она.

Наверное, мне требуется больше времени, чем другим, чтобы должным образом сформулировать ответ на этот вопрос, потому что она заглядывает в мою карту.

– Прошу прощения, – тихо говорит она. – Я вижу, было мертворождение.

Я киваю. Сказать тут больше нечего.

– Вы хотите знать пол ребенка? – спрашивает она.

– Да, если можно.

– У вас мальчик.

У вас мальчик. От уверенности, прозвучавшей в этом утверждении, от ожидания того, что на этот раз все будет в порядке, меня одолевают чувства, радость сталкивается с горем так, что я плачу слезами и того, и другого.

– Вот, пожалуйста. – Она протягивает мне коробку салфеток, которыми тут вытирают гель. Я сморкаюсь, она возвращается к работе. Через несколько минут она говорит: – Попрошу-ка я консультанта заглянуть.

– Зачем? Что-то не так?

– Он просто расскажет вам о ваших показателях, – успокаивает она меня. Потом уходит. Я не слишком волнуюсь. Дело в том, что формально я – пациент группы риска. Учитывая, что проблемы с Изабель начались примерно на последней неделе беременности, нет причин думать, что что-то может быть не так сейчас.

Кажется, что проходит вечность, прежде чем открывается дверь и я вижу лицо доктора Гиффорда.

– Здравствуйте, Джейн.

– Здравствуйте. – Теперь я приветствую его как старого друга. – Как поживаете?

– Замечательно, спасибо. Джейн, я хотел разъяснить вам одну из главных причин проведения этого исследования примерно на двенадцатой неделе. Это делается для того, чтобы на раннем этапе заметить какие-то самые распространенные отклонения от нормы в развитии плода.

Нет, думаю я. Не может быть…

– Это исследование не позволяет выявить их определенно, но оно показывает, где может быть повышенный риск. В вашем случае мы, разумеется, искали проблемы с плацентой или пуповиной, но я рад сообщить, что и с тем, и с другим у вас все хорошо.

Я хватаюсь за эти слова. Слава богу. Слава богу…

– Но еще мы измеряем так называемую шейную прозрачность. Это состояние скопления подкожной жидкости в задней части шейки ребенка. В вашем случае ширина шейной складки указывает на несколько повышенный риск синдрома Дауна. У нас считается, что высокий риск – это один к ста пятидесяти. А у вас сейчас – один к ста. Это значит, что у одной из ста матерей в вашей группе риска родится ребенок с синдромом Дауна. Понимаете?

– Да, – говорю я. Я и понимаю – то есть мой ум осознает смысл его слов. С математикой у меня хорошо. А вот с чувствами разобраться не очень получается. Столько переживаний, и они так наваливаются на меня, что чуть ли не отменяют друг друга; голова у меня ясная, но я оцепеневаю.

Все мои планы, все мои тщательно составленные планы разваливаются…

– Единственный способ узнать наверняка – провести исследование, для которого нужно будет ввести вам в матку иглу и взять пробу жидкости, – говорит доктор Гиффорд. – К сожалению, само это исследование связано с незначительным риском выкидыша.

– Насколько незначительным?

– Где-то один к ста. – Он виновато улыбается, словно хочет сказать, что понимает – у меня достанет ума осознать иронию ситуации. Вероятность выкидыша в результате исследования равна вероятности синдрома Дауна без него.

– Есть новое, неинвазивное исследование, которое может дать достаточно точный результат, – добавляет он. – Тестирование частичек ДНК ребенка в крови матери. К сожалению, в нашей клинике оно в настоящее время не проводится.

Я вдумываюсь в его слова.

– То есть я могу сделать это частным образом?

Он кивает. – Оно стоит примерно четыреста фунтов.

– Я согласна, – быстро говорю я. Уж как-нибудь найду на него денег.

– Тогда я выпишу направление. И мы можем дать кое-какие буклеты. Сегодня многие дети с синдромом Дауна ведут долгую и относительно полноценную жизнь. Но гарантировать ничего нельзя, и родители должны принимать решение самостоятельно.

Я понимаю, что он подразумевает под решением: делать аборт или нет.



Я ухожу из больницы в том же оцепенении. У меня будет ребенок. Мальчик. Еще один шанс стать матерью.

Или нет.

Смогу ли я растить ребенка-инвалида? У меня нет иллюзий насчет того, что такое дети с синдромом Дауна. Да, сегодня у них больше перспектив, чем раньше, но все равно этим детям требуется больше ухода, больше помощи, больше внимания, больше любви и поддержки, чем другим. Мне встречались матери с такими детьми – бесконечно терпеливые, явственно измотанные, и я думала: какие же они удивительные. Сумею ли я стать одной из них?

Лишь вернувшись в дом на Фолгейт-стрит, я понимаю: откладывать разговор с Эдвардом больше нельзя. Одно дело – ждать удобного случая сказать ему, что он станет отцом, и совсем другое – скрывать нечто в таком роде. Во всех буклетах подчеркивается необходимость обсуждения этой ситуации с партнером.

Впрочем, первым делом я – с неизбежностью – ищу в Интернете информацию о синдроме Дауна. Уже через несколько минут мне становится плохо.



…Трисомия 21, как правильно называется синдром Дауна, предполагает проблемы с щитовидной железой, расстройства сна, осложнения работы ЖКТ, нарушения зрения, пороки сердца, нестабильность позвоночника и тазобедренного сустава, слабый мышечный тонус и затруднения в учебе…



…Какие меры безопасности можно принять, чтобы ребенок не потерялся? Установите на всех дверях в доме хорошие замки, на входных дверях повесьте знаки «СТОП», и задумайтесь над обнесением всего вашего двора забором…



…Приучение к горшку ребенка со слабым мышечным тонусом – несомненно, задача повышенной сложности! В течение трех лет у нас происходили «несчастные случаи», но дело понемногу налаживается…



…Мы ели йогурт перед зеркалом, чтобы дочка видела, почему проливает его, – и это сработало! Со зрительно-моторной координацией не все благополучно…



Потом, виня себя еще сильнее, я пишу «синдром Дауна+аборт».



В Великобритании из всех пар, которым сообщается о дородовом диагнозе «синдром Дауна», 92 % выбирают аборт. Согласно «Закону об абортах», аборт при синдроме Дауна разрешен вплоть до родов.

…Мы поняли, что для нас с партнером будет лучше испытывать чувства вины и горя из-за аборта, чем позволить нашей дочери всю жизнь страдать…



Боже мой. Боже мой. Боже мой.

Изабель уже спала бы всю ночь. Сидела бы, хватала бы все подряд, совала в рот. Она бы ползала, а может, и ходила. Она была бы умной, спортивной и целеустремленной, как ее мать. Вместо этого мне приходится решать, взваливать ли на себя…

Я останавливаюсь. Я неправильно об этом думаю. Доктор Гиффорд записал меня на прием в диагностический центр, завтра ранним утром. Пообещал, что через пару дней оттуда позвонят и сообщат результаты. Заранее расстраиваться не следует. В конце концов, вероятность того, что все обойдется, очень высока. Тысячи будущих матерей этого боятся, а потом выясняется, что бояться было нечего.

Я звоню Миа и плачусь ей, наверное, несколько часов.

Тогда: Эмма

Я сижу в поезде и гадаю, что я ему скажу. За окном мелькают электростанции и поля. Появляются и исчезают пригороды и деревушки.

Все слова, которые приходят мне в голову, кажутся неправильными. И я знаю, что чем дольше репетировать, тем фальшивее получится. Лучше говорить от души и надеяться, что он меня выслушает.

Сойдя с поезда и дожидаясь такси, я пишу ему сообщение. Еду к тебе. Нам нужно поговорить.

Таксист даже не верит, что то место, куда мне надо, существует, – барышня, да там нет ничего, ближайший дом – в Трегерри, в пяти милях оттуда, – пока мы не сворачиваем на проселочную дорогу и не обнаруживаем лагерь из вагончиков и кабинок-биотуалетов, стоящий в грязи. Кругом поля, лес и живые изгороди, но через долину по далекой двухрядной дороге ездят грузовики, и я понимаю, что через какое-то время тут и вправду может возникнуть целый новый город.

Из одного из вагончиков выходит Эдвард, его лицо потемнело от тревоги. Эмма, говорит он. Что случилось? Зачем ты здесь?

Я делаю глубокий вдох. Мне нужно объясниться. Это очень сложно. Мне нужно было тебя увидеть, чтобы сказать.

Вагончики забиты геодезистами и проектировщиками, поэтому мы отходим к лесу. Я рассказываю ему то же, что рассказала Аманде, – что меня опоил и принудил к сексу один из друзей Саймона, что он снял все на видео и прислал его мне, чтобы меня запугать, что полиция предположила, что это был Деон Нельсон, что мне вынесли предупреждение за трату времени полиции, но на самом деле я не виновата. Он внимательно слушает, его лицо ничего не выражает.

А потом он говорит мне, очень спокойно, что между нами все кончено.

Неважно, правду я говорю сейчас или нет, – я солгала ему раньше.

Он напоминает о нашем уговоре – что все будет продолжаться, пока будет идеальным.

Он говорит, что такие отношения подобны зданию, что нужен прочный фундамент, иначе все рухнет. Он думал, что наши отношения построены на честности, а они были построены на обмане.

Он говорит: все это – он указывает на поля – делается лишь потому, что я сказала ему, что Нельсон напал на меня в моем собственном доме. Он говорит, что этот город теперь тоже строится на обмане. Что он задумал сообщество, в котором люди заботились бы друг о друге, уважали бы друг друга и помогали бы друг другу. Но такое сообщество должно держаться на доверии, и теперь оно запятнано в его глазах.

Он говорит «прощай» голосом, лишенным эмоций.

Но я знаю, что он любит меня. Знаю, что ему нужны наши игры, что они удовлетворяют какую-то его глубинную потребность.

Я была неправа, в отчаянии говорю я. Но подумай о том, что сделал ты. Насколько же это хуже?

Он хмурится. Что ты хочешь сказать?

Ты убил свою жену, говорю я. И сына. Убил, потому что не хотел портить свое здание.

Он пристально смотрит на меня. Он отрицает вину.

Я говорила с Томом Эллисом, признаюсь я.

Он отмахивается. Этот человек – озлобившийся, завистливый неудачник.

Разве ты не видишь, говорю я, мне все равно. Мне все равно, что ты сделал или какой ты плохой. Эдвард, мы должны быть вместе. Мы оба это знаем. Теперь я знаю твою страшную тайну, а ты знаешь мою. Разве ты не этого хотел? Чтобы мы были совершенно честны друг с другом?

Я чувствую, что он разрывается, что он мысленно взвешивает свое решение, что он не хочет терять того, что у нас есть.

Эмма, ты сошла с ума, наконец говорит он. Ты все придумала. Ничего этого не было. Возвращайся в Лондон.

Сейчас: Джейн

Я снова прихожу к Кэрол Йонсон по нескольким причинам.

– Во-первых, – говорю я ей, – кажется, вы и Саймон – единственные, с кем Эмма делилась своими опасениями насчет Эдварда Монкфорда. Однако у меня есть доказательство того, что она по крайней мере однажды вам, своему терапевту, соврала. Во-вторых, из всех, с кем она общалась, у вас одной есть психологическое образование. Я надеюсь, вы сможете пролить немного света на ее личность.

Еще об одной причине я пока что ей не говорю.

Она хмурится.

– Как соврала?

Я рассказываю, что узнала, – о встрече с Солом и о том, как Эмма, напившись, сделала ему минет.

– Если вы признаете, что она соврала насчет изнасилования Деоном Нельсоном, – говорю я, – то согласитесь, что она и насчет Эдварда могла соврать?

Она думает. – Иногда пациенты лгут своим терапевтам. Потому ли, что находятся на стадии отрицания, потому ли, что им попросту стыдно, – такое случается. Но если то, что вы мне рассказали, верно, то она не просто соврала – она создала целый вымышленный мир, альтернативную реальность.

– То есть?..

– Ну, это не совсем моя область. В медицине такой тип патологической лжи называется истерическими фантазиями. Они сопряжены с низкой самооценкой, стремлением привлекать к себе внимание и глубинным желанием предстать в более выгодном свете.

– Подвергнуться изнасилованию – это не совсем выгодный свет.

– Да, но это выделяет человека. Мужчины с истерическими фантазиями выдают себя за членов королевской семьи или бывших работников спецслужб. Женщины чаще притворяются, что перенесли какую-нибудь ужасную болезнь или выжили в катастрофе. Пару лет назад был знаменитый случай – одна женщина утверждала, что выжила Одиннадцатого сентября, да так убедительно, что в итоге возглавила группу помощи другим выжившим. Оказалось, что Одиннадцатого сентября ее даже не было в Нью-Йорке. – Она на секунду задумывается. – Как ни странно, я припоминаю, что Эмма как-то раз сказала что-то вроде: а как бы вы отреагировали, если бы я сказала, что все это выдумала? Словно она подумывала сознаться.

– Она могла покончить с собой, когда ее ложь вышла ей боком?

– Наверное, это возможно. Если ей не удалось придумать новый нарратив и при его помощи представить себя жертвой – хотя бы в своих собственных глазах, то она вполне могла испытать так называемую нарциссическую обиду. Говоря простым языком, Эмма могла чувствовать такой стыд, что предпочла умереть, но не принимать его.

– В таком случае, – говорю я, – Эдвард невиновен.

– Не исключено, – осторожно говорит она.

– Почему только «не исключено»?

– Я не могу посмертно диагностировать у Эммы истерические фантазии, чтобы подогнать факты под удобное объяснение. Не менее вероятно то, что она просто сказала одну вполне логичную неправду, потом еще одну, чтобы скрыть первую, и так далее. Это относится и к Эдварду Монкфорду. Да, на основании сказанного вами можно предположить, что настоящее нарциссическое расстройство было у Эммы, а не у него. Но не приходится сомневаться, что Монкфорд – человек, стремящийся к полному контролю. А что происходит, когда такой человек встречается с человеком, из-под контроля вышедшим? Это может быть очень опасное сочетание.

– Но у кого-то было куда больше причин питать против Эммы злобу, – замечаю я. – Деон Нельсон едва не попал за решетку. Сол Аксой лишился работы. Инспектору Кларку пришлось преждевременно уйти в отставку.

– Возможно, – говорит Кэрол. Но ее голос все равно звучит не вполне убежденно. – Теперь мне кажется, что у Эммы была и другая причина мне лгать.

– Какая?

– Она могла использовать меня для испытаний. Так сказать, репетировать свою историю, прежде чем рассказать ее кому-то другому.

– Кому? – Но тут я понимаю, кто это мог быть. – Вторым человеком, которому она рассказала эту историю про Эдварда, был Саймон.

– Зачем бы она стала это делать, если по-настоящему хотела быть с Эдвардом?

– Потому что Эдвард ее отверг. – На меня вдруг накатывает удовлетворение – не только потому, что, как мне кажется, я наконец поняла, чем были вызваны причудливые обвинения Эммы в адрес Эдварда, но и потому, что я чувствую, что настигаю ее, что я у нее на хвосте, как бы она ни виляла, как бы ни кидалась из стороны в сторону. – Это единственный ответ, который все объясняет. У Эммы никого, кроме Саймона, не осталось. Поэтому она сказала ему, что это она бросила Эдварда, хотя на самом деле все было наоборот. Я могу воспользоваться вашим туалетом?

Кэрол удивлена, но показывает, где уборная.

– Есть еще одна причина, по которой я пришла, – говорю я, вернувшись. – Самая главная. Я беременна. От Эдварда.

Она смотрит на меня.

– И есть вероятность – предположительно, очень маленькая, – что у ребенка может быть синдром Дауна, – добавляю я. – Я жду результатов исследования.

Кэрол быстро приходит в себя. – Какие чувства вы в связи с этим испытываете, Джейн?

– Я растеряна, – признаюсь я. – С одной стороны, я рада, что у меня снова будет ребенок. С другой – я в ужасе. А с третьей стороны, я не знаю, когда и что сказать Эдварду.

– Что же, давайте сначала разберемся с этим. Беременность вызывает у вас исключительно радость? Или она оживила вашу скорбь по Изабель?