С выходом на работу я тяну до последнего. Но к пятнице понимаю, что дальше так все-таки продолжаться не может. Я оставляю Лентяю немного корма, наполняю туалетный лоток и иду.

Виктор подбежал к столику.

В офисе, по пути к своему столу, я чувствую, что на меня смотрят. Единственный, кто со мной заговаривает, это Брайан.

О, Эмма, говорит он, тебе уже лучше? Хорошо. Приходи на собрание по итогам месяца в десять.

– Ты где пропадаешь? – По вопросу Тамары понял: она сердилась всерьез.

По его поведению я понимаю, что ему ничего не сказали, но вот женщины – другое дело. Никто не смотрит мне в глаза. Каждый раз, когда я гляжу по сторонам, головы нарочито склоняются к экранам компьютеров.

Потом я вижу направляющуюся ко мне Аманду. Я быстро встаю и иду в туалет. Я знаю, что столкновения не избежать, но будет лучше, если оно состоится в каком-нибудь укромном месте, чем тут, у всех на глазах. Я едва успеваю – дверь еще не закрылась, как она распахивает ее так, что та отскакивает от маленького резинового стопора.

– Послушай, Тамара. У меня получилось так. Не обижайся…

Какого хера? кричит она.

Аманда, говорю я, погоди.

– Зря тратишь время…

Вот только не надо, вопит она. Не говори, что тебе жаль, или еще чего такого. Ты была моей подругой, и ты трахалась с моим мужем. Даже запись оставила на телефоне, как ты ему сосешь. И ни хера же – тебе еще хватает наглости жаловаться на него. Мерзкая, лживая сука.

Она машет руками перед моим лицом, и на секунду мне кажется, что она меня ударит.

– Я утром зайду к тебе.

А Саймон, говорит она. Ты врала ему, врала мне, врала полиции…

Насчет Сола я не врала, говорю я.

– Нет! Я буду занята. – Раздались короткие гудки.

Я знаю, что он не ангел, но когда такие, как ты, на него вешаются…

Это Сол меня изнасиловал, говорю я.

* * *

Это ее останавливает. Она спрашивает: Что?

Это прозвучит очень странно, торопливо говорю я. Но честное слово, сейчас я говорю правду. И я знаю, что я тоже виновата. Сол меня напоил, так напоил, что я еле на ногах стояла. Нельзя было этого допускать – знала ведь, зачем он это делает, но не сознавала, как далеко он может зайти. Может, он мне даже что-то подмешал. Потом сказал, что проводит меня до номера. Я опомниться не успела, как он на меня насел. Я просила его этого не делать, но он не слушал.

Утром Тамары в номере не было. В мрачном расположении духа Виктор поднялся в буфет. В этот час там было малолюдно. Командированные уже уехали на работу, туристы – на экскурсию.

Она смотрит на меня. Говорит: врешь.

Не вру. Раньше врала, признаю. Но я клянусь, что сейчас не вру.

Он не мог этого сделать, говорит она. Он мне изменял, но он не насильник.

Гурам появился ровно в десять. Перекинув на руку пальто, он плечом приоткрыл дверь и, отыскав взглядом Виктора, подсел к нему. От него пахло перегаром и маринованным чесноком, лицо – серовато–землистое. Но все же он был, как всегда, тщательно выбрит.

Однако особой уверенности в ее голосе нет.

Он, поди, и не думал, что это было изнасилование, говорю я. Потом он мне все говорил, как это было чудесно. А я совсем запуталась, думала, вдруг я как-то неправильно запомнила. Но он прислал мне запись. Я даже не поняла, что он нас снимает, в таком была состоянии. Он сказал, что с огромным удовольствием ее пересматривает. Это он мне вроде как напоминал, что может в любой момент рассказать Саймону. Я не знала, что делать. Запаниковала.

Виктор мельком взглянул на него.

Почему ты никому не говорила? подозрительным тоном спрашивает она.

А кому я могла сказать? Ты тогда казалась такой счастливой, я не хотела, чтобы из-за меня развалился твой брак. А Саймон, ты же знаешь, немного перед Солом благоговеет. Я не понимала, поверит ли он мне, не говоря уже о том, как он отреагирует, если узнает, что его лучший друг со мной такое сделал.

– Явился – не запылился…

Но запись ты не удалила. Почему?

Оставила как улику, говорю я. Просто никак не могла набраться храбрости пойти в полицию. Или хотя бы в отдел кадров. Чем дольше тянула, тем труднее становилось. Когда я увидела запись, то и сама поняла, что там ничего не ясно. А показать ее кому-то мне было стыдно. Я думала, что, может, сама виновата. А потом полицейские нашли ее в моем телефоне и предположили при Саймоне, что это – Деон Нельсон, и все так перепуталось.

В ответ на это Гурам рассмеялся.

Господи, недоверчиво говорит Аманда. Господи. Эмма, ты сочиняешь.

– Надеюсь, сосиски и сметану заказывать не будешь? Внизу такси ждет. Давай не тяни. У нас впереди важные дела. – Хитро подмигнув, он достал из пиджака какие–то бумажки и отложил одну из них в карман пальто. – За товаром по–быстрому съездим.

Нет. Клянусь, нет.

Добавляю: Аманда, Сол – сволочь. Я думаю, в глубине души ты сама это знаешь. Ты же в курсе, что у него были и другие женщины – в офисе, в клубах, все, что движется. Если ты меня поддержишь, он получит по заслугам, – может быть, не по полной программе, но по крайней мере работы лишится.

Виктор не спеша помешивал ложечкой кофе.

А как же полиция? спрашивает Аманда, и я понимаю, что она наконец-то начинает мне верить.

Полиция не станет вмешиваться, если не предоставить улик. Речь же не о том, чтобы он в тюрьму сел, а о том, чтобы работы лишился. После того, как он с тобой обошелся, ты разве не думаешь, что это только справедливо будет?

– Слушай, а ты кошмарный тип. Потом допьешь!

И вот она кивает. Я знаю, что он спал как минимум с двумя женщинами из этой фирмы. С Мишель из бухгалтерии и с Леоной из маркетинга. Я сообщу в отдел кадров.

Спасибо, говорю я.

Ты Саймону что-нибудь об этом говорила?

– Еще чего? – резковато ответил Виктор. – Мне эти подвиги надоели.

Я качаю головой.

Ты должна сказать.

– Ты отсталый человек, – с сожалением проговорил Гурам. – Ты знаешь, какой товар? Роскошь, а не товар! Давай быстрее! Мы ужасно много теряем.

При мысли о Саймоне – добром, обожающем, доверчивом Саймоне – происходит нечто странное. Я больше не чувствую к нему того презрения. Раньше меня бесило, что Саймон так лебезит перед Солом, что без умолку распространяется о том, какой Сол клевый мужик, тогда как все это время Сол был эгоистичным, агрессивным засранцем. Но это прошло. Теперь какая-то часть меня вспоминает, как приятно было получить прощение.

– Я ничего не теряю, – ответил Виктор.

– Слушай, дорогой, ты что, недоразвитый? Честное слово, в мире нет такого второго непонятливого акселерата. От тебя психическое расстройство получишь. – Увидев, что Виктор распечатывает пачку печенья, он в нетерпении цокнул языком. – Прошу, будь человеком… Очень прошу! У меня со временем туго.

– А у меня – с пальто туго. Может, с этого и начнем? Гурам улыбнулся.

– А ты становишься деловым человеком. Далеко пойдешь.

Они поднялись в номер. Гурам, подставив ладошку, напился воды прямо из–под крана. О вчерашнем обещании не произнес ни слова, будто и не было такого разговора. Виктор потерял терпение.

– Скажи, зачем мне нужно мчаться куда другие хотят? Я в твоем штате Пятницей не значусь. Сначала поедем за пальто, а потом видно будет… Ты и так впряг меня как следует…

Гурам удивленно поднял бровь.

– Не капризничай. Зачем эти разногласия? Сначала мое дело, с твоим управимся. Могу поклясться. А здесь нельзя упускать. Ты можешь мыслить масштабно? – спросил он напористо. – Что я тебя уговариваю? Отвечай – да? Поедем – да?

У Виктора пропало желание спорить. О предстоящей поездке он думал ночью и думал утром, сидя в буфете. Свыкся, как с решенным делом. Было одно желание – поскорее покончить с ним, опять жить как раньше, по–человечески.

– Чего убеждаешь? Я из понятливых. Съезжу. Но это в последний раз. И деньги отдашь сразу. Такое мое условие. Для меня пока один риск, а толку никакого.

Гурам вытер ладонью вспотевший лоб.

– Какой риск? Выброси это из головы. Ты уже съездил – и ничего, живешь не кашляешь. – И все же слова Виктора задели его. Нахмурившись, он сказал: – Насчет риску и толку… Почему каждый хочет поменьше работать, а получать побольше… И не отвечать. Да ладно! Зачем между нами такой разговор? Сегодня будет последняя ездка и будет расчет. Клянусь на своих детей!

– Их у тебя нет.

– На тех, которые будут. – Глаза Гурама лукаво засветились.

Виктор снял телефонную трубку.

– Я позвоню Тамаре.

– Стоп! Стоп! – остановил Гурам. – Мы быстро вернемся. Наши дела ее не должны касаться. – Помолчав какое–то время, сказал: – Дай что–нибудь, чтоб голова не болела.

– У дежурной есть анальгин…

– Что значит молодой, необученный! Мне бы сто граммов коньяка принять. Я бы сразу в себя пришел! До половины четвертого с друзьями причащался…

– Так бы и сказал. Я в буфете попрошу… Может, заодно таксиста предупредить?

– Предупреди. Пусть подождет.

Виктор вернулся быстро. Со стаканом и бутербродами. Понюхав коньяк и зачем–то подув на него, Гурам, поморщившись, выпил до дна.

– Принял норму, и опять жить хочется.

На улице все белело. Снег припушил искрящимися хлопьями ветки деревьев. Такси, гудя натруженным мотором, катило ходко. Стрелка на спидометре покачивалась у отметки семьдесят. Остались позади Колхозная площадь, Комсомольский проспект. Пожилой шофер поначалу поглядывал на пассажиров с интересом, но потом, вписав машину в движущийся поток, уже больше не отрывал взгляда от дороги. Время близилось к одиннадцати. Ровная лента магистрали тянулась вдоль нового жилого массива. Они свернули влево, на параллельную улицу. Здесь было свободно, автотранспорта почти никакого.

Гурам похлопал шофера по руке. Тот затормозил и сбросил показания счетчика. Не считая деньги, он сунул их в боковой карман и мягко захлопнул дверцу.

– Вон в том магазине к тебе подойдут, – Гурам указал на продмаг. Его инструктаж был прост и краток – взять два спортивных баула и с ними опять на магистраль.

Виктор огляделся. Утренний мороз сковал вчерашние лужи. На просторной площадке – груда консервных ящиков и коробок. По накатанной горке съезжали мальчишки. В доме напротив – кафе и пирожковая, но они были закрыты. Сунув руки в карманы куртки, он вошел в магазин. Народу немного. У прилавка в кондитерском отделе Виктор почувствовал, что кто–то остановился совсем рядом с ним. Он обернулся. Полноватая женщина в шубе под черный каракуль смотрела на него. Они поздоровались. Отошли к окну.

– Такой молоденький и уже при деле.

– Как это понять, при деле?

– Куда пошлют, значит…

– Я сам кого угодно пошлю, – фраза прозвучала двусмысленно. Виктор смутился. – Почему вы так решили?

– Курточка на тебе так себе. Модной не обзавелся, – взгляд женщины посерьезнел. – Ты опоздал и стоишь не там, где сказано.

Виктор вспомнил, что стоять он должен был в молочном отделе.

– Я приехал раньше. Заждался, вот и пошел от прилавка к прилавку…

– Больше так не делай. Должно быть все точно, – сказала она глуховато. – Подожди минут десяток и иди вон в тот подъезд, – улыбнувшись зелеными глазами, указала на высокую четырнадцатиэтажную башню и добавила: – Вон в тот, в левый…

Женщина шла по заснеженной дорожке спокойно, не спеша. Можно было подумать, что возвращалась домой с прогулки.

Задача была ясной. Только, наверное, от этой ясности Виктор почувствовал мелкую нервную дрожь на спине. В подъезде он взял две большие спортивные сумки.

– Ты бы мне шерсти на одеяло прислал, – сказала женщина. – У вас там баранов много…

– Самый крупный – перед вами, – с откровенной усмешкой проговорил Виктор.

Женщина хитроватым взглядом скользнула по его лицу.

– В шерсти я ничего не понимаю. Но постараюсь. Куда прислать–то?

– Теперь адрес не спрашивают. Гураму скажи, он знает куда. С сумками поаккуратней будь. – Она озабоченно кивнула на них. – Не попадись…

– Не за что!

– За эти вещи статья найдется. Сейчас по новому закону очень строго.

– Мне этих статей хоть и тысячу и одну. Ко мне не прилипнут, – ответил Виктор излишне торопливо и вновь ощутил замершее было чувство тревоги.

Должно быть, всерьез говорит бабуся, решил он. Выходит, Гурам на мне тренируется. Руки свои сумками не занял. И успокоил себя: ничего, дело на десять минут, а там я свободен. Перетерплю!

Нести сумки пришлось недалеко. Метров сто. Между корпусами домов, а не на магистрали, в светлой «Волге» сидел Гурам. Он окликнул его. Домой возвращались другим маршрутом. Шофер высадил их у Белорусского вокзала.

– Может, до места подбросить?

– Не надо, – ответил Гурам. – Доберемся…

Виктор шагал по улице, настороженно ловя взгляды прохожих. Чувствовал себя глубоко задетым и все отчетливее понимал неразумность своих поступков. При всей своей фантазии еще неделю назад не мог предположить, что с ним случится такое.

– Давай, дорогой, не сбавляй темп, – поторапливал Гурам. – Или шефство над тобой взять? На двух конечностях стоишь, а не уяснил, что с товаром идешь.

– Перестань. Надоело… – отрывисто выпалил Виктор и сильнее сжал ручку сумок. Обида на Гурама нарастала. Он шагал сейчас как посторонний, метрах в десяти от него. Выходит, его слова о дружбе, о заботе не что иное, как игра. Он за себя боится. Виктор неожиданно понял, почему на обратном пути Гурам остановил машину недалеко от магазина и попросил его передать заведующему секцией пачку денег и бутылку коньяка. Коньяк, конечно, не в подарок, решил он, а на случай, если задержат с вещами. На бутылке мои, не его отпечатки пальцев. Виктор гнал эту мысль, но она овладевала им все упорнее.

«Ну и пусть задержат, пусть даже автомашина сшибет», – в отчаянии думал он. Но никто его не задерживал, автомашины аккуратно объезжали или, затормаживали ход, уступали дорогу. Виктор остановился и поставил сумку у витрины обувного магазина. Ногой придвинул вплотную к стене.

– Надорвался? Тайм–аут взял? – подойдя сбоку, спросил Гурам. – Чего встал? Простынешь!

– Слушай, ты, возьми тоном ниже! – Виктор рывком повернулся. – Если будешь понукать, я милиционера крикну и отдам ему эти сумки.

– Ты что, сдурел? – Гурам нервно поправил шарф. Он говорил почти шепотом. – Для неразумных самое главное – свою бестолковость показать. Забыл о правиле: нужно умно молчать, а не глупо кричать. Впрочем, кричи! Ты мальчик бойкий. Но знай, я кричать не стану. Тихо скажу, что вещи твои. За них в магазине я не платил.

– Я твоими деньгами расплачивался.

– Ну и что дальше? Разве в этом суть? Об этом ты да я знаем, а там доказать надо, что они мои. Против тебя пяток свидетелей. Тебя в магазине запомнили. Так что давай, ори, герой! – хрипло и зло прошипел Гурам. – Впрочем, ты до этого не поспел. Духу не хватит. Но знай, меня так не возьмешь, – слова прозвучали предостережением.

– Сволочь ты! – рвущимся полушепотом прокричал Виктор. – Чего смеешься? Я тоже посмеюсь, когда тебя посадят…

– Посмейся. Невелика радость, – уже буднично сказал Гурам. – А теперь забирай барахло и ковыляй. Мне очень не терпится с тобой по душам поговорить. – Его пухлая щека нервно дернулась. – Ты больно раздухарился. Дотронулся до дела, а теперь вильнуть хочешь?

К своему удивлению я понимаю, что плачу. Я вытираю слезы бумажным полотенцем из коробки.

Виктор вскинул голову.

– И шагу не сделаю. Хватит. Я на тебя поишачил… Лицо Гурама так резко изменилось, что Виктор замолчал.

– Чего в небо орешь? Чужим знать не надо наш разговор. Не психуй, приди в себя…

– Я уже пришел и понял, что ты негодяй. – Виктор повернулся, чтобы уйти.

Я не могу вернуться, говорю я. С Саймоном все кончено. Когда что-то идет настолько не так, этого уже не исправишь.

– Скажи, пожалуйста, ты даже умеешь хамить. Очень современный человек. Только запомни, я таких слов не прощаю. Ты… Ты еще будешь извиняться! – Гурам ногой пододвинул сумки и, взяв их, зашагал по улице.

Виктор остановил его.

Сейчас: Джейн

– Как же ты живешь на свете? От тебя зло и своим и чужим!

Гурам, уверенный в своей правоте, сказал:

– Чуть-чуть геля, будет прохладно, – дружелюбно говорит сонографист. Я слышу кетчупное чавканье смазки, потом зонд развозит гель по моему животу. Это ощущение напоминает мне мое первое обследование с Изабель, липкость кожи, оставшуюся на весь день, как некая тайна под одеждой; маленькую скрученную распечатку в сумочке с изображением призрачных, напоминающих листок папоротника очертаний эмбриона.

– Сначала разберись с собой, а потом меня касайся. Давай двигай, парень!

– Хотел ведь по душам поговорить. Чего бежишь как вор?

На меня вдруг нахлынули чувства, и я делаю глубокий вдох.

– Пошел ты знаешь куда? – взорвался Гурам и, словно поняв что–то, проговорил: – Выходит, вор, я? А ты разве лучше? Ты от меня деньги принял, значит, со мной сравнялся, – сказал словно давно решенное.

– Я никогда не сравняюсь с тобой! – сдавленно выкрикнул Виктор. – Вещи возить ты меня просил…

– Расслабьтесь, – бормочет врач, неправильно его истолковав. Она крепко прижимает зонд к моему животу, водит им из стороны в сторону. – Вот.

– Просил, не заставлял же… Ты таскал, я перепродавал. Куда теперь пятишься? Так что сравнялся! – Гурам недобро усмехнулся. – И даже обошел. Да, я фирму толкаю втридорога, но тем, кто на зарплату не живет. И осуждать меня за это нечего. Ты ничего тяжелее ложки в руках не держал, а чужие деньги берешь запросто. Даже у матери. И тратишь как свои. Тебя и сытость проверила на прочность. Ты лихо скачешь по жизни. Скажу честно, я так не начинал. Так кто же из нас хуже?

Виктор не ответил. Слова Гурама прозвучали обличительно и словно окатили его холодной водой. Он понял, что его грехи крупнее, чем предполагал.

Я смотрю на экран. Из мрака возникает контур, и я ахаю. Она улыбается моей реакции.

– Я думал, ты ребенок тихий. О благородстве бренчал. А получилось глупо. Совесть на деньги сменял. А так любил о ней поговорить! Чего вздрагиваешь? Интересно мне очень, как дальше жить станешь. В милицию исповедоваться пойдешь? Только от этого лучше не станешь. И чище тоже. Ты теперь человек в жизни – ноль. За пару сотен разменялся. Знай, если про меня лишнее слово скажешь – тебя не пожалею. Мы посылками повязаны. – И пригрозил: – В полный рост по делу пойдешь.

– Сколько у вас детей? – непринужденно спрашивает она.

– Что из этого вытекает?

– Соучастие в спекуляции вытекает. Со–у–час–ти–е, – с откровенной усмешкой медленно повторил Гурам. – Запомни это слово.

Наверное, мне требуется больше времени, чем другим, чтобы должным образом сформулировать ответ на этот вопрос, потому что она заглядывает в мою карту.

– Запомню, – ответил Виктор. – А ты, оказывается, порядочная дрянь…

– Прошу прощения, – тихо говорит она. – Я вижу, было мертворождение.

– Чего ж об этом раньше молчал? Когда деньги брал? Щеки Виктора горели. Он подошел к Гураму и сунул в его карман деньги. Гурам усмехнулся.

– То, что вернул, еще ничего не значит. Знай – расчет будет потом.

Я киваю. Сказать тут больше нечего.

– Грозишь?

– Зачем грозить? Ты вкус дармовых денег попробовал, он дальше потянет. Давай вали отсюда, – захлебываясь от злобы, почти выкрикнул Гурам. Повернувшись, зашагал прочь.

– Вы хотите знать пол ребенка? – спрашивает она.

Он был доволен. Последнее слово за ним осталось. Не дал посмеяться над собой. Самому над собой смеяться можно, другому – нельзя. Разница большая. Свой смех забудется скоро. Чужой – точит годами. Гурам понял, что с Виктором расстался навсегда. Может, и увидит при случае, но для него он уже существовать больше не будет, точно так же, как людям, шедшим мимо, были безразличны его невеселые раздумья. И родилась обида на то, что ему не было так хорошо и спокойно, как этим людям, а им не было так плохо, как ему сейчас. Но ничего, не у него одного так по–дурацки сложилась жизнь. И это утешило. Зачем ворошить прошлое, если оно делает жизнь дерганой. Сдуть бы накопившуюся тоску и сомнения, как пух с одуванчика. И зажить! Не ссорясь с самим собой из–за нахлынувших сомнений…

– Да, если можно.

Было около часа дня, когда Виктор вышел из метро «Щербаковская». Проспект Мира жил обычной, давно заведенной жизнью. Предупредительно тренькали звонками трамваи. Во всю ширь просторных мостовых с глухим шорохом, разбрызгивая тяжелую снежную жижу, мчались автомашины. За домами–новостройками были слышны ребячьи голоса.

Ртутный столбик на фасаде большого серого здания показывал минус пять. Виктор постоял в раздумье у перил пешеходного ограждения и зашагал по проспекту. Он еще не остыл от ссоры с Гурамом. В душе сжатой пружиной жила обида. И все же сейчас он чувствовал, как вязкая тревога постепенно покидала его.

– У вас мальчик.

Проспект малолюден. Лишь на троллейбусных остановках да у магазинов небольшие молчаливые толпы.

Виктор, купив мороженое, постоял у зеркальной витрины универмага. Потом, свернув в небольшой переулок, шагнул в будку телефона–автомата, притулившуюся за табачным киоском. Покрутив тугой диск, позвонил Тамаре. Трубку долго не снимали. Наконец деловито–строгий голос ответил, что Тамары в номере нет.

У вас мальчик. От уверенности, прозвучавшей в этом утверждении, от ожидания того, что на этот раз все будет в порядке, меня одолевают чувства, радость сталкивается с горем так, что я плачу слезами и того, и другого.

…Виктор поймал себя на мысли, что ехать в гостиницу расхотелось. Он вернулся в универмаг. Теплый упругий воздух приятно дунул в лицо. Он прошелся по этажам. Надолго задержался у высокой стойки–вешалки с женским пальто. Ему понравилось синее, на бежевой из искусственного меха подкладке. «Вот такое и хотела мама», – вспомнил он и посмотрел на ценник.

– Вот, пожалуйста. – Она протягивает мне коробку салфеток, которыми тут вытирают гель. Я сморкаюсь, она возвращается к работе. Через несколько минут она говорит: – Попрошу-ка я консультанта заглянуть.

По дороге в гостиницу Виктор зашел в кафе «Незабудка». Взял на раздаче поджарку с макаронами и компот. За его столиком оказались мужчина и женщина. Мужчина нетерпеливо сдирал вилкой нашлепку с бутылки красного вина. Справившись с этим нехитрым делом, он украдкой наполнил стаканы и насмешливо проговорил:

– Бутылки, как и женщины, чем ярче, тем дороже обходятся. – И подмигнул Виктору: – Налить? Чего в сухомятку–то…

– Зачем? Что-то не так?

– Спасибо. Налейте чуть–чуть.

Гурам приехал в гостиницу около пяти. Он постучал в дверь и, подождав несколько секунд, вошел в номер. Тамара сидела в кресле, кутаясь в шерстяной платок. Она чуть повернула голову в его сторону.

– Он просто расскажет вам о ваших показателях, – успокаивает она меня. Потом уходит. Я не слишком волнуюсь. Дело в том, что формально я – пациент группы риска. Учитывая, что проблемы с Изабель начались примерно на последней неделе беременности, нет причин думать, что что-то может быть не так сейчас.

– Как дела, детка? – вместо приветствия сказал он. – О, да ты, похоже, не в духе!

– Ты один? – в свою очередь, торопливо спросила Тамара.

Кажется, что проходит вечность, прежде чем открывается дверь и я вижу лицо доктора Гиффорда.

– Один. А ты кого ждешь? – подошел к ней и, обняв за плечи, чмокнул в щеку.

– Где Виктор? Я не вижу его второй день. – В голосе звучало беспокойство.

– Здравствуйте, Джейн.

На губах Гурама мелькнула усмешка.

– Что может случиться с молодым, здоровым парнем? Хотя…

– Здравствуйте. – Теперь я приветствую его как старого друга. – Как поживаете?

– Хотя?

– В большом городе тысяча удовольствий. Может, и ему захотелось веселой жизни, – взглянул с любопытством. – Увлекся, закрутило, завертело…

– Замечательно, спасибо. Джейн, я хотел разъяснить вам одну из главных причин проведения этого исследования примерно на двенадцатой неделе. Это делается для того, чтобы на раннем этапе заметить какие-то самые распространенные отклонения от нормы в развитии плода.

Тамара спросила, глуша волнение:

– Что имеешь в виду?

– Может, загулял…

Нет, думаю я. Не может быть…

– Не говори глупостей.

– Неужели ни разу не позвонил? – с деланным удивлением поинтересовался Гурам.

– Это исследование не позволяет выявить их определенно, но оно показывает, где может быть повышенный риск. В вашем случае мы, разумеется, искали проблемы с плацентой или пуповиной, но я рад сообщить, что и с тем, и с другим у вас все хорошо.

Тамара отвернулась и, нахмурившись, стала смотреть в окно. Она чувствовала, что Гурам говорит так вовсе не для того, чтобы ее подзадорить. Его тон, слова предназначались для чего–то другого. Но для чего?

– Не понимаю, что ты нашла в этом акселерате? – горячо говорил Гурам. – Я еще тогда, на своем дне рождения, понял, что он собой представляет.

Тамара широко открытыми глазами удивленно смотрела на него.

Я хватаюсь за эти слова. Слава богу. Слава богу…

– Ты запуталась, девочка. Жила зажмурившись, не разглядела, что он думал только о себе. – Помолчав, добавил: – Невероятный эгоист! За что же он с тобой так?

– Хватит, Гурам! – перебила Тамара возбужденно. – Я не верю ни одному твоему слову. Почему так говоришь о Викторе? – Она заходила по номеру и остановилась у зеркала.

– Но еще мы измеряем так называемую шейную прозрачность. Это состояние скопления подкожной жидкости в задней части шейки ребенка. В вашем случае ширина шейной складки указывает на несколько повышенный риск синдрома Дауна. У нас считается, что высокий риск – это один к ста пятидесяти. А у вас сейчас – один к ста. Это значит, что у одной из ста матерей в вашей группе риска родится ребенок с синдромом Дауна. Понимаете?

– Я о тебе думаю. Ты пойми. Ему свои интересы важнее всего. Важнее любви, дружбы. – В словах Гурама была такая уверенность, что Тамара сникла. – Много он принес радости? Это, конечно, не мое дело… Еще неизвестно, что выкинет завтра.

Самолюбие Тамары было уязвлено. И все же она сказала:

– Виктор хороший парень…

– Да, – говорю я. Я и понимаю – то есть мой ум осознает смысл его слов. С математикой у меня хорошо. А вот с чувствами разобраться не очень получается. Столько переживаний, и они так наваливаются на меня, что чуть ли не отменяют друг друга; голова у меня ясная, но я оцепеневаю.

– Брось! Это ты его придумала хорошим…

Тамаре эти слова показались нарочитыми. Она проговорила сдержанно:

Все мои планы, все мои тщательно составленные планы разваливаются…

– Злой ты! – Она чувствовала, что Гурам хочет безжалостно разорвать нити, которые связывали ее с Виктором.

– Я? – недовольно поморщился.

– Ты! Ты ко всем злой!

– Единственный способ узнать наверняка – провести исследование, для которого нужно будет ввести вам в матку иглу и взять пробу жидкости, – говорит доктор Гиффорд. – К сожалению, само это исследование связано с незначительным риском выкидыша.

Повернувшись на каблуках, Гурам вышел, хлопнув дверью.

Прошло полчаса. Тамара сидела расстроенная. Она пыталась разобраться в происшедшем, но чувствовала только досаду и обиду. Слова Гурама выбили ее из колеи. И как–то незаметно отдаляли от нее Виктора. Будто и не было сегодняшнего яркого солнца, бодрящей прогулки по утреннему чистому парку. От жалости к самой себе казалось, что ее радужный мир разрушен, что не было недавних счастливых дней, радостной поездки, самого слова «любовь». Она чувствовала, что прежняя теплота к Виктору исчезла. «Почему он так поступил?» – думала она.

– Насколько незначительным?

В дверь постучали. Это был Виктор. Он вошел нерешительно и остановился в прихожей.

– Здравствуй!

– Где-то один к ста. – Он виновато улыбается, словно хочет сказать, что понимает – у меня достанет ума осознать иронию ситуации. Вероятность выкидыша в результате исследования равна вероятности синдрома Дауна без него.

– Здравствуй, – ответила Тамара сдержанно. – Ты где пропадаешь?

– Понимаешь, Тамара…

– Есть новое, неинвазивное исследование, которое может дать достаточно точный результат, – добавляет он. – Тестирование частичек ДНК ребенка в крови матери. К сожалению, в нашей клинике оно в настоящее время не проводится.

– Скажи, где ты был сегодня? И вчера до самой ночи? Виктор опустил глаза.

– Ты можешь объяснить?

Я вдумываюсь в его слова.

Виктор молчал. Не мог он сказать ей прямо, что был занят Гурамовскими посылками. Лихорадочно обдумывал ответ.

– Молчишь? Значит, я права…

– То есть я могу сделать это частным образом?

Он шагнул к ней ближе и взял за руку.

– Мне обидно не за себя, а за тебя, – сказала Тамара натянуто.

Он кивает. – Оно стоит примерно четыреста фунтов.

Виктор тихим голосом произнес:

– Пойми меня…

– Я стараюсь тебя понять, – заставила себя рассмеяться. – Только что я должна понять?

– Я согласна, – быстро говорю я. Уж как-нибудь найду на него денег.

– Я ни в чем не виноват перед тобой! Может быть, только в том, что не могу сказать сейчас, где был. – Виктор понимал, что его слова еще больше все запутывали, сбивали с толку Тамару.

– Если не виноват – почему оправдываешься? – спросила с укором. – Не ломай комедию.

– Тогда я выпишу направление. И мы можем дать кое-какие буклеты. Сегодня многие дети с синдромом Дауна ведут долгую и относительно полноценную жизнь. Но гарантировать ничего нельзя, и родители должны принимать решение самостоятельно.

– Я все объясню тебе дома. Такого ответа она не ждала.

– Почему не сейчас? Ты обманываешь меня. Виктор смотрел виноватыми глазами.

Я понимаю, что он подразумевает под решением: делать аборт или нет.

– Ты не веришь мне?

– Я начинаю догадываться… Хорошие отношения между людьми не могут быть без порядочности… Когда один обманывает другого… – Тамара готова была расплакаться.



– Ты не права. – Виктор попытался обнять ее, но она рванулась в сторону.

– Не трогай меня! Уходи! И больше здесь не появляйся! Я ошиблась в тебе! – Тамаре казалось, что говорит шепотом, но голос ее звенел.

– Да ты права! Я должен уйти… если ты перестала мне верить…

Я ухожу из больницы в том же оцепенении. У меня будет ребенок. Мальчик. Еще один шанс стать матерью.

Он с отчаянием взглянул на Тамару и тихо закрыл за собой дверь.

Или нет.

Смогу ли я растить ребенка-инвалида? У меня нет иллюзий насчет того, что такое дети с синдромом Дауна. Да, сегодня у них больше перспектив, чем раньше, но все равно этим детям требуется больше ухода, больше помощи, больше внимания, больше любви и поддержки, чем другим. Мне встречались матери с такими детьми – бесконечно терпеливые, явственно измотанные, и я думала: какие же они удивительные. Сумею ли я стать одной из них?

ГЛАВА 9

– Дежурный Бутрименко пунктуален, как дотошный бухгалтер, – со вздохом сказал Арсентьев, положив трубку.

Лишь вернувшись в дом на Фолгейт-стрит, я понимаю: откладывать разговор с Эдвардом больше нельзя. Одно дело – ждать удобного случая сказать ему, что он станет отцом, и совсем другое – скрывать нечто в таком роде. Во всех буклетах подчеркивается необходимость обсуждения этой ситуации с партнером.

Савин с откровенным любопытством посмотрел на него.

– Понимаешь, он звонит и информирует о происшествиях, как правило, тогда, когда я заканчиваю работу и собираюсь домой. – Арсентьев с досадой поднялся из–за стола, подошел к вешалке и снял пальто.

Впрочем, первым делом я – с неизбежностью – ищу в Интернете информацию о синдроме Дауна. Уже через несколько минут мне становится плохо.

Встал и Савин.

– А ты сделай правильный вывод. В день его дежурства уходи пораньше или походатайствуй о продвижении Бутрименко по службе.



– Придется, – буркнул Арсентьев. Он достал из шкафа аккуратный следственный чемодан, набитый мудреными принадлежностями, предназначенными для выявления и закрепления следов при осмотре мест происшествий. Когда уже был в пальто, повернулся к Савину и сказал: – Ты сегодня не очень замотался? Поедем со мной? В гостинице кража.

…Трисомия 21, как правильно называется синдром Дауна, предполагает проблемы с щитовидной железой, расстройства сна, осложнения работы ЖКТ, нарушения зрения, пороки сердца, нестабильность позвоночника и тазобедренного сустава, слабый мышечный тонус и затруднения в учебе…

– Вообще–то уже десятый час… Но можно, – без особого энтузиазма ответил Савин. – Только вряд ли чем помогу. Такие кражи для меня всегда темный лес. Начало есть, конца не видно. В гостиницах проходной двор. – Он тщательно затушил сигарету в пепельнице и легко поднялся со стула.

– Теперь понятно, почему не пошел в сыщики. – Арсентьев похлопал его по спине.



– А я равнодушен к славе и не завистлив.

…Какие меры безопасности можно принять, чтобы ребенок не потерялся? Установите на всех дверях в доме хорошие замки, на входных дверях повесьте знаки «СТОП», и задумайтесь над обнесением всего вашего двора забором…

– Не раскрыть кражу там, где посторонних негусто, где на этажах дежурные, – это талант надо иметь, – подтрунивал Арсентьев. – Но не расстраивайся, зато ты лучше других допрашиваешь.

До гостиницы доехали быстро. Шофер, приминая рыхлый снег, приткнул «газик» против входа и выключил мигалку.



Арсентьев распахнул тяжелую стеклянную дверь. В вестибюле у окошка регистрации толпились люди, на этажах пахло кофе и лаком. В уютном холле деловито хозяйничала дежурная – миловидная женщина лет сорока пяти в коричневом костюме. Она указала им нужный номер.

Потерпевший, мужчина лет пятидесяти, широколицый блондин, в голубой рубашке и синих брюках сидел в кресле, закинув руки за голову. Форменный китель летчика гражданской авиации аккуратно лежал на постели.

…Приучение к горшку ребенка со слабым мышечным тонусом – несомненно, задача повышенной сложности! В течение трех лет у нас происходили «несчастные случаи», но дело понемногу налаживается…

Савин поставил следственный чемодан на деревянную подставку, стоявшую у двери.



Потерпевший представился:

– Куприянов Виталий Николаевич. – Несмотря на свои годы, он выглядел молодо.

…Мы ели йогурт перед зеркалом, чтобы дочка видела, почему проливает его, – и это сработало! Со зрительно-моторной координацией не все благополучно…

– Расскажите, что случилось? – спросил Арсентьев, сразу же приступая к делу.

Куприянов слегка замялся.



– Не столько у меня, сколько у дежурной. – Он встал, надел китель и, застегнув его на все пуговицы, одернул полы.

– Почему у дежурной? – вопрос требовал разъяснения.

Потом, виня себя еще сильнее, я пишу «синдром Дауна+аборт».