78

После полудня они всемером собрались в одном из конференц-залов Управления. Франк, Люси, Маньен, Шелид, Жофруа Валковяк, специалист по крови, Джереми Гарит и Бруно Буа, директор Всемирной организации здравоохранения, приписанной к министерству со сходным названием. Четверых мужчин, не входящих в состав команды, в срочном порядке ввели в курс дела, изложив основные пункты расследования. Паскаль и Жак не явились, они вели розыск и периодически позванивали.

Стоя, как велел Маньен, Шарко излагал последние обнаруженные факты. Он рассказал о болезни, которой вроде бы страдал гуру, – порфирии, – о бомбейской крови, о двух женщинах, найденных живыми в подземном убежище, и выложил перед собой три удостоверения. На них – одно и то же лицо, Рамиреса.

– Мы обнаружили два фальшивых удостоверения у Рамиреса и до сих пор не знали, для чего они ему понадобились. Зато теперь знаем. Мы думаем, что все члены секты «Pray Mev» располагают подложными документами, которые дают им возможность записываться в различные центры и сдавать больше крови, чем позволяет закон. Мсье Валковяк, вы можете объяснить?

Валковяк помедлил с ответом, столкнувшись, как и сидящие рядом с ним, с делом, о котором он еще несколько часов назад не имел никакого представления. Потом тоже встал.

– Я сделал несколько запросов в наших поисковых программах. Этот Жюльен Рамирес был записан под тремя именами – одним настоящим и двумя фиктивными – в центрах EFS в Лилле, Кане и Лионе. Он регулярно сдавал кровь, умело лавируя между тремя учреждениями, чтобы оставаться в рамках существующих правил. Он сдавал тромбоциты в Лилле, плазму в Кане и цельную кровь в Лионе. Плазму можно сдавать каждые пятнадцать дней, цельную кровь раз в восемь недель и тромбоциты каждый месяц. Всякий раз он соблюдал сроки.

– И у вас не было никакой возможности его вычислить? – спросил Буа.

– Удостоверение личности – единственный документ, который мы проверяем, и еще проводим небольшое тестирование, опрашивая людей прямо в кабинете врача, чтобы удостовериться, что донор не страдает анемией. Как вы сами понимаете, детекторов лжи у нас нет. Наши профессионалы обучены определять добровольность донорства, но обнаружить тех, кто сознательно лжет, практически невозможно.

– Венсан Дюпир действовал тем же образом, – вмешался Шарко. – Он также использовал имена Самуэля Бюрло и Франсуа Жайяра в других отделениях EFS и в других районах. И он тоже регулярно сдавал большие объемы, превышающие положенные нормы. Лейтенанты Паскаль Робийяр и Жак Леваллуа сейчас разыскивают третьего донора, чья кровь была перелита аквалангисту из «Океанополиса», рабочему с отрезанной рукой и женщине, раненной черепицей. Именно те контейнеры отследил Вилли Кулом.

– Кто такой Вилли Кулом? – спросил Буа.

Шарко навел порядок в своих записях:

– Да, извините, мы вам все рассказываем немного беспорядочно… Вилли Кулом – сценарист, который расследовал деятельность секты «Pray Mev» и был убит тридцать первого августа этого года. Вот что на сегодняшний день наше собственное расследование позволило установить: тридцатого или тридцать первого июля он появляется в психиатрической больнице, где содержится Мев Дюрюэль, пациентка, страдающая шизофренией и связанная с нашим делом, – она пишет картины, две из которых находятся в нашем кабинете; я их вам потом покажу. Кулом ищет тайну крови, потому что знает, что вокруг этой тайны образовалась секта «Pray Mev». Затем, четвертого августа, его бывшая подружка едет к нему. Кулом на грани срыва, он прячется, боится, – возможно, Рамирес и Дюпир ищут его или же узнали, что он не тот, за кого себя выдает. Кулом отслеживает зараженные контейнеры с кровью и по ним добирается до секты.

– Как? – спросил Маньен.

– Я бы сказал, довольно просто. Он выясняет имя одного из членов «Pray Mev», с которым общался много месяцев, потом, возможно, отправляется в какое-то из отделений Федерации доноров и умудряется узнать, куда были отправлены контейнеры с кровью этого человека, или придумывает еще что-то в том же роде. Таким образом, он вычисляет путь некоторых контейнеров, начав с «Океанополиса». Он обнаруживает их тайну: кровь содержит «какую-то штуку», которая несколько месяцев спустя поражает мозг зараженного и вынуждает совершать опасные поступки. Без сомнения, в этот момент он осознает, чем именно занимается секта: она специально распространяет болезнь, носителем которой сама же и является.

Собравшиеся онемели.

– Вы хотите сказать, что ее члены сами больны и прекрасно об этом знают? – спросил Джереми Гарит.

– Да. Мы столкнулись с сектой, преследующей разрушительную цель, с апокалиптической сектой. Как и в большинстве ей подобных, ее адепты готовы пожертвовать собой, лишь бы следовать за безумным гуру. Вспомните орден Храма Солнца[74] или секту «Храм Народов»[75]. Они хорошо организованы и в своих убеждениях готовы идти до конца. «Черные лебеди» – добровольные доноры крови и фетишисты – дают им возможность подзаряжать батареи: члены секты, с одной стороны, распространяют свою зараженную кровь, а с другой – подпитываются здоровой кровью других. Это позволяет им сдавать в центры EFS куда больше крови, чем позволено, причем в разные, по своему выбору. И никакой возможности их засечь.

– Что касается этой загадочной болезни, на данный момент известно, что она поражает центр страха, – добавила Люси. – Возможно, со временем она распространяется и на другие области мозга. Рамирес и Дюпир были, по всей видимости, инфицированы несколько лет назад. Болезнь не помешала им действовать и развивать свое смертоносное предприятие.

Она бросила взгляд на Гарита:

– Может, члены секты приспособились к жизни без страха. Может, осознав это, они решили, что стали еще сильнее. Высшая раса, какой провозглашают себя вампиры. Не зная страха, они сумели, несмотря ни на что, контролировать свое существование и, пользуясь именно отсутствием этого чувства, доходить до пределов кошмара.

– Если дело обстоит так, то кто-то изначально был носителем этой болезни, – заключил Шарко, – чтобы передать ее Рамиресу и Дюпиру. Мы думаем, что речь идет о гуру… Типе, который, возможно, был в Мексике в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов. Заражен ли он сам или хранит эту… прионовую болезнь в пробирках?

Маньен теперь обращался к директору Федерации доноров крови EFS:

– Мы полагаем, что первые члены секты начали сдавать кровь три года назад. И что секта разрослась со временем и на сегодняшний день насчитывает около пятнадцати человек. Каков будет ущерб, на ваш взгляд?

Валковяк покачал головой, поджав губы:

– Простите, но я не понимаю. Вы говорите о новой прионовой болезни, которая, возможно… вышла из джунглей, если я правильно уловил, и могла быть передана через кровь здесь, во Франции. Прионы крепятся к белым кровяным тельцам, которые при современной технологии задерживаются высокоэффективными фильтрами благодаря методу делейкоцитации. Кстати, именно из-за случаев заражения человека разновидностью болезни Крейтцфельдта – Якоба этот метод стал применяться с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. На сегодняшний день фракции крови, получаемые в лабораториях, содержат едва ли одно белое тельце на миллион красных. И как же эти прионы смогли обойти фильтры?

Матье Шелид наклонился над столом, выставив локти вперед:

– Кровь Венсана Дюпира подверглась тщательному анализу, как и пораженная зона его мозга. Были задействованы многочисленные эксперты. Но, судя по последним цитологическим исследованиям, которые я получил всего час назад, складывается впечатление, что существенное число этих белых телец имеют диаметр намного меньше среднего. Мы задаемся вопросом, не влияет ли патогенный прион на размер белых телец, которые его переносят, что и позволяет им пройти через ваши фильтры.

Валковяк дрогнул:

– О господи…

Люси скорчилась на стуле, зажав в губах кончик ручки. Она смотрела на Шарко, который не отрывался от схемы в своем блокноте. Она видела, какое зло приносит этот недуг, помнила застывшее лицо Кароль Муртье, до конца жизни прикованной к инвалидному креслу.

– Если предположить, что болезнь проникает сквозь ваши фильтры белых телец, каковы будут последствия? – спросил директор ВОЗ. – Один контейнер может заразить только одного человека?

– Нет, система куда более разветвленная, вот в чем проблема, – ответил Валковяк. – Один контейнер цельной крови даст три различные фракции: тромбоциты, красные кровяные тельца и плазму. А значит, три возможных источника заражения, потому что белые тельца, если они не были отфильтрованы, находятся повсюду. К тому же плазма одного донора поступает в общий пул, то есть ее смешивают с плазмой еще девяноста девяти других доноров, прежде чем разделить весь пул на элементы, которые послужат основой медикаментов, используемых при множестве болезней: иммунодефиците, аутоиммунных заболеваниях, профилактике таких инфекций, как столбняк, при обширных ожогах, тяжелых ранениях, гемофилии…

– То есть вы хотите сейчас сказать, что одна-единственная порция донорской крови может заразить сотни человек и через переливание, и через медикаменты, изготовленные на ее основе?

– Именно это я и говорю, да. И другая плохая новость: если Франция находится на самообеспечении в том, что касается красных кровяных телец, то плазма и медикаменты, являющиеся ее производными, поступают на международный рынок. Мы экспортируем их во многие страны.

Итак, болезнь могла выйти за пределы Франции. Препараты на основе крови могли заразить других ни в чем не повинных людей где угодно в мире. А те, ни в чем не повинные, могли в свою очередь распространить болезнь, о которой ничего не известно.

На них навалилась мертвая тишина, вскоре прерванная мобильниками, которые либо звонили, либо вибрировали. По предложению Маньена, который бросил: «Сделаем паузу», каждый начал отвечать на звонки, расхаживая туда-сюда. Атмосфера серьезного санитарного кризиса. Франк и Люси уже сталкивались с таким два года назад: микробы, болезни, новые виды оружия современных убийц. Неуловимые. Разрушительные. Смертоносные. Если дело получит огласку, если пресса узнает, что какая-то зараза циркулирует в сети крови, все может обернуться катастрофой.

Люси подошла к Франку, который сидел, не двинувшись с места и по-прежнему уткнувшись носом в блокнот.

– Что происходит?

– Вот схема, которую я набросал, пока слушал объяснения Маркуса Мальмезона. Компания «Cerberius», принадлежащая группе WHC, проводила исследования по обеспечению безопасности сети поставок крови. Посмотри… Там шла речь о фильтрах.

– Ну и?

– Не знаю. Вроде никакой связи, но это совпадение сразу бросилось мне в глаза. Не будем забывать, что как раз с центра компании «Plasma Inc.» в Эль-Пасо, по всей видимости, и началась волна заражений в Мексике. С одной стороны, «Plasma Inc.», которая инфицирует, а с другой – «Cerberius», которая разрабатывает новейшие меры безопасности, и обе компании принадлежат одной и той же туманной группе…

Продолжая задаваться вопросами, Франк направился к Жаку, чтобы выяснить, как тот продвинулся в розыске бывших сотрудников «Plasma Inc.».

– Я сделал кучу звонков, – отозвался тот. – Теперь жду, пока мне перезвонят, и продолжаю копать.

Позади них Шелид склонился к картинам Мев Дюрюэль, стоящим под подоконником. Он поднял ту, что с крокодилом:

– Те самые картины… Объясните.

Все собрались в «опен спейс». Шелид повернулся к Маньену, который, в свою очередь, повернулся к Шарко.

– Я вам только что говорил о Мев Дюрюэль, – начал Франк. – Это она пишет такого рода сцены. Джунгли, головы, развешенные по ветвям, а главное – люди, которые тоже, похоже, не испытывают страха перед лицом опасности. Вероятно, их поразил тот же недуг. Есть предположение, что Дюрюэль раннее детство провела в джунглях. В конце пятидесятых годов. Возможно, в Папуа – Новой Гвинее. В районе каннибализма, как полагают, потому что ее приемный отец тогда как раз исследовал те места, а Мев Дюрюэль питалась сырыми органами животных, когда ее подобрали.

Патологоанатом разогнулся, потирая подбородок.

– Прионовая болезнь… Папуа – Новая Гвинея… Пятидесятые годы… Я уверен, что где-то об этом читал. В статье, старом научном журнале или когда рылся в архивах. Может, еще когда учился на факультете. Постараюсь отыскать для вас источник.

Валковяк протянул ему свою визитку:

– Если найдете, позвоните мне, чтобы я тоже был в курсе.

Шелид кивнул и убрал визитку в карман. Паскаль встал из-за стола и подошел к группе:

– Извините, что прерываю. Готово, мы запустили поиск личностей доноров крови для Пино, Рубенса и Муртье. Согласно данным социального страхования, не существует ни Феликса Маньеса, ни Тьери Лопеса, родившихся восьмого января восемьдесят девятого года. Зато Седрик Лассуи, чью кровь перелили Кароль Муртье, вполне реален и проживает в одном из злачных кварталов Обервилье. Довольно богатое полицейское досье, классические правонарушения средней тяжести: ограбления, нападения, наркотики…

Глаза Маньена заблестели.

– А значит, у нас появилась возможность взять одного из членов секты, который сбагривает свою больную кровь. Я звоню судебному следователю. Завтра с утра пораньше обложим Лассуи. Я снова вызову бригаду быстрого реагирования, никаких рисков. Если у этого гада тоже мозги не в порядке, он не побоится поджечь себя или выпрыгнуть в окно, едва почует опасность. Мы должны любой ценой взять его живым и вытрясти из него все, что он знает.

79

Вечер только начинался, за столом сидели четверо. Двое взрослых, двое детей. Дружная семья среднего класса, знававшая и светлые и темные дни – правда, по большей части темные. Шарко смотрел на сыновей, удобно устроившихся на складных стульчиках и уткнувшихся носом в пюре. Он всегда старался, чтобы они ни в чем не испытывали недостатка, даже если приходилось потуже затягивать пояс. Он уже видел, как они идут в начальную школу – для больших детей, а потом в коллеж, где их ждут и первые любовные волнения, и первые неудачи тоже. Позже один из них выберет для себя медицину, а другой архитектуру или авиацию. Но профессия не имеет значения: каждый на свой лад, они помогут миру двигаться вперед, осуществят прекрасные планы, создадут себе жизнь, которой он, их отец, будет гордиться, а потом появятся внуки, и чем больше их будет, тем лучше, чтобы в доме было веселее. А у них с Люси поседеют волосы, заноют усталые кости, но они будут счастливы. Ничего больше Шарко и не просил. Только простое, доступное счастье, на которое каждый на земле должен иметь право.

Он покачал головой, услышав, как завибрировал телефон Люси. Возвращение в реальный мир, где мерзавцы, помешанные на дебильных идеях, инфицируют кровь и заражают невинных людей.

Люси ответила на звонок, пока Янус слизывал пюре с протянутых ему пальцев Жюля. Шарко понял, что на том конце была Джая и что Николя, приезжавший сюда накануне, только что позвонил в дверь их няни. Она его не впустила, но потом запаниковала: как он заполучил ее адрес? Проследил за ней? Был уже девятый час вечера! Люси успокоила ее как могла: Николя полицейский и ничего плохого ей не сделает. Но ее собственные пальцы дрожали, когда она нажала на кнопку отбоя.

Шарко вскочил, так сильно отшвырнув стул, что близнецы подскочили. Он даже не прикоснулся к своей тарелке.

– Я убью его. Клянусь, я убью его.

Он схватил ключи от машины и бросился к выходу. Люси метнулась ему наперерез, заметила, как вздулись вены у него на лбу, и ужаснулась, увидев ту же внезапную черноту в глазах, что и в подвале у Рамиреса.

– Нет, Франк!

– Думаешь, я позволю ему продолжать? Отойди!

– Я и с места не сдвинусь. Останься дома, прошу тебя. У него ничего нет, никаких доказательств, он просто хочет довести нас до крайности.

– Уже довел!

Шарко расчистил себе путь. Он отодвинул ее резким движением и исчез в ночи. Люси выскочила, попыталась открыть дверцу машины, но Шарко уже сдал назад. Гравий брызнул из-под шин. Десять секунд спустя мотор уже ревел в конце улицы. Люси бросилась к запертому на ключ ящику, куда они убирали оружие. Ее сердце сжалось.

Там лежал только один пистолет – ее собственный.

80

Франк проскочил на красный и выехал на окружную, перестраиваясь с одной полосы на другую. Он не желал, чтобы за время дороги его злость утихла, ему нужно было одно: добраться туда раскаленным добела и задать королевскую взбучку этому говнюку. Люси звонила ему без передышки, и он отключил телефон.

Предместья Шатийон, Малакофф, Ванв, Булонь. Авеню Пьер-Гренье. Шарко криво пристроился между двумя машинами, засунул ствол за ремень и бегом пересек улицу. У входа в дом он нажал на все кнопки домофона, кроме той, против которой было написано «Белланже». Кто-нибудь да откроет.

Вихрем взлетел на пятый этаж, одной рукой цепляясь за перила. Волна дурных воспоминаний. Последний раз он был здесь, когда погибла Камилла. Уже тогда Николя покатился вниз.

Номер 43. Два резких удара по дереву. Ожидание. Ни звука. Коп повернул ручку, готовый взломать дверь, но она оказалась не заперта.

Он позволил себе зайти, прикрыл за собой дверь – на случай, если придется устроить хозяину торжественную встречу. Свет. Квартира постарела, пропитавшись запахом курева и виски. На одной из стен в гостиной он заметил большое пятно и осколки стакана на полу. Горы окурков во всех пепельницах. Повсюду валяются бумаги. Шарко понимал отчаяние Николя: в этих стенах не таилось ничего хорошего. И зачем все эти фотографии Камиллы – на комоде, на низком столике? Как он мог так жить, когда отовсюду на него смотрела покойница?

В спальню. Еще хуже. Те же фотографии, то же лицо в рамках, размноженное до бесконечности. И посредине храма портретов – кровать. Калейдоскоп безумия.

Франк вернулся в гостиную и начал рыться в бумагах. Попалась копия протокола судебного заседания. Пролистал. Абзацы, касающиеся психиатрических экспертиз Рамиреса, были отчеркнуты маркером. Рядом блокнот с записями. Шарко глянул.

Господи боже мой…

Там было все. Детали расследования «Pray Mev», но также и другого расследования. Выводы, план подвала с траекториями пуль, улики, выписанные в столбик: «Шарко безусловно взял пулю в тире… Пуля в потолке из пистолета копа… Почему вдруг заболел Жак? Шарко, возможно, подделал протокол осмотра из-за путаницы с гильзами…»

Ошеломленный Шарко листал страницы. Николя тщательно записал факты от начала до конца, и он знал почти все. Что в ту ночь Люси открыла дверь своим ключом, что она сцепилась с Рамиресом и случайно убила его. Он понял, что они закамуфлировали место преступления, а потом устроили так, чтобы их подключили к расследованию. Он восстановил истинную картину с точностью до деталей.

Страницы дрожали в руках Шарко. Он стал читать дальше… Николя упомянул Симона Кордюаля, сослуживца Анатоля. Ну конечно… Именно таким путем Белланже и узнал про родственную связь между Люси и Анатолем, просто поехав в комиссариат Атиса и расспросив там людей. Он двинулся по столбовой дороге, которая ни на секунду не пришла в голову Шарко.

Коп чувствовал, как стягивается вокруг него паутина, которую тщательно сплел Белланже. Час за часом, даже лишенный полицейских полномочий, тот продолжал пополнять новыми деталями досье «Шарко & Энебель».

Франк перевернул последнюю страницу. На ней Николя записал список дел. На сегодня, второе октября: «Зайти в тир. Еще раз осмотреть дом Рамиреса… К няне…»

А вот и на завтра, субботу третье октября: «Снова к тете… Няня… Проследить за ними… К Мелани Мейер, чтобы найти телефонный звонок».

Шарко, нахмурившись, задержался на последней строчке. Найти телефонный звонок у Мейер? Что это значит?

Он погасил везде свет, поглубже забился в кресло и стал ждать, положив пистолет на низкий столик. Посмотрел на свои открытые ладони: они дрожали намного меньше. Независимо от его воли, адреналин спадал, ярость мало-помалу улетучивалась. А Белланже все не возвращался. Где его носит?

На глаза опять попался блокнот. «К Мелани Мейер, чтобы найти телефонный звонок». В голове всплыли слова молодой женщины во время допроса: она говорила, что не может вспомнить мелодию звонка, но кажется, она слышала ее в каком-то фильме. И тут Франк припомнил, что, когда они вломились к ней и обнаружили ее исчезновение, в углу лежала целая коллекция видеодисков с фильмами. А вдруг среди них был и «Апокалипсис сегодня»? Конечно, это не реальная улика, но еще один обвинительный довод, который Белланже сможет добавить в свое досье.

Прошел час. Франк больше не мог ждать, мучаясь этой историей с фильмом. Следовало хоть тут обставить Белланже. И потом, Ванв был по дороге домой. Он положил блокнот на место, забрал пистолет и вышел. Он не знал, когда вернется, – завтра в шесть утра вся команда собиралась нагрянуть к члену «Pray Mev», – но он сведет счеты, когда представится случай.

Выехав на окружную, он отправил эсэмэску Люси, чтобы успокоить ее: «Его не было дома, все в порядке. Скоро вернусь».

Ванв. Шлагбаум перед домами. Он кинулся в холл, промчался по лестнице. Внутри все горело: и мышцы, и кости. Голова кружилась, тело начинало отказывать. Скорей бы все кончилось: еще неделю он не продержится.

Как он и ожидал, никому не пришло в голову вызвать слесаря, чтобы починить взломанный замок. После того как тело Мейер было обнаружено в грибном подземелье, ни одному из них не пришло в голову вернуться сюда, хотя бы наклеить на дверь ленту «Национальная полиция». Не хватало людей, и все шло слишком быстро. Это расследование оставило за собой три зияющие процедурные дыры.

На всякий случай он натянул кожаные перчатки. Бесшумно зашел, закрыл за собой дверь, предпочел воспользоваться фонариком – лишь бы не привлечь внимание соседей. Все оставалось по-прежнему, то есть мебель была перевернута. Vampyres пришли похитить Мейер и не боялись, что им помешают.

Он повел лучом вокруг. Стойка с видеодисками ожидала его в глубине комнаты, рядом с телевизором. Шарко устремился к ней, опустился на колени, вглядываясь в ряд пластиковых футляров. Десятки фильмов ужасов, один другого кровавей, выстроились на верхней полке. Помогая себе указательным пальцем, он стал перебирать их по одному, чтобы не проскочить нужный. Зомби, вампиры, оборотни. Чуть ниже война. «Охотник на оленей», «Взвод», «Пёрл-Харбор». Никакого «Апокалипсиса сегодня». Он прошелся еще раз, чтобы проверить, не пропустил ли чего.

Вдруг по комнате прокатился рокот вертолета. Шарко подскочил. Телевизор включился на крупном плане лица в каске. На экране Франк узнал подполковника Килгора, которого играл Роберт Дюваль. Актер нажал кнопку проигрывателя, расположенного в кабине вертолета, который он вел. Внизу – джунгли. Звуковые вибрации. Литавры, тромбоны, рожки с нарастающей мощью звучали в громкоговорителях, установленных с внешней стороны машины. Инструментальные волны и Мартин Шин, который с заднего сиденья смотрел на коллег, не веря глазам своим.

«Апокалипсис сегодня»… Вертолетный рейд, сопровождаемый «Полетом валькирий», теперь во всю мощь гремел во вьетнамском аду.

Франк заметил тень, которая выступила из коридора позади экрана. Николя.

– Психологическая война, Франк… В «Апокалипсисе сегодня» вьеты слышали «Полет валькирий», доносящийся с неба, еще до того, как различали шум вертолетов. Они знали, что сейчас умрут, даже не увидев никакого боевого оружия.

Николя держал в руке пульт от телевизора. Его глаза блестели в полутьме квартиры.

– Как и в фильме, очень похоже, что мы оба тоже оказались на берегу реки, у врат ада.

Он направился к бутылке рома, стоящей на декоративном бочонке, взял два стакана, поставил их на низкий столик и устроился в кресле.

– Выпьешь? Не стоило бы это делать в доме покойницы, но, учитывая обстоятельства… Никто нас особо не осудит.

В телевизоре началась вертолетная атака. Снаряды неслись, женщины с детьми на руках метались во все стороны. Школьный двор разлетелся вихрем осколков. Варварство и жестокость.

Пока Николя выключал телевизор, Франк поднялся и подошел за своей выпивкой. И этот жест показался ему вполне естественным, настолько он был не в себе. Потом присел на краешек кресла напротив Николя, сжимая стакан в ладонях.

– Похоже, ты застукал меня как мальчишку, который наделал глупостей.

– Люси позвонила мне час назад, но я не стал отвечать. Она оставила мне сообщение, предупреждая, что ты можешь нагрянуть ко мне домой, и, вероятно, не с самыми добрыми намерениями… Но я и так знал, Франк, что ты приедешь ко мне, потому что ты не мог позволить мне продолжать. Поэтому я ждал тебя тут. И вот мы оба здесь, как в финальной сцене «Схватки». Видел этот фильм, помнишь, как Аль Пачино и Де Ниро смотрят друг на друга? Двое мужчин, которые в высшей степени уважают друг друга, но оба знают, чем это закончится.

Франк отпил глоток.

– Мы их почти уже взяли, ты в курсе? «Pray Mev»… И мы знаем, почему они так действовали…

– Просвети меня.

– Они заражали сеть крови через донорство в EFS. Какой-то хренов неправильный протеин, который они уже носят в себе, теперь прячется в препаратах крови, поступающих к пациентам. Попав к новому хозяину, болезнь развивается и разрушает нейроны, связанные с центром страха…

Николя побледнел и поднес руку к затылку. Значит, именно эту пакость гуру ему и вколол? Болезнь, которая разрушит его изнутри?

– Завтра утром мы возьмем одного из членов. Надеемся на цепную реакцию, которая приведет нас к гуру. Мы остановим их. Иначе они продолжат, пусть и не впрямую, убивать сотни, а то и тысячи людей. Сейчас еще трудно оценить, но последствия будут очень серьезные.

Белланже, не говоря ни слова, разглядывал содержимое своего стакана. Франк взял свой и отпил глоток.

– Люси думала, что Рамиреса в ту ночь не было дома… Он накинулся на нее, и ей просто ничего иного не оставалось…

– Несчастный случай, я знаю. Чтобы прикрыть ее, ты изувечил Рамиреса, чего эта мразь, на мой взгляд, вполне заслуживала. Но ты подстроил болезнь Жака, фальсифицировал официальные бумаги, ты смотрел, как мы ломаем себе голову, хотя знал часть правды. Все твое вранье…

– Думаешь, у меня был выбор?

– Выбор всегда есть…

– И теперь он за тобой.

Шарко выбрался из кресла – он, кто столько боролся, всю свою жизнь, ценой бессонных ночей, жертв, ран моральных и физических, отчаяния и обманчивых радостей, он, кто завтра в шесть утра будет на своем посту, перед дверью мерзавца, потому что это его работа и он доведет ее до конца, что бы ни случилось. Его мощная фигура, словно осевшая, чуть сутулая, двинулась к выходу.

– И последнее, пока ты здесь, – окликнул его Белланже. – Ты знаешь, что у меня есть доказательство?

Шарко обернулся. Белланже поднял свой телефон:

– Один мой хороший знакомый сможет отследить для меня телефон Люси, если я его попрошу. Ты же позвонил ей в ночь смерти Рамиреса. Мелани Мейер вспомнила точное время звонка с «Валькириями», она посмотрела на радиобудильник, не забыл? Двадцать два пятьдесят семь, это четко записано в протоколе допроса. А что мы найдем в двухстах метрах от жилья Рамиреса?

Шарко молчал, потеряв дар речи.

– Вышку с передаточной антенной. Достаточно проверить, что именно через нее прошел звонок на мобильник Люси ровно в двадцать два пятьдесят семь вечером двадцатого сентября две тысячи пятнадцатого года. Этот звонок является доказательством, что Люси находилась в этой соте, когда был убит Рамирес. Все в Управлении знают, что звонок Люси – это «Полет валькирий». И что слышит Мейер в тот вечер, в двадцать два пятьдесят семь? «Полет валькирий».

Франк посмотрел на своего бывшего напарника, который склонил голову, двумя руками массируя затылок. Он догадывался, какие демоны терзают того и днем и ночью.

– Теперь я получил все ответы, – вздохнул Белланже. – Я только этого и хотел, ответов – ничего больше. А ты что думал? Что несчастный наркоша отправится стучать Маньену и пустит под откос всю вашу семью? А сейчас катись отсюда, Франк. Оставь меня одного.

81

Вернувшись, Франк пересказал Люси свой разговор с Николя. Она крепко обняла его. Возможно ли, что кошмар закончился? И что их ждет более спокойное будущее?

– Ты совершенно уверен, что он ничего не скажет?

– Во всяком случае, именно это он дал понять.

С чувством облегчения оба устроились на диване. Через несколько минут мысли Люси снова вернулись к расследованию.

– Я не поеду завтра с вами допрашивать Лассуи. Рано утром я уезжаю в Бельгию, в район Спа.

– Спа? А что ты там собираешься делать?

– Матье Шелид перерыл что мог, нашел кое-какие данные о прионовых болезнях в старой статье медицинского факультета и вывел нас на некоего Арно ван Боксома.

Она протянула ему черно-белую фотографию, скачанную из Интернета. Шарко увидел открытое, волевое лицо мужчины, сидящего в окружении целого племени туземцев. Они были невысокими, почти голыми и гордо потрясали своими копьями.

– Ван Боксом – врач, который в пятидесятых годах больше десяти лет прожил среди сороваев, примитивного каннибальского племени в Новой Гвинее. Там он изучал неизвестную болезнь, которая поражала членов племени. Он назвал ее «короба́». Речь шла об одной из самых первых прионовых болезней, встречающейся в этой изолированной популяции. Болезнь поражала центральную нервную систему и вызывала непреодолимую дрожь, потерю равновесия, общую дегенерацию, затем смерть.

– Это больше похоже на коровье бешенство, чем на нашу болезнь.

– Да, но само место, время, прионы, картины Мев Дюрюэль – все совпадает. И судя по рассказу Шелида, Арно ван Боксом вернулся из джунглей почти сумасшедшим, результаты его исследования стали всего лишь предметом нескольких статей, но, по всей видимости, его работа никогда не была признана медицинским миром из-за отсутствия доказательств. Сейчас он живет в самой глубине Арденнского леса, в Бельгии, отрезанный от мира. Имеет смысл с ним встретиться.

– Ты едешь одна?

– Валковяк составит мне компанию для технической поддержки.

Шарко кивнул, потом заявил, что отправляется спать. Заглянув предварительно в комнату детей, он растянулся на кровати совершенно без сил. Стоило ему закрыть глаза, как в голове засвистели вертолетные лопасти и зазвучали крики вьетов, на которых сыпались снаряды. На грани сна он увидел лицо полковника Курца, разрисованное зеленым и коричневым, с холодными глазами змеи, готовой уничтожить все живое.

Франк не знал, чем закончится фильм, но одно было несомненно: конец приближался.

82

Обервилье, в Сен-Дени, пять тридцать утра. Кварталы Робеспьер, Кошене, Пери, словно засунутые в черную глотку. Серый частокол выстраивался в ряд, уходя за горизонт ночи. Их называли «оживленными кварталами» города, а на деле они были средоточием нищеты и жестокости. Во Франции тоже была своя мексиканская граница: Париж с его прекрасными кварталами, с одной стороны, и его обод, ощерившийся гнилыми зубами, – с другой.

На заднем сиденье машины, которую вел Паскаль, Шарко прислонился головой к стеклу. Всего пара часов сна, промелькнувших за сомкнутыми веками. Запах прижавшихся к нему сыновей… Воспоминание о встрече с Николя…

И возврат в настоящее. Ощущение сна наяву, вызванное мелким серым дождиком, колыханием домов в мороси, черно-оранжевым небом с грязными призрачными отблесками огней столицы, рельсами скоростного метро, блестящими, как лезвие ножа в тумане. Наконец они добрались до спящего квартала – между тремя и семью часами утра наступал единственный мирный момент для его обитателей, краткая передышка, прежде чем нищета снова выползет наружу. Шарко представил себе местную молодежь, которая целыми днями жгла резину своих скутеров, гоняя по парковке, этих часовых, вечно стоящих на стреме, которые исчезали в домах, стоило появиться любой незнакомой машине, и трепещущую в них надежду, которой предстояло разбиться вдребезги в одной из камер окрестных комиссариатов, где больше не знали, что делать с растущей преступностью.

Пока кавалькада двигалась к дому, коп вспомнил, что говорил Петер Фурмантель, журналист с сожженным лицом, по поводу vampyres. Молодые ребята, порвавшие с обществом, легковнушаемые, которые крутятся вокруг демона и открыты для любой идеологии, лишь бы она была направлена против тех, кто диктует правила. Благодатная почва для любых сект – этих разрушителей человечности, способных разбудить в каждом его самые примитивные и жестокие инстинкты. Этот молодняк был всего лишь пушечным мясом, готовым заразить себя любой болезнью, гореть на медленном смертельном огне, пока тело не взорвется, и они даже не отдавали себе в этом отчета.

Пять пятьдесят. Две на вид самые обычные машины бригады быстрого реагирования и машина с командой Маньена припарковались в ста метрах от своей цели, на прилегающей улице. Выстроившись в колонну, бегом и молча, тени заскользили вдоль фасадов. Удар следовало нанести быстро, точно, без промаха, пока не проснется местный люд, изначально кипящий от злости.

Башня Пери была перед ними. Они нырнули в вонючую пасть подъезда, лестница была вся изрисована и пропахла коноплей до самого каменного нутра. Тихий согласованный звук шагов по ступенькам, шорох спецкостюмов, поскрипывание тяжелых касок на голове. Сцена, которую Шарко проживал столько раз за время своей работы. Ощущение фильма, которому нет конца.

Седьмой этаж, дверь в глубине слева, настоящая крысиная нора. Мужчины заняли позиции. Портативный таран в два удара снес входную дверь. Боевые псы рванулись в однокомнатную квартирку, как рой ос, взметнувшихся из гнезда.

Никого. Шарко, Маньен и Робийяр осмотрели помещение. Скомканные простыни валялись в углу гостиной, которая заодно служила и спальней. На кафельном полу лежала куча золы: сожженные бумаги. Было ясно, что Лассуи сбежал.

Копам оставалось только смириться с поражением. На этаже уже хлопали двери. Паскаль пошел опросить соседей по лестничной площадке, Шарко все еще оставался в квартире. Предвидел ли Лассуи их появление?

Обыск продлился не более десяти минут, искать здесь было нечего. Он нагнулся над грудой сожженных бумаг. Обугленный кусок блокнота, телефонные карты с предоплатой. Один листок сгорел наполовину, еще можно было различить наспех сделанную шариковой ручкой запись:


…ойни
Нозе


Нозе… городок в южном предместье, недалеко от Лонжюмо. Шарко забрал листок и вышел. Первый опрос соседей ничего не дал. Они ничего не знали, да и в любом случае люди в таких многоэтажках никогда ничего не знают. Страх, что за любое слово придется отвечать. Атмосфера накалялась, голоса в коридоре звучали все громче, открывались новые двери, кричали дети, кое-где уже начали собираться группы. Сейчас лучше было не задерживаться.

Копы исчезли, как и ворвались: вихрем и с пустыми руками.

83

Бойни в Нозе, расположенные на окружной за чертой города, стояли заброшенными с пятидесятых годов. Добравшись до своего рабочего стола и до Интернета, Шарко быстро понял, к чему относились инструкции, написанные на частично сгоревшем листке бумаги.

Он поделился своими соображениями с Маньеном, уже изнемогавшим от звонков, требований отчета и планирования совещаний. Шеф тоже был на пределе. Дело раздувалось, распространяясь на все новые организации и министерства. На самом высоком государственном уровне ответственные лица впадали в панику, предвидя размах надвигающегося скандала.

Маньен не мог снова вызвать бригаду, но получил в поддержку двух человек из команды Жубера. Спускаясь по лестнице с Робийяром и двумя коллегами, Франк столкнулся с Николя, который поднимался им навстречу. Он обернулся вслед Белланже, но тот продолжил путь на четвертый этаж, никак не отреагировав.

Две машины тронулись в путь. Робийяр за рулем одной из них, молчаливый, нервничающий Шарко – рядом. Может, Николя пришел сдать оружие или его вызвали?

Окружная, направление на Эсон, пробки, вой сирены, прокладывающий путь. Два человека из группы Жубера следовали за ними. Шарко узнавал новости от Люси по эсэмэскам: они с Валковяком добрались до города Спа, в Бельгии, и направлялись по указанному адресу. Он не стал сообщать ей о том, что видел Николя в Управлении.

Дождь бил в ветровое стекло с такой силой, будто готов был разнести его вдребезги. В салоне тишина, сжатые челюсти и замкнутые лица. Наэлектризованное напряжение, мрачное предчувствие надвигающейся беды. В любом случае копы были слишком злы, чтобы вести беседу.

Промучившись три четверти часа, они добрались до юга Парижа и выехали на Национальную 20 – в очередной раз. Честные работяги, пристроившись друг за другом, направлялись в столицу. В молчании они проскочили дорогу, ведущую к Рамиресу, туда, где начался весь этот кошмар. Сквозь завесу воды Шарко невольно глянул на вышку с передающей антенной, которая могла его выдать.

Они проехали Ла-Виль-дю-Буа и двинулись дальше по D35. Три километра через поля. Потом Нозе, сквозь который они промчались стрелой. Выехали из города на востоке, мимо последних домов, и подальше свернули на растрескавшуюся дорогу, перегороженную метров через сто двумя гигантскими бетонными плитами. Вокруг – заброшенная территория, высокие заросли и кучи земли, покрытые всякой растительностью, на машине не проехать. На заднем плане – ряд мрачных зданий, над которыми уже поработали челюсти времени: водонапорная башня, склады, гаражи, загоны и сами пресловутые бойни. В голове у Шарко вспышкой возникло зрелище: свиньи, подвешенные одна за другой, стиснутые в резиновых путах, которые не дают им дергаться.

Копы собрались вместе, укутанные в парки, куртки, водонепроницаемые подстежки. Ветер хлестал по лицам, крупные капли выбивали в земле подобие бешеных кратеров. Казалось, что снова наступала ночь, будто орда vampyres не давала солнцу взойти. Франк достал оружие, взял фонарик, но пока не стал его включать и возглавил группу.

– Пошли. Если что заметим, сразу заляжем.

Они продвигались цепочкой, согнувшись под ударами стихии. Никаких следов жизни, ни одной машины, только неподвижность мертвых предметов. Перед ними вырисовывался силуэт водонапорной башни – большая буква «Т», устремленная в небо, двойник другой, из Лооза. Старый сарай, расписанный граффити до самой крыши, ряд проржавевших цистерн на огромной бетонной подложке, расположенных вдоль длинного здания, где когда-то перерезали горло стольким животным. Для Шарко это место воплощало адский итог их расследования, пропитанный вкусом крови, нечто вроде зловещего эпилога.

Копы удвоили внимание, когда зашли внутрь бойни – скелета из металла и красных кирпичей, пропитанного влагой, запахом коры и испарениями требухи. Дождь просачивался сквозь потолок, фонари обшаривали грязные углы, скрытые тенями стены, разбитый кафельный пол – как если бы по земле разбросали кусочки пазла. От звука покатившейся банки Шарко оцепенел и тут же развернулся, держа пистолет обеими руками.

– Это я, – пробормотал промокший коллега. – Простите.

Неосторожный шаг сделал Ухо – своим прозвищем он был обязан одному подозреваемому, который зубами вырвал у него часть левой мочки. Копы разделились на две группы, одна пошла направо, другая налево. Они передвигались в застывшем, изъеденном временем мире, в логовище крови, чувствуя, что обязательно найдут здесь что-то. Символика была слишком явной. Шарко освещал фонарем темные провалы, уходя все дальше, за ним шли Паскаль и Жак, все время утирающий капли со лба. Оба пытались задержать дыхание.

Когда Шарко обернулся, чтобы посмотреть, как дела у коллег из другой группы, он увидел, что они замерли, словно увязли, нацелив фонари в пол. На их башмаках блестело что-то алое. Они приподняли ноги, и с подошв потянулась вязкая жидкость.

Кровь, конечно же.

84

Арденнский лес простирался на сколько хватало глаз, заглатывая дороги, растворяя деревни в неспокойном пейзаже. Люси всегда представляла себе Бельгию как череду плоских полей и допотопных фабрик, а попала в мир почти первозданный, с бьющими термальными источниками, где полновластно царили деревья и скалы, сливаясь в объятиях.

Они с Жофруа Валковяком ехали уже больше пяти часов, приближаясь к пункту назначения. Матье Шелид из кожи вон вылез, чтобы заполучить адрес из надежного источника. Скорее, не столько адрес, сколько точку на карте. Вот уже больше двадцати лет врач Арно ван Боксом жил затворником в глубинке своей родной страны, в дальнем лесном убежище.

Ей пришлось припарковать машину там, где кончалась дорога, найденная по навигатору, в посыпанном гравием тупике. Дальше им предстояло идти пешком, больше километра через густые заросли. Люси открыла багажник и достала картину Мев Дюрюэль: ей показалось, что надо взять ее с собой. Валковяк поделился своим беспокойством:

– Здесь ничего нет. Вы уверены, что нам туда?

– Через несколько минут определимся.

Не добавив больше ни слова, они углубились в папоротники, и лес поглотил их. С картиной под мышкой и навигатором в другой руке, Люси шла, как ей казалось, несколько часов. Ее уже начали одолевать сомнения, когда прямо перед ними размеренный стук нарушил долгое молчание леса. Между стволами яркие лучики отражались от лезвия топора. На краю прорубленной в зарослях просеки молодой человек лет двадцати колол поленья. Он замер без движения, заметив, как они появляются среди листвы. При виде здоровяка с топором Люси представила себе ремейк низкопробного фильма в стиле gore[76].

– Мы пришли повидаться с Арно ван Боксомом.

Тот потер лоб и встал между ними и домиком у себя за спиной:

– Он не желает принимать гостей.

– Я из французской полиции, мсье Валковяк – директор Федерации доноров крови. Мы проехали больше четырехсот километров, чтобы встретиться с ним. А кто вы, собственно?

– Его помощник, скажем так.

Люси протянула ему картину:

– В таком случае просто передайте ему это. И скажите, что у нас очень важное дело. Мы подождем здесь.

Парень исчез в домике, почти сливающемся с окружающим пейзажем. Плющ оплел все жилище, словно пытался утащить его к центру Земли. Единственная деталь, выпадающая из общей картины, – кроссовый мотоцикл[77]. Молодой дровосек появился минуту спустя. Знаком он предложил им войти и вернулся к куче поленьев.

Бывший врач сросся с креслом, вернее, само кресло, казалось, облепило его со всех сторон. На взгляд Люси, он напоминал пергамент из архивов. Одет он был просто – серая майка, бежевые брюки, босые ноги в кожаных сандалиях. Она быстро огляделась. Домик был обставлен строго по минимуму: кухонька с наперсток, санитарный уголок, но главное – книги, в таком количестве, будто из них и были сложены стены жилья.

Картина покоилась на коленях у старика.

– Кто вы? Где вы взяли эту картину?

Валковяк начал первым и сразу перешел к сути дела: есть вероятность, что новая прионовая болезнь в этот самый момент поражает людей, инфицированных через кровь, и прежде всего затрагивает центр страха. Они здесь, потому что картина представляет собой часть загадки и была написана женщиной, которая, возможно, провела свое детство в глубине джунглей Папуа – Новой Гвинеи в пятидесятых годах. Там, где сам ван Боксом работал над изучением болезни «короба́».

– Эта художница… Сколько ей сейчас лет?

– Около шестидесяти.

– Господи, – вздохнул старый врач. – Та, которую я видел совсем малышкой, до сих пор жива…

Увидев, как он говорит и гладит картину, Люси поняла, что все ответы наконец-то здесь, спят в извилинах старого мозга. Мужчина облизал губы быстрым движением языка и снова посмотрел на живописное полотно.

– Как ее зовут?

– Мев Дюрюэль.

– Дюрюэль… Это имя того французского энтомолога, который искал пауков и жил в то время среди колонистов. Девочка не была его дочерью, но после всего, что произошло, я думаю, он взял ее под свое крыло и увез во Францию.

Он попросил их принести из кухни два стула и скамеечку для ног. Они устроились напротив него.

– Всем всегда было плевать на «короба́». Настоящее фиаско. Эта болезнь, которую я открыл в самой глубине джунглей, стала предметом всего лишь нескольких журнальных статей, и то больше пятидесяти лет назад. Как вы о ней прознали?

– Мы работаем с великолепным патологоанатомом, а у него слоновья память, – объяснила Люси. – Те статьи, о которых вы говорите, он прочел много лет назад.

– И что именно вы хотите узнать?

– Все. Уловить смысл этих картин. Узнать, откуда взялась Мев Дюрюэль и верно ли, что те люди в джунглях не чувствовали страха, когда вы там были. Понять, как эта болезнь выбралась из леса, поразила людей в Мексике и оказалась во Франции.

Ван Боксом обдумал ответ Люси, – казалось, ее слова привели его в ужас.

– Поразила людей в Мексике? Оказалась во Франции? Господи боже… Сначала объясните мне. Расскажите все, что вы знаете.

Он выказал настоящую заинтересованность, задавал вопросы. Оболочка устала, но нейроны под сморщенным черепом хранили огонь. Получив некоторые ответы, старый врач набрал воздуха в грудь и выложил накопившиеся воспоминания:

– Я родился здесь, но вырос в Австралии, мои родители работали геологами на железорудных месторождениях. Я как раз заканчивал медицинский факультет в Аделаиде, когда услышал о странной болезни; это было в середине пятидесятых годов. Рассказы передавались как легенда, услышанная от путешествующих авантюристов, географов, антропологов, которые осмеливались первыми проникнуть в самые глухие уголки Папуа – Новой Гвинеи. То было время исследователей, время больших открытий. Многие источники подтверждали, что непонятная болезнь поразила маленькое примитивное племя, живущее на верхних восточных плато. Что туземцы тряслись как листья, теряли равновесие, бредили. Те же путешественники, вернувшиеся из глубин джунглей, рассказывали также, что за рекой в том диком районе царили жестокость и зло в его чистом виде.

Снаружи удары топора возобновились с размеренностью метронома. Люси слышала через окно, как шумят кроны деревьев. Она могла легко вообразить себя во враждебных джунглях Новой Гвинеи, с их горами, изъеденными растительностью, вершинами в облаках и странными племенами, их населяющими.

– Я закончил учебу. Избавлю вас от деталей, но в конце концов я обосновался в колониальном анклаве в Новой Гвинее – австралийском острове – в двух днях пути от района, где свирепствовала болезнь. Эти отдаленные области, куда едва ступала нога цивилизованного человека, были территориями каннибализма и колдовства. Колонисты считали меня сумасшедшим: что я собирался делать в опасных джунглях рядом с примитивными туземцами, которые поедали своих мертвецов? Тем более что ходили слухи, будто двумя годами раньше белые люди – некоторые даже утверждали, что одним из них был врач, француз, – исчезли в тех враждебных краях. Но мне было двадцать пять лет, меня сжигала жажда приключений, и должен признаться, я был немного чокнутый… Так вот, сначала я предпринял несколько коротких экспедиций к сороваям. И своими глазами увидел, как проявляется этот недуг.

Он с трудом поднялся, порылся в ящике и вернулся с черно-белыми снимками, которые и протянул Люси. Она увидела детей, больше похожих на скелеты, с закатившимися глазами. Женщин, которые смотрели на свои длинные кисти со скрюченными пальцами, как будто это были враждебные отростки. Лица, позы, кусочки джунглей. Мизерное окошко, открывшееся в иной мир и иное время. Она передала фотографии Валковяку.

– Через год я решился пожить в их деревне, отказавшись от связей с остальным миром. Я хотел изучить «короба́», сфотографировать, от первых симптомов до последних. Болезнь приводила в ужас, воины связывали ее с магией могущественного колдуна из вражеской деревни на другом берегу реки, где обитало племя банару. Говорили, что воины-банару не знают страха, что они с голыми руками нападают на крокодила и леопарда, что они сдирают кожу с врагов и развешивают их головы на ветвях деревьев после того, как съедят тела. Они уничтожили все деревни в округе. Ни один соровай не пересекал реку. Те, кто на это отваживался, не возвращались…

Люси и Валковяк быстро переглянулись: джунгли Мев, головы на деревьях, отсутствие страха.

– Для меня было очевидно, что «короба» не имеет ничего общего с магией. Но почему она вроде бы поражает только женщин и детей? Что ее вызывает? Передается ли она от человека к человеку? А еще в разрушительной логике болезни случались отклонения: время от времени один из сороваев, будь то взрослый или ребенок, начинал вести себя как банару. У него полностью исчезало чувство страха. Это совершенно сбивало с толку. Было ли это связано с мутацией носителя болезни или с тем способом, которым произошло заражение? Я начал вести реестр смертей, рождений, различных стадий «короба́». Уровень смертности, распространенность, частота заболеваний, пол, возраст… Шел месяц за месяцем, а вражеский колдун по-прежнему нагонял ужас. Колдовство сводило всех с ума, порождало паранойю, болезнь косила людей. Даже колонисты испугались, когда в их анклаве однажды исчезла медсестра-туземка. Говорили, что в ту ночь где-то рядом были воины-банару и их белый колдун. И в деревне я все острее чувствовал его присутствие рядом. На деревьях, ночью. Я вспомнил о тех белых, которые исчезли два года назад. Мог ли тот испарившийся врач стать этим самым белым колдуном?

Он посмотрел на свои длинные костлявые кисти, лежащие на коленях. Два куска угля, испещренные шрамами.

– Я продолжал исследования. Раз в три месяца я возвращался за документацией, которую по моей просьбе собирали в колонии. Ходить по джунглям становилось все опаснее. Банару начали переправляться через реку ниже по течению, всюду на деревьях висели головы. И однако, эти кровожадные воины нас не трогали. Почему они не нападали на нас? Благодаря моему присутствию? Белый колдун им запретил? Если он сам был врачом, может, его заинтересовали мои исследования? Факт остается фактом: я возвращался в деревню, нагруженный медицинскими препаратами, которые потом использовал на протяжении многих недель. Это было уму непостижимо: ни одна описанная человеческая болезнь не походила ни на «короба́», ни на ее разновидность. Я исчерпал все возможности исследования… Тогда, с досады, я начал копаться в ветеринарных источниках, и тут меня ожидал настоящий шок: болезнь животных, документально зафиксированная более ста лет назад, по всем пунктам была подобна «короба́». Речь шла о бараньей дрожи, или овечьей почесухе, которая опустошала европейские животноводческие комплексы и поражала мозг животных… губчатый трансмиссивный энцефалит. Но никогда в истории медицины не наблюдался человеческий энцефалит, который имел бы инфекционный характер. Неужели я столкнулся с уникальным случаем человеческого губчатого трансмиссивного энцефалита?

Его речь становилась все лихорадочней. Через шестьдесят лет он снова перенесся туда, в зеленый ад.

– Тогда я досконально изучил все, что касалось овечьей почесухи. Передавалась она в основном от овцы к ее детенышу через плаценту или молоко. А вдруг «короба» передается так же, через пищу? Я полез в свою статистику: «короба» поражала главным образом детей и женщин. Почему ею так редко заболевали мужчины? Ведь все члены племени ели абсолютно одно и то же…

– Мертвецы, – вмешался Валковяк.

– Именно. Только женщины и дети ели своих покойников, мужчины-воины – никогда. Значит, каннибализм был причиной болезни и способом ее распространения. Мне потребовалось пять лет, чтобы понять: поедая подвергшийся перерождению мозг больных, они тоже подхватывали болезнь.

Пять лет! Люси это казалось вечностью, но она представляла себе условия того времени – пятидесятые годы прошлого века в незнакомом мире, на другом конце планеты – и все сложности, культурные, географические и технические, которые пришлось преодолевать врачу.

– Теперь мне требовался мозг соровая, чтобы провести анализы и эксперименты. Я дождался, пока не умерла девочка из племени, пораженная этой болезнью. Ее звали Кижа. Родители позволили мне действовать: мое первое вскрытие на земле каннибалов. Эти люди пожирали своих покойников, так что мой поступок их не ужасал. Я вскрыл череп и увидел, в каком состоянии мозг: он был губчатым. Я поехал в Аделаиду с образцами крови и зараженного мозга в специальных контейнерах. Один из моих друзей по факультету работал в исследовательской лаборатории, я объяснил ему, что стоит на кону. Мы много дней пытались убедить руководство и ученых довериться нам: для экспериментов нужны были две обезьяны – животные, генетически наиболее близкие человеку. Мы натолкнулись на стену. Тогда мы украли двух шимпанзе в заповеднике и привезли их к моему другу. Потом мы ввели больную кровь соровая одному животному и клетки зараженного мозга другому… Оставалось только ждать. Разовьются ли симптомы «короба́» у обезьян и умрут ли они? Я все записывал в своих дневниках, все фотографировал, все отмечал. На протяжении этого времени я безвылазно жил у друга и воспользовался случаем написать несколько статей о «короба́». Я пробудил любопытство нескольких журналистов. «Белый врач, живущий с дикарями», «Загадочная болезнь из глубины джунглей» и прочие публикации в таком роде, не слишком серьезные. И я ждал, ждал. Если обезьяны заболеют, у меня будет доказательство, что «короба» – первый человеческий трансмиссивный энцефалит. Вы, наверно, не осознаете всего значения такого открытия, но оно из тех, которые тянут на Нобелевскую премию по медицине.

Его взгляд затерялся вдали, исполненный сожалений. Потом одним взмахом руки он отмел все это:

– Первые симптомы появились к концу третьего месяца. Одна из двух обезьян начала дрожать, терять равновесие, а поведение второй тоже менялось, но ее состояние не ухудшалось. Напротив. Она была меньше, но без колебаний преследовала своего сородича, нападала на него. И постоянно бросала нам вызов, плевалась…

– У нее исчез страх, – догадался Валковяк. – Значит, имеют место два разных течения болезни, в зависимости от пути заражения?

– Да. Инфицирование нервными клетками мозга влечет за собой дрожь, потерю равновесия, затем смерть. При инфицировании через кровь развивается безразличие к опасности, но не физическая деградация.

– Так вот каким образом изменилось племя банару…

– Абсолютно верно. И сороваи, и банару были каннибальскими племенами, но с различными ритуалами: в отличие от сороваев, банару не прикасались к мозгу своих покойников. Можно представить, что изначально «короба́» спонтанно проявилась у соровая, например заразившегося от какого-то животного.

– Создав таким образом нулевого пациента[78].

– Да. Потом болезнь начала распространяться от соровая к сороваю, как следствие поедания мозга. Затем можно предположить, что первый банару был заражен, получив ранение в схватке с врагом-сороваем. И что он начал заражать своих соплеменников через ритуалы, связанные с кровью, свойственные этому племени. А дальше все пошло своим ходом, разновидность «короба́» потекла по венам банару…

Люси не хотела его прерывать техническими вопросами, но сказала себе, что поедание мозга должно было сопровождаться поглощением максимума дефективных прионов, а значит, причинять более серьезный ущерб всему мозгу в целом, вызывая быструю дегенерацию – ускоренный эффект домино… А вот больная кровь содержала неизмеримо меньшее их количество: болезнь сосредоточивалась в центре страха.

Ван Боксом рассказал, что обе обезьяны умерли, причем та, которая лишилась чувства страха, не смогла перенести заточения. Теперь следовало все воспроизвести с самого начала, но действуя строго по правилам: описать «короба́» шаг за шагом, составляя на этот раз научные протоколы. С помощью зафиксированных изменений, происшедших с обезьянами, и своих записей ван Боксом сумел убедить группу исследователей и медиков сопровождать его в джунгли. Он вернулся туда, где провел шесть долгих лет своей жизни. Но, добравшись до окрестностей деревни, он обнаружил там ад.

– В мое отсутствие зло свершилось.

85

Кровь… Эта внутренняя жидкость, которая омывала ткани, насыщала мышцы, питая и в то же время унося отходы, носительница жизни и смерти, снадобья и болезни, сейчас растекалась по полу бойни.

Снова собравшись вместе, копы двинулись к истоку алой реки, который скрывался где-то в глубине здания. Не было другого пути, кроме как шагать по клейкой жидкости, от которой несло смешанным запахом растворенного железа и пыли. Сквозь шум дождя слышно было, как чавкают подошвы, пока лучи фонариков шарили в тенях по углам, высвечивая давнее запустение. У Шарко мелькнула абсурдная мысль: vampyres расстилали перед ними красный ковер.

Неожиданно Ухо наставил свой фонарь и оружие внутрь загона, куда когда-то помещали обезумевших животных, прежде чем их зарезать. Луч обрисовал обнаженное тело, словно скульптуру из света и тени. Мужчина с бритым черепом стоял на коленях в узком пространстве, спиной к ним, с болтающимися руками и шеей, закрепленной между двумя металлическими стержнями, расположенными сантиметрах в десяти друг от друга. Он был залит собственной кровью. На спине – скарификация Blood, Death, Evil. А на подошве левой ноги – символ «Pray Mev».

Шарко подошел ближе. Лицо представляло собой мешанину из плоти: только тяжелый предмет – камень, дубинка – мог превратить его в подобное крошево. На его горле, как улыбка, зиял разрез от уха до уха. Чистый и точный удар ножом, жертва должна была потерять всю кровь менее чем за пять секунд. Член свисал, как ванильный стручок, одно из яичек проткнуто ампаллангом с головой козла.

Сзади прозвучал голос. Франку потребовалось мгновение, чтобы оторваться от кошмарного видения.

– Тут еще один.

Шарко медленно попятился, оглушенный. Соседний загон являл собой ту же картину. Бритый череп, море крови, знаки принадлежности к клану… И следующий загон тоже, как будто один и тот же диапозитив размножили до бесконечности и стали прокручивать через проектор.

Члены клана выстроились в ряд, безымянные, зарезанные, как скотина. Их невозможно было ни различить, ни опознать.

Паскаль отступил с явным намерением грохнуться на пол, но выдержал столкновение с немыслимым. Единственное слово, которое сорвалось с его губ, было:

– Почему?

Ответ он знал, но хотел услышать его из уст напарника.

– Гуру выполнил свою миссию, – выдохнул Шарко. – Он зашел так далеко, как мог, но знал, что все имеет свой конец. На протяжении трех лет зараженная кровь растекалась по венам ни в чем не повинных людей. Теперь он знает, что мы идем за ним по пятам и что члены клана являются слабым звеном, потому что могут вывести на него. Поэтому он избавляется от своего исходного материала. Этот говнюк еще надеется выпутаться. Проскользнуть сквозь ячейки сети.

Усталым движением Франк убрал оружие в кобуру с привычным ощущением, что он просто жук-падальщик – тот, кто всегда появляется, когда конец уже наступил.

– Сейчас он наверняка уже далеко.

– Шестнадцать, – бросил один из его коллег, белый, как таблетка аспирина. – Их шестнадцать.

Франк сам обошел все загоны, стараясь представить себе сценарий: шеф вызывает жертв по одному, обездвиживает их и приканчивает, как скотину, за несколько секунд. Покорные слуги, лишенные страха, наверняка даже не сопротивлялись. Его мутило от всего этого.

– Главное, ни к чему не прикасайтесь. Эта кровь заражена, в ней страшная гадость.

Остальные сначала застыли, как статуи, потом отошли и начали тереть подошвы о стену, как будто могли таким способом уничтожить болезнь. Мобильник Шарко зазвонил, он вздрогнул, но это был всего лишь Жак. Он вышел вдохнуть свежего воздуха, укрывшись от дождя под козырьком. Дождь бичевал землю, закручивал в спираль пейзаж. Поля и черное небо сливались в объятии.

– Шарко.

– По-моему, у меня тут кое-что важное. Ты что, на улице? У нас тоже сильный дождь, но у тебя там просто апокалипсис.

Лучше не скажешь. Франк решил пока не рассказывать об их находках и перебрался в другое укрытие, потише.

– Слушаю тебя, но сначала скажи: я сегодня встретил Николя на лестнице, ты не знаешь, зачем он пришел?

– Он был здесь еще минуту назад, а потом ушел. Навел кое-какой порядок у себя в столе, забрал фотографии и свои вещи. Думаю, заодно он решил послушать, что говорят. Задал кучу вопросов о болезни, о новых ниточках. Не знаю, чем он занят, но, кажется, расследование он не бросил. Ладно, вернемся к нашим баранам, я наконец просмотрел список старших сотрудников, которые работали в центре «Plasma Inc.» в Эль-Пасо в восьмидесятом году. Я созвонился с центром, но, если не поехать туда, на место, все становится довольно сложно: они совершенно закрыты для посторонних и не желают делиться информацией.

– В этом есть своя логика.

– Тогда я решил воспользоваться подручными средствами – Интернетом. Вбил одно за другим имена сотрудников, чтобы посмотреть, куда это выведет. Некоторые еще вполне действующие, я даже смог выудить их автобиографии, адреса, фотографии, все что угодно. Потом мне попался некий Рафаэль Мерлин. В Интернете нет подробностей его связи с «Plasma Inc.», но, согласно штатному расписанию, которое ты мне дал, он был одним из сотрудников центра в восьмидесятом. Первый его след появляется в Интернете в две тысячи первом, тогда вышла его статья в онлайновом научном журнале. Этот тип француз, сейчас ему шестьдесят один год. В публикации его представляют как врача, специалиста по редким группам и заболеваниям крови. Он там рассказывает о дрепаноцитозе, лейкемии, болезни Фержоля, синдроме Ренфилда…

– Синдром Ренфилда? Это болезнь Рамиреса.

– На самом деле они наверняка таким образом и встретились. Этот тип, помимо того что является блестящим специалистом, которого приглашают в разные больницы, еще и глава предприятия, связанного с индустрией крови. В две тысячи седьмом он основал французскую компанию «Helikon», которая взяла за образец американскую «Cerberius». Исследования, развитие, куча патентов на высокотехнологичные фильтры, которые подсоединяются непосредственно к контейнерам с кровью.

За последние десять минут Шарко переходил, как капризная погода, из одного состояния в другое. Подавленность, гнев, а теперь – надежда.

– Продолжай…

– Рынок средств безопасности, связанных с кровью, сложный и конкурентный; компания с тремя десятками служащих еле барахтается вот уже четыре года и испытывает финансовые трудности. Фильтры от «Helikon» слишком дороги и считаются не слишком эффективными: дополнительное уменьшение ячеек пропускной сети признано бесполезным, поскольку уже существующие фильтры и так улавливают практически все белые тельца, и со времен коровьего бешенства пока никто не бил новой санитарной тревоги. Короче, никто их не покупает. Но ты понимаешь, к чему я веду?

Да, он понимал. План был кристально ясен: распространить новую болезнь и стать единственным на рынке, кто предлагает технологии, способные замедлить ее течение. Продукцию «Helikon» станут покупать во всем мире, компании светили золотые горы. Коп подумал о разных теориях заговора, связанных со СПИДом – создание его в американских лабораториях с целью проредить мировое население или поддержать фармацевтическую индустрию, – и об аналогичной схеме здесь, только речь шла уже не о теории. Новая болезнь сознательно распространялась с целью личного обогащения, а «Pray Mev» была лишь средством этого добиться.

Голос Жака вырвал его из раздумий:

– Я связался с их конторой, выдав себя за журналиста, и сказал, что хотел бы поговорить с Мерлином, меня перенаправили к некоему Полю Трюдо, заместителю директора. Вот уже два года, как он общается с собственным шефом только по телефону. Он сказал, что состояние здоровья Мерлина начало ухудшаться в две тысячи тринадцатом году, но не пожелал ничего добавить.

– Порфирия…

– Без сомнения. Отец-основатель предпочел держаться на расстоянии, передоверив рычаги управления предприятием своему заместителю Трюдо.

Шарко представлял себе последствия такого решения: порфирия развилась на склоне лет. Как специалист, Мерлин должен был быстро понять, чем он страдает. Вот уже год, как он начал создавать свою секту благодаря услугам Рамиреса и беспрепятственно заражать сеть снабжения кровью. Но болезнь, которая мало-помалу завладела его телом, напрочь уничтожила все мечты. Он превратился в существо с обезображенным лицом, получеловека-полувампира, пораженного скрытым смертельным недугом, таившимся в его генах, и помочь ему можно было только путем похищения невинных людей и переливания их крови. Его судьба переменилась. И речи больше не шло об обогащении или славе. Он был монстром, получившим отсрочку. Внезапный поворот событий, который не помешал ему продолжать действовать, но теперь с единственной целью – разрушительной. Нанести максимальный ущерб, словно в отместку за обрушившуюся на него несправедливость.

Голос Жака: