— Волнуюсь, Ваше Величество, — чистосердечно призналась я.
— Не волнуйтесь. Здесь все свои. Вот постлали большой ковер, чтобы акустика была лучше. Я уверен, что всё будет хорошо. Успокойтесь.
Его трогательная забота сжала мне сердце. Я поняла, что Он желает, чтобы я понравилась Государыне.
Сначала я так волновалась, что в песне „Помню я еще молодушкой была“ даже слова забыла. Заремба мне подсказал.
После третьей песни Государыня послала князя Трубецкого осведомиться, есть ли у меня кофе. Все присутствующие знали, что это милость и что я нравлюсь Ее Величеству.
В антракте Государыня беседовала со мной, говорила, что грустные песни Ей нравятся больше, высказала сожаление, что Ей раньше не удавалось послушать меня.
Государыня была величественна и прекрасна в черном кружевном платье с гроздью глициний на груди.
Государь подошел ко мне с Ольгой Николаевной. Он пошутил над моим волнением, из-за которого я забыла слова, и похвалил Зарембу за то, что он подсказал. Государь сказал, что Он помнит мои песни и напевает их, а Великая Княжна подбирает на рояле мои напевы…»
Императорское внимание дорого стоило. Предвоенные годы — время ее всероссийского успеха. Импресарио Владимир Данилович Резников, который организовывал концерты самому Собинову, был умелым профессионалом. Он устроил Плевицкой гастрольную поездку по всей стране. В том числе она пела в родном Курске в зале Дворянского собрания. Еще один миг торжества!
С помощью Резникова Плевицкая заработала много денег. Богатство изменило ее, Надежда Васильевна стала вести себя уверенно и властно. В Ялте на нее обратил внимание антрепренер Иван Сергеевич Зон и пригласил в Москву.
В Москве она работала в театре «Буфф» у Александра Эдуардовича Блюменталь-Тамарина. Тот принял на работу и совсем еще молодого Владимира Яковлевича Хенкина, который после революции обретет невероятную популярность, будет играть в Театре сатиры и станет народным артистом России. Хенкин забавно пародировал Плевицкую. Пародий удостаивались немногие. Пародировали Плевицкую да Вяльцеву. Это было признание.
Сын директора театра Всеволод Александрович Блюменталь-Тамарин играл в Театре Корша, стал заслуженным артистом республики. В 1941 году, оказавшись в оккупации, сотрудничал с немцами. Выступал по немецкому радио и в СССР заочно был приговорен к смертной казни.
По просьбе командующего войсками Московского военного округа генерала Павла Адамовича Плеве 19 июня 1910 года в саду «Эрмитаж» в Каретном Ряду Надежда Васильевна пела для офицеров Московского гарнизона и ротных запевал.
Журнал «Русский инвалид» опубликовал статью, автор которой писал о «военно-патриотическом творчестве» Плевицкой: «Во многих полках поют почти все песни репертуара Н. В. Плевицкой. Я знаю полки, где есть выдающиеся запевалы; если бы им дать возможность послушать Н. В. Плевицкую… если бы пойти и дальше и дать ей такое же поручение, какое было дано в свое время Андрееву с балалаечниками, если бы талант г-жи Плевицкой хотя бы крупинками передался бы в роты, — какая это была бы ступенька к сердцу солдата».
Философ Федор Августович Степун вспоминал отъезд из Нижнего Новгорода. На вокзале он обратил внимание на необычный ажиотаж вокруг поезда. Знакомый пояснил:
— В этом же вагоне едет Плевицкая; пела она вчера, говорят, замечательно, стулья ломали. Вот наши жеребцы и пришли провожать.
Степун и Плевицкая оказались в одном вагоне.
«Раздались бурные аплодисменты, — писал Степун, — голова Плевицкой появилась, к моему удивлению, в окне соседнего купе. Доктор Струнский поднес первый бокал с шампанским Плевицкой, второй мне и, представив меня Надежде Васильевне, попросил у нее разрешение перейти „философу“ в ее купе: „В одной раме удобнее чествовать наших знаменитостей“».
Свисток. Поезд тронулся. Провожавшие горячо благодарили Плевицкую:
— Спасибо, спасибо, никогда не забудем, приезжайте скорее опять!
«Когда платформа исчезла из глаз, — продолжал Федор Степун, — я, откланявшись, собрался было вернуться в свое купе, но Плевицкая, познакомив меня со своим мужем, маленьким невзрачным человеком, и со своим восточного вида аккомпаниатором Зарембой, предложила посидеть вместе. Я охотно согласился на предложение знаменитой песельницы, о сказочной карьере которой (деревенская нищета, монастырь, выступление на Нижегородской ярмарке, случайная встреча с Собиновым — и в результате всероссийская известность чуть ли не в три месяца) я уже много слышал…
Посидев с нами с полчаса, муж Надежды Васильевны выдал ей, что меня очень поразило, три рубля на ужин и завалился на верхнюю полку спать. Поначалу я больше говорил с Зарембой. Плевицкая, думая о чем-то своем, как будто рассеянно прислушивалась к нашим соседям. Но вдруг она с живостью, свойственной всему ее существу, спросила меня, какую науку я читаю. Я ответил, что философию.
— Философию, — повторила она и, помолчав, прибавила: — Что такое философия, я, по правде сказать, не очень знаю, но только философа я себе не таким представляла, как вы. Думала почему-то, что все они старые, бородатые, очкастые и пальцем перед носом грозят. — И она забавно приставила палец к своему носу. — Так что же это такое, ваша философия, расскажите, авось пойму.
Я начал рассказывать просто, но серьезно. Она слушала очень внимательно, повороты и переходы моей мысли ясно отражались в ее умных глазах под слегка наморщенным лбом.
— Очень вы хорошо рассказываете, чаще такое бы слушать, оно и петь можно было бы лучше; ведь я в темноте выросла… и хорошо вы со мной говорите. Сейчас мужчины за мной, как слепни, увиваются, всем я нужна, а никому до меня дела нету. А вы до души внимательны, и легко с вами. Может, зашли бы как-нибудь ко мне, очень буду рада еще поговорить с вами».
В 1913 году писатель Александр Иванович Куприн слушал Плевицкую в Ессентуках, где она пела перед отдыхающими в одном из санаториев: «Прежде всего запоминается ее характерное русское лицо с яркими глазами и широкой улыбкой… В Плевицкой прежде всего, на мой взгляд, ценна общая безыскусственность, как бы натуральность исполнения. Приятно увидать характерные русские глаза, широкую русскую улыбку, приятно услышать простую „доподлинную“ русскую речь, деревенскую песню и широкий безудержный русский крик — именно крик мне больше всего и нравится в Плевицкой».
Гонорары росли. Она обзавелась квартирой в Санкт-Петербурге. Возле родной деревни Винниково приобрела большой участок земли с лесом и построила дом-терем, как она его называла, из красного дерева.
Приобщилась к стремительно завоевывающему сердца зрителей кинематографу. В 1915 году ее сняли в двух фильмах — «Власть земли» и «Крик жизни». Актер и режиссер (будущий народный артист СССР) Владимир Ростиславович Гардин описывал, как съемочная группа приехала к Плевицкой в Винниково: «Простой деревянный дом в русском стиле, прекрасно обставленные комнаты. Чисто, уютно и сытно. Актеры довольны, работают скоро и дружно, по вечерам концерты. Плевицкая щедра, очень любит петь».
Владимир Гардин играл вместе с Надеждой Васильевной: «Плевицкая работала с забавным увлечением. Она совершенно не интересовалась сценарием, ее можно было уговорить разыграть любую сцену без всякой связи с предыдущей. Мы всячески поощряли это ее увлечение, так как необходимость заснять ее одновременно для двух разных картин диктовалась большой суммой гонорара, да и любопытно было проследить, как в эстрадной певице рождается актриса».
Сниматься ей понравилось. И съемочная группа пришлась по душе. Надежда Васильевна была гостеприимной хозяйкой. Она говорила:
— Довольно, хватит на сегодня. Идем обедать. После обеда буду петь вам новые романсы.
«Она кроме голоса владеет широким эмоциональным диапазоном, — вспоминал Владимир Гардин. — Ни одной пустой фразы, вся песня окрашена переживанием».
Режиссировал обе картины с ее участием Николай Петрович Маликов, артист и сценарист, который одним из первых всерьез увлекся кинематографом. После революции он эмигрировал в получившую независимость Латвию, служил в Рижском театре русской драмы.
Критики отмечали артистизм, актерскую выразительность Плевицкой, ее мимику и жестикуляцию, улыбку, горящие глаза. Репертуар стал шире и серьезнее: «Дубинушка», «Есть на Волге утес», «Славное море, священный Байкал», «Раскинулось море широко». «Варяг», «Ухарь-купец», «Стенька Разин и княжна», «Помню, я еще молодушкой была», «Когда я на почте служил ямщиком».
Она пела и песни, которые сейчас мало известны: «Эх ты, доля моя, доля», «Умер бедняга в больнице военной», «Мучит, терзает головушку бедную», «Когда на Сибири займется заря», «Среди лесов дремучих», «Шумел, горел пожар московский», «Сухой бы я корочкой питалась», «Маруся отравилась».
Помимо признанного городского фольклора Плевицкая привнесла на эстраду те песни, которые выучила в детстве.
«Эта песня нам дорога, — писала она, — и многие из них, самые для нас драгоценные, я не выношу на эстраду из боязни, что люди их не поймут. Они многое говорят мне, которую мать родила на жатве, под песни жниц, но ничего не скажут публике».
Первая мировая война изменила и вкусы публики, и репертуар Плевицкой. Критики отметили, что именно с 1914 года она начинает петь деревенские песни — «Лучинушку», «Во пиру была», «Ты взойди, солнце красное».
Смерть рядом
Надежда Васильевна была женщиной влюбчивой. У великой княгини Ольги Александровны она встретила поручика лейб-гвардии Кирасирского полка Владимира Антоновича Шангина, происходившего из родовитой семьи и отмеченного Георгиевским крестом за Японскую кампанию, на которую он отправился добровольцем. Когда началась Первая мировая война, Шангин, едва окончив Николаевскую академию Генерального штаба, попросился на фронт. Служил в штабе 73-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся в Ковно.
Крупнейший импресарио того времени Василий Николаевич Афанасьев (настоящее имя Смарагд Николаевич Севастьянов, прежняя профессия — слесарь паровозного депо) наблюдал за развитием их романа:
«Плевицкая встретилась с тихим, маленьким офицером, молчаливо страдавшим от страшной раны, полученной в бою. Он был из Петербурга, из дворянской семьи. В этот период жизнь с Эдмундом Плевицким уже дала трещину, возможно, в связи с его нетрадиционной ориентацией. Выстрадав неожиданный разрыв, он не смог окончательно порвать с Плевицкой и остался около нее близким другом и помощником в работе.
Плевицкая стала женой маленького офицера-дворянина, полюбив его со всей силой своей глубокой натуры. Он отвечал ей таким же сильным, но безмолвным и сжигавшим его чувством. Будучи ее помощником и другом, я часто видал, как Надежда Васильевна подолгу смотрела на него с каким-то особенно мягким блеском своих неугасимо-прекрасных глаз».
Когда разразилась мировая война, Плевицкая стала сестрой милосердия, эта трагическая часть жизни тоже описана в ее воспоминаниях:
«А чистое небо синеет, а солнце играет. И с посвистом песни несутся лихие, и прячут печаль друг от друга солдаты. А смерть подколодной змеей подползает и храбрых костлявым перстом отмечает.
Так с песней лихою шли в бой храбрецы, над их головами сияли венцы.
После ночлега в маленьком городке дивизия двинулась в Вержболово, откуда была слышна орудийная пальба.
Я стояла у дороги и бросала проходившим солдатам пачки папирос, закупленные в местечке. Я смотрела, как радовались солдаты, будто маленькие дети, и как ловили пачки на лету. А некоторые подбегали ко мне и, не угадывая во мне женщину, просили:
— Ваше благородие, дозвольте коробочку, а то ребята не дают, обижают.
Идут, идут колонны, идут туда, где ад кипит, под дождь стальной, идут в огонь.
Упасть бы на землю, поклониться бы им всем.
Поклониться смелым за храбрость, за удаль, кротким за кротость, за послушание.
Вы, все мои братья, вы, все дорогие, родимые.
Все ближе рвутся снаряды.
Сумерки. Дивизия вступила в бой.
В поле стал штаб дивизии. Дивизионный лазарет развертывался в двух верстах от штаба. Раненых еще не было, мы ждали их, сидя на соломе в душной и тесной избе.
В два часа ночи раненых привезли. Санитар обносил их огромным чайником с кипятком, и я поила и, кому можно было, давала коньяк, который потихоньку стащила у доктора. Я, грешная, думала, что рюмка коньяку была необходима человеку, который только что вырвался из огня, — потрясенный, в крови.
На залитых кровью людей невыносимо было глядеть. Все силы напрягла, чтобы быть спокойной. Мученические глаза, — вовеки их не забуду».
Она поступила сиделкой в лазарет в Ковно — поближе к части, где служил поручик Владимир Шангин: «Я обслуживала палату на восемь коек. Дежурство мое было от восьми утра до восьми вечера. К нам поступали тяжелораненые, которые нуждались в немедленной помощи. Временами устраивались концерты, наверху в офицерском отделении. За неимением платьев я концертировала в голубеньком сестринском наряде. А иногда мои песни требовались как лекарство».
Счастье оказалось недолгим. Во время отступления русской армии любимый мужчина Надежды Плевицкой погиб 22 января 1915 года в Восточной Пруссии, получив ранение в живот. Она приехала, когда его уже похоронили. В документах Генерального штаба Владимир Антонович Шангин значится попавшим в плен или пропавшим без вести.
В том же году умерла и ее мать — Акулина Фроловна.
Надежда Васильевна не хотела оставаться одна. Следующим ее мужем стал Юрий Левицкий, сын генерал-майора Георгия Александровича Левицкого, командира 73-й пехотной дивизии, в которой служил поручик Шангин. После революции генерал Левицкий воевал за белых, он умер от тифа в 1920 году.
«Плевицкая принесла с войны усугубленную скорбь, порой мучительную суровость укора. Трагизм ее чувства стал еще тоньше, одухотвореннее», — отметил следивший за ее творческой судьбой Александр Кугель.
Через несколько месяцев после гибели любимого человека она пела в Михайловском театре на благотворительном концерте в пользу семей, потерявших на фронте кормильца. Пела трогательно. Военный министр генерал Владимир Александрович Сухомлинов пришел ее поблагодарить.
Революция и Гражданская война разрушили ее жизнь. Дочь крестьянина из Курской губернии, Надежда Васильевна своим талантом и трудом добилась невероятного успеха. Она стала одной из самых знаменитых в России певиц. Ее приглашали ко двору. Баснословные гонорары позволяли ей удовлетворять любую прихоть. Она обожала бриллианты. Гардероб обходился ей в немалые суммы. Она привыкла к роскоши. И вдруг всё исчезло.
Осенью 1917 года Плевицкая поехала в Ялту гастролировать. Много лет ей аккомпанировал Александр Михайлович Заремба, автор песни «Шумел, горел пожар московский». Со временем его сменил Валентин Яковлевич Кручинин, тоже будущий композитор.
До революции Плевицкая не проявляла левых взглядов. Скорее была близка к монархистам и черносотенцам из Союза русского народа. Хотя на самом деле политика ее мало интересовала.
В ее мемуарной книжке прямо написано: «О политике знать не знала, ведать не ведала, а о партиях разных и в голову не приходило, что такие есть. А как я в политике не торовата, достаточно сказать то, что, когда слышала о партии кадет, улавливала слово „кадет“ и была уверена, что идет речь об окончивших кадетский корпус».
После революции Надежда Васильевна держалась осторожно. Выбирать аудиторию не приходилось, пела и перед бойцами Красной армии.
Весной 1918 года она вновь оказалась в родном Курске. Местные газеты оповестили: «В театре Пушкинского сада состоится последний в текущем сезоне концерт артистки-курянки Н. В. Плевицкой, которая на этот раз включила в программу хороводные песни, записанные в родном ей селе Винникове».
Она побывала в Одессе. Участвовала в концертах, которые в приморском городе устраивала Изабелла Яковлевна Кремер, блиставшая в опере и оперетте. В 1919 году Кремер эмигрирует во Францию. На год раньше Плевицкой. Рассказывали, будто в Одессе у Надежды Васильевны случился короткий роман с сотрудником местной ЧК. Не представляется возможным ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию. Одиночества она точно не переносила, рядом всегда должен быть мужчина.
В том же 1919 году, во время одной из фронтовых поездок, Плевицкая попала в плен к белым. Ее жизнь полностью переменилась, хотя поначалу она этого не сознавала.
С пленными в Гражданскую войну обращались жестоко, так что всё могло закончиться трагически. Но когда она назвалась, ее отвели в штаб. Среди офицеров нашлись поклонники ее творчества. Немедленно был устроен концерт. И Надежда Васильевна впервые пела для белой армии.
Ею был буквально очарован молодой командир корниловцев Николай Владимирович Скоблин. Немалая разница в возрасте — Плевицкая была значительно старше — не помешала Скоблину по уши влюбиться и завоевать ее руку и сердце.
Надежде Васильевне было лестно внимание командира старейшего и самого знаменитого полка белой армии. О корниловцах ходили легенды. Особенно о психических атаках: солдаты и офицеры в черных гимнастерках с черно-красными погонами ровными цепями шли на противника, молча, не стреляя, ощетинясь штыками… Это был новый для нее мир со своими героями и мучениками. В кровавую Гражданскую войну переплелись судьбы героев этой книги.
В кругу корниловцев
Николай Владимирович Скоблин родился 9 июня 1893 года в Нежине. Сын полковника в отставке. Окончив Чугуевское военное училище в 1914 году, поступил прапорщиком в 126-й пехотный Рыльский полк. Сразу попал на войну. Потому ни влюбиться, ни жениться не успел. Надежда Васильевна стала его первой настоящей любовью.
Тридцатого декабря 1915 года подпоручик Скоблин был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени «за мужество и храбрость»: поднял свою роту в штыковую атаку на австрийцев. Доблести и смелости ему было не занимать. Получил золотое георгиевское оружие. Ежегодное повышение в звании свидетельствовало о его военных талантах. 1917 год Скоблин встретил штабс-капитаном.
Девятнадцатого мая 1917 года генерал Лавр Георгиевич Корнилов, только что принявший 8-ю армию, создал из добровольцев 1-й ударный отряд. После Февральской революции вооруженные силы России разваливались на глазах. А Корнилову нужны были солдаты, умеющие и желающие сражаться. Война против Германии и Австро-Венгрии продолжалась. Невероятно популярный тогда генерал сам попросился из столичного военного округа на Юго-Западный фронт.
Штабс-капитан Скоблин вступил в ударный отряд 8-й армии. Корниловцы прорвали австрийский фронт и успешно наступали. 1 августа отряд переформировали в Корниловский ударный полк. Молодого офицера Скоблина отличал командир полка подполковник Митрофан Осипович Неженцев, выпускник Николаевской академии Генерального штаба. Назначил Скоблина командиром 2-го батальона.
Не знаю, часто ли Николай Владимирович рассказывал жене о своих военных подвигах. Но ему было чем поделиться. Он был одним из самых ярких и заслуженных офицеров Белого движения.
В конце сентября 1917 года Корниловский полк должны были перебросить из Киева на Кавказский фронт. Неженцев выехал вперед. Полк готовился к погрузке в эшелоны. Обоз подтягивался к станции, когда Скоблин, оставшийся вместо Неженцева, получил приказ остановить погрузку. Скоблин исполнил приказ неукоснительно: немедленно довел его до всех батальонов, растянувшихся в пути. И вовремя! Ночью были взорваны склады артиллерийских снарядов. От железнодорожной станции и от поездов ничего не осталось. Охранявшая склад рота и станционные служащие погибли. Очевидцы вспоминали: не сумей Скоблин вовремя остановить полк, никто из корниловцев не остался бы в живых (подробнее см. сборник воспоминаний «1918 год на Украине»).
Как и многие другие офицеры-добровольцы, после революции Скоблин связал свою судьбу с Корниловым.
Лавр Георгиевич Корнилов — один из самых знаменитых генералов русской армии. Он был выходцем из низов. В его случае это означало, что он был крайне амбициозным и хотел во что бы то ни стало вырваться наверх. Офицером он был энергичным, смелым, но склонным к авантюризму.
Он безоговорочно принял Февральскую революцию и лично арестовал императрицу Александру Федоровну и ее детей. В июле 1917 года популярного военачальника Временное правительство утвердило Верховным главнокомандующим. А всего через месяц с небольшим генерал от инфантерии Корнилов, возмущенный хаосом и анархией в стране и армии, потребовал от главы Временного правительства Александра Федоровича Керенского отдать ему власть, обещав навести в России порядок.
Ничего из Корниловского мятежа не вышло. Никто его не поддержал. Лавр Георгиевич, человек эмоциональный, импульсивный и прямолинейный, и мятежником оказался спонтанным, плохо подготовившимся.
Смещенного с поста главкома Корнилова доставили в Могилев. В гостинице «Метрополь» держали под домашним арестом. А через несколько дней переправили в городок Быхов. Поместили в мрачном и неуютном здании бывшей женской гимназии. Удивительным образом здание сохранилось. Несколько лет назад, снимая фильм о Корнилове, я его нашел и долго ходил по опустевшим коридорам.
Большевики и радикально настроенные солдаты требовали судить корниловцев. Но в Быхове им ничего не угрожало. Лавра Георгиевича и других генералов, смещенных с должности «за попытку вооруженного восстания», охраняли преданные Корнилову кавалеристы-текинцы и георгиевские кавалеры. Для них он оставался «Верховным».
Внутри тюрьмы арестованные передвигались вполне свободно. Среди них был и Антон Иванович Деникин, которому суждено будет вести с большевиками долгую Гражданскую войну. Жена Деникина вспоминала: в камере два окна, между ними столик, два стула, кровати заправлены солдатскими одеялами. Корнилова держали рядом. Генерал ел в камере и по несколько дней не выходил на прогулку. Хотел, чтобы тюремщики привыкли к его отсутствию. Он готовился бежать.
Разместили генералов с относительным комфортом. Из ставки прислали повара, который им готовил. Кормили арестованных на первом этаже. Туда же по субботам приходил батюшка. А на втором этаже, в самой просторной камере № 6, они собирались вечерами. Жена Деникина приносила бутылку водки. Но пили немного. В основном спорили и говорили. Как вспоминал Деникин, разговоры сводились к одному и тому же мучительному и больному вопросу о причинах русской смуты и о способах ее прекращения.
Ранним утром 19 ноября 1917 года в Быхов прибыл полковник Павел Кусонский, в ту пору помощник начальника оперативного отделения в управлении генерал-квартирмейстера Ставки Верховного главнокомандующего. Полковника прислали предупредить Корнилова и его сторонников о приближении большевиков:
— Всем необходимо покинуть Быхов.
Вечером пять генералов бежали. Четверо — Антон Иванович Деникин, Сергей Леонидович Марков, Иван Павлович Романовский, Александр Сергеевич Лукомский — с документами на чужое имя поехали в Новочеркасск по железной дороге. Вскоре они займут командные посты в Добровольческой армии.
Корнилов покинул Быхов последним. В полночь построили караул. Генерал вышел. Поблагодарил солдат за службу, вручил им две тысячи рублей наградных, сел на коня и уехал. Солдаты проводили его криками «ура!».
Наверное, Николай Владимирович Скоблин рассказывал Плевицкой, как он вступил в Добровольческую армию в казачьей столице — городе Новочеркасске. Сюда со всей страны устремились офицеры, кадеты, юнкера, не признавшие октябрьский переворот в Петрограде. Они надеялись превратить Юг России в оплот борьбы с большевиками. Верили в монархизм казаков.
Можно считать, что Гражданская война началась 2 ноября 1917 года, когда в Новочеркасск прибыл недавний Верховный главнокомандующий русской армией генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. Он обещал сформировать Добровольческую армию, которая восстановит в России законную власть.
В декабре 1917-го в гостинице «Европейская» не осталось ни одного свободного номера. Здесь, как выражался генерал Деникин, разместился штаб контрреволюции — генералы, съехавшиеся со всей России, чтобы поднять вооруженное восстание против большевиков. Организацию восстания взял на себя генерал Алексеев. Но ему недоставало популярности в войсках.
Растерянное офицерство взирало с надеждой на Лавра Георгиевича Корнилова. Именно он стал притягательной силой для молодых офицеров, таких как Николай Скоблин. Генерал Алексеев передал Корнилову непосредственное командование Добровольческой армией, а сам занялся материальным обеспечением армии и политическими делами.
Алексеев, который еще недавно распоряжался миллиардным военным бюджетом Российской империи, бегал по всему городу, чтобы найти десяток кроватей, несколько пудов сахара, обогреть, накормить и приютить бездомных офицеров. 16 ноября 1917 года, почти сразу после того, как власть в центре России перешла к большевикам, в Новочеркасске под видом слабосильной команды — то есть команды выздоравливающих — сформировали первую белую часть, сводную офицерскую роту, которая наполовину состояла из юнкеров и студентов.
В декабре образовали еще несколько офицерских рот, которые впоследствии развернули в батальоны. 27 декабря первые офицерские формирования стали называться Добровольческой армией. Хотя какая это была армия — всего несколько тысяч человек!
Восхищавшаяся белой армией Марина Ивановна Цветаева писала:
Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая…
Старого мира — последний сон:
Молодость — Доблесть —
Вандея — Дон…
И в словаре задумчивые внуки
За словом «долг» напишут слово «Дон».
Восемнадцатого января 1918 года в Новочеркасске в кабинете помощника атамана Войска Донского Митрофана Петровича Богаевского, главного идеолога и выразителя казачьих интересов, Алексеева прямо спросили:
— Скажите, генерал, откуда вы получаете средства для существования?
— Средства главным образом национального характера и добываются путем добровольного пожертвования от частных лиц, — ответил Алексеев. — Кроме того, не скрою от вас, что некоторую поддержку мы имеем от союзников, ибо, оставаясь верными до сих пор союзным обязательствам, мы тем самым приобрели право на эти с их стороны поддержки…
На самом деле союзники по Антанте выделили сущие гроши, хотя были заинтересованы в Белом движении, которое обещало продолжить войну против Германии. В январе 1918 года Алексеев получил от французской военной миссии 305 тысяч рублей. Англичане и на это не расщедрились. Зато Донское правительство выделило 14 миллионов.
Из них шесть миллионов дал только что избранный донским атаманом Алексей Максимович Каледин, талантливый военачальник. В Первую мировую войну генерал Каледин участвовал в знаменитом Луцком прорыве, который при советской власти стал именоваться Брусиловским (поскольку генерал Алексей Алексеевич Брусилов перешел на сторону большевиков). Каледин взял Луцк. Командующий фронтом Брусилов телеграфировал ему: «Слава и честь армии с Вами во главе. Не нахожу слов благодарности за беспримерную быструю решительную боевую работу… Низко кланяюсь славным частям Вашей армии».
Сослуживцы считали Каледина честным, смелым, упрямым и немного угрюмым.
Насколько он был успешен в военной карьере, настолько же несчастлив в личной жизни. Его единственный сын в 12 лет утонул, купаясь в реке.
Неизвестно, появилась ли бы белая армия, если бы на просьбу «дать приют русскому офицерству» не откликнулся атаман Войска Донского генерал Каледин. На донские деньги и приобреталось оружие. В 1918 году рубль еще был конвертируемым — наследие крепкой и стремительно развивавшейся экономики Российской империи. А вот весной 1919 года западные страны перестанут принимать рубли, которые обесценились после прихода к власти большевиков и начала Гражданской войны. Для покупки оружия и снаряжения понадобится валюта (см.: Отечественная история. 2008. № 3).
Каледин писал жене: «Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (еще до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т. д. Разве, милая, недостаточно того, что судьба нам послала? Не следует ее искушать и говорить еще о чем-нибудь… Мое имя, сделавшее всероссийский шум, скоро совершенно забудется. Я не буду в претензии, лишь бы Бог дал мне успешно выполнить мою задачу (даже маленькую) до конца и лишь был бы общий успех наших армий. Поэтому, дорогая, мечтай только об этом и, пожалуйста, не возмечтай, что твой муж какая-то особая птица, а ты, его жена, важная дама».
Атаман Каледин покончил с собой 29 января 1918 года. В атаманском дворце в Новочеркасске я стоял в небольшой комнате напротив его рабочего кабинета, где он застрелился, и думал: почему он это сделал?
Боевого генерала не назовешь слабохарактерным и излишне впечатлительным. Он не захотел участвовать в братоубийственной бойне. Надо отдать ему должное — он предпочел умереть сам, нежели отдавать приказы убивать соотечественников, чем с таким удовольствием занимались многие вожди Гражданской войны.
Митрофана Богаевского расстреляли большевики. Его брат Африкан Петрович служил в лейб-гвардии Атаманском полку. Вступил в Добровольческую армию. После бегства генерал-лейтенанта Петра Николаевича Краснова в Германию стал последним Донским атаманом. Скоблин и Плевицкая встретят Богаевского в Париже.
Генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков возглавил сводно-офицерский полк, в который вошли три офицерских батальона, ростовская офицерская рота, 3-я Киевская школа прапорщиков, морская рота, ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии.
Марков в японскую войну получил пять орденов, преподавал в Академии Генштаба, в Первую мировую вырос от начальника разведывательного отделения до начальника штаба Западного фронта. Он был человеком прямым и откровенным, повторял:
— Дело военное — дело практическое, никаких трафаретов, никаких шаблонов.
Корнилова называли сердцем Добровольческой армии, Алексеева — ее умом, Маркова — шпагой. Сергей Леонидович будет убит под станцией Шаблиевской в 1918 году. Его именем назовут 1-й офицерский полк.
Отношения Корнилова и Алексеева не сложились. Михаил Васильевич считал Корнилова молодым офицером, сделавшим слишком быструю карьеру. Лавр Георгиевич не мог забыть, что генерал Алексеев летом 1917-го арестовал его после неудачного мятежа. Не понимал, что тем самым Алексеев спас его от расправы…
Поначалу казалось, что Белое движение нигде не встречает поддержки. Скоблин рассказывал Плевицкой: офицеров-добровольцев было так мало, что они не представлялись надежной силой, к которой хочется присоединиться.
Офицерские части формировали в Новочеркасске. Но в казачьей столице белые не удержались. Нежелание казаков сражаться с наступавшими красногвардейцами вынудило генерала Корнилова в середине января 1918 года перевести все добровольческие формирования в Ростов, но и там рабочее в основном население враждебно встретило офицеров.
Пришлось покинуть город. Отряды добровольцев шли через казачьи станицы. Призывали казаков присоединяться к походу против советской власти. Безуспешно! Скоблин помнил, как возникла другая идея: если донцы не желают воевать с большевиками, может, поднять кубанцев?
Корнилов приказал пробиваться на Кубань. Шли пешком. Переход был невыносимо тяжелым, пробивались с боями. Добровольческая армия выработала такую тактику: фронтальная атака густыми цепями при слабой артиллерийской поддержке, не хватало ни орудий, ни снарядов. Плохо обученные красные части не выдерживали яростной атаки и отходили.
Ночью, в чудовищную погоду, в снегопад отряд Корнилова переправился по реке, покрывшейся льдом, и штыковой атакой выбил красных, которые не ожидали появления противника. Этот переход от аула к станице Ново-Дмитровской длиной в 15 верст занял восемь часов и вошел в историю как Ледяной поход. Выжившие вспоминали его как ад.
«Во время марша погода быстро менялась, — объясняют историки, — мелкий холодный дождь перешел в мокрый снег, а после полудня температура резко опустилась ниже нуля, и в степи бушевала настоящая метель. Насквозь мокрая одежда превращалась в ледяной панцирь» (см.: Вопросы истории. 2006. № 6).
Первый Кубанский поход начался 23 февраля 1918 года, так что первопоходники отмечали этот день вместе с красными, которые праздновали день Красной армии. В этом историческом походе участвовал и Николай Скоблин.
Добровольцы были в основном офицерами военного времени, не кадровыми военнослужащими. Недавние гимназисты, студенты, юнкера, они были романтически настроены, считали себя особой кастой, элитой армии. И даже новыми крестоносцами, Первый Кубанский поход именовали крестовым.
Добровольцы вышли к Екатеринодару (ныне Краснодар), но выяснилось, что они опоздали: в городе большевики. Корнилов был невероятно популярен среди молодежи в военной форме, среди таких как Скоблин. Николай Владимирович верил в звезду Лавра Георгиевича. Корнилова многие называли выдающимся полководцем и крупным политиком, но он не был ни тем ни другим. Он принял несколько гибельных для Добровольческой армии решений. Лавру Георгиевичу не удалось ни одно из тех предприятий, за которые он брался. Генерал потерпел поражение и в политике, и на поле брани.
Со своей небольшой армией Корнилов осадил Екатеринодар. Ему противостояли значительные силы красных. Три дня шли жестокие бои. От Добровольческой армии осталась половина. Корнилов, не считаясь с потерями, требовал продолжать штурм, хотя офицеры считали, что нужно отступить и спасти армию.
Что мешало ему отвести войска? Упрямство? Нежелание признать свою ошибку? Лавр Георгиевич стоял на своем.
Офицеры возмущались:
— Корнилов угробит всю армию!..
Антон Иванович Деникин, оставшись с Корниловым наедине, спросил:
— Лавр Георгиевич, почему вы так упорствуете?
Командующий обреченно ответил:
— Выхода нет, Антон Иванович. Если не возьмем Екатеринодар, пущу себе пулю в лоб.
— Этого вы не можете сделать, — возразил Деникин. — Ведь тогда остались бы брошенными тысячи жизней. Отчего же нам не оторваться от Екатеринодара, чтобы действительно отдохнуть, устроиться и скомбинировать новую операцию? Ведь в случае неудачи штурма отступить нам едва ли удастся.
— Вы выведете.
Деникин встал и пафосно произнес:
— Ваше высокопревосходительство! Если генерал Корнилов покончит с собой, то никто не выведет армии — она погибнет.
Антон Иванович ошибся. Как раз смерть Корнилова дала шанс Добровольческой армии.
Штаб Корнилова находился в доме, который принадлежал Екатеринодарскому сельскохозяйственному обществу. Дом сохранился! Я его нашел. Утопая в непролазной грязи, подошел поближе. Ни мемориальной доски, ничего! Я не большой поклонник Лавра Георгиевича, но он сыграл немалую роль в истории России. И его смерть на берегу реки Кубани — тоже событие исторического значения. Я стоял у этого дома, представляя себе, как всё это произошло…
Был восьмой час утра, когда снаряд, выпущенный красной артиллерией, попал в дом. В соседней с корниловской комнате была перевязочная. Там офицеры пили чай. Когда посыпалась штукатурка с потолка, решили, что снаряд разорвался под окном. Только потом сообразили, что снаряд угодил точно в комнату командующего.
«В комнате ничего не было видно от дыма и пыли, — рассказывали очевидцы. — Мы принялись расчищать ее от обломков мебели, и нашим глазам представился Корнилов. Недалеко от виска была небольшая ранка — на вид неглубокая, на шароварах большое кровавое пятно».
Снаряд разорвался прямо под столом, за которым сидел Корнилов. Его подбросило вверх, ударило о печку. Лавра Георгиевича вытащили в коридор.
— Неужели убит?
— Без чувств, но дышит.
«Корнилов лежал беспомощно и недвижимо; с закрытыми глазами, с лицом, на котором как будто застыло выражение последних тяжелых дум и последней боли. Дыхание становилось всё тише…»
Умирающего Корнилова на носилках вынесли на берег Кубани. Он еще дышал, кровь сочилась из небольшой ранки в виске и из пробитого правого бедра. Антон Иванович Деникин склонился над ним. Глаза Корнилова были закрыты. На лице выражение мученической боли.
Вокруг носилок с телом Корнилова в скорбном молчании замерли офицеры. Это произошло 31 марта (13 апреля по новому стилю) 1918 года. Смерть командующего пытались скрыть, но безуспешно.
Один-единственный снаряд попал в дом Корнилова. Именно в его комнату. И убил его одного! Мистический страх распространился в армии. Слухи, один тревожнее другого, ходили среди добровольцев. О приближении превосходящих сил противника. О неминуемом окружении.
— Всё кончено, — обреченно говорили добровольцы.
Для них с Корниловым были связаны и идея борьбы, и вера в победу, и надежда на спасение! Когда его не стало, многие решили, что Белое дело проиграно.
Лавра Георгиевича следовало похоронить с воинскими почестями. Но где и как? Добровольцы отступали. Станичный священник дрожащим голосом отслужил панихиду, гроб засыпали сеном и повезли в обозе армии.
«В одном из боев я был контужен и попал в армейский лазарет, — вспоминал один из добровольцев. — Вдруг по лазарету пробежала с плачем сестра милосердия, больные повскакивали с постелей, желая узнать, в чем дело. И мы узнали — Корнилов Лавр Георгиевич, отец наш, убит. Все начали плакать… Мы выехали по направлению к Дону. Здесь мы увидели повозку с гробом Корнилова и его верных текинцев в мохнатых шапках. Я был погружен в думы, что теперь будет с армией, с нашей бедной Россией».
Ночью 2 апреля гроб с телом командующего закопали. Рядом зарыли его друга полковника Неженцева. Первый командир Корниловского ударного полка Митрофан Осипович Неженцев, участник Ледяного похода, погиб 30 марта во время штурма Екатеринодара. Для Скоблина это был двойной удар.
Могилу сровняли с землей, чтобы нельзя было найти. План захоронения составили в трех экземплярах, чтобы после победы, вернувшись, проводить командующего в последний путь со всеми почестями. Те, кто тайно предал тело Корнилова земле, по-разному называют место, где они зарыли цинковый гроб: Гначдау или Гнабау…
На самом деле это одно и то же место. Его больше нет на карте. Большую немецкую сельскохозяйственную колонию в начале 1920-х годов переименовали. Теперь это село Долинское. Я побывал там, чтобы лучше представить себе, как всё это происходило…
Лавру Георгиевичу нравилось, когда его именовали героем-вождем. Вокруг него объединились офицеры, поклонявшиеся ему как «духовному диктатору». Они были готовы отдать за него жизнь. Но сберечь его могилу не смогли. На следующий же день появились отряды красных. Они обратили внимание на свежие могилы (или кто-то донес). Вечером 3 апреля могилу Корнилова раскопали, гроб погрузили на подводу и повезли в Екатеринодар.
Соратник Корнилова по Добровольческой армии генерал Алексеев считал, что он — «опасный сумасброд, человек неуравновешенный и непригодный на первые роли». Возможно, это так, но судьбе генерала не позавидуешь. В том числе и посмертной судьбе. Тело Корнилова доставили в Екатеринодар. Уже мертвого попытались повесить на балконе. Полное безумие! Ничего не получилось. Тело оборвалось и упало. Это была жестокая и варварская месть. Большевики знали, что сказал генерал Корнилов 1-му офицерскому батальону:
— Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом беру я на себя.
Останки генерала Корнилова сожгли на площади. Его смерть стала потрясением для добровольцев. Но и спасением. Штурм города, на котором настаивал Корнилов, закончился бы полным разгромом, и Белое движение погибло бы, не родившись. Возможно, Гражданская война не приобрела бы таких масштабов.
Но генерал Алексеев, как верховный руководитель Добровольческой армии, передал командование Антону Ивановичу Деникину. Спасая армию, тот приказал отступить, Гражданская война продолжилась.
В станице Мечетинской генерал Алексеев устроил смотр Добровольческой армии, вышедшей из похода. Молодые офицеры с любопытством смотрели на маленького сухонького старичка в кубанке. Этот старичок в очках с тихим голосом еще недавно командовал крупнейшей в мире армией Российской империи, а теперь вел куда-то в степь всего четыре тысячи добровольцев.
— В царской армии, — ностальгически напомнил Алексеев, — насчитывалось четыреста тысяч офицеров. Даже если теперь к нам придет десятая часть — сорок тысяч, а к ним мы еще соберем шестьдесят тысяч солдат, у нас будет сто тысяч человек, а стотысячной армии достаточно, чтобы спасти Россию.
«У единственного портного станицы Мечетинской образовалась „генеральская“ очередь, — вспоминал Александр Рудольфович Трушнович, командовавший пулеметной ротой в Корниловском полку. — Первым заказал себе брюки генерал Деникин. Вторым, минуя генералов, полковник Кутепов».
Генерал Деникин, крайне щепетильный в личной жизни, ходил в дырявых сапогах и больше всего боялся обвинений в расточительности. Он смог прилично одеться, когда англичане прислали обмундирование для всей белой армии.
«Среднего роста, плотный, несколько расположенный к полноте, с небольшой бородкой и длинными черными со значительной проседью усами, грубоватым низким голосом» — таким Деникина запомнили первопоходники.
Если большинство вождей революции происходили из дворянских или как минимум из хорошо обеспеченных семей, то отец Деникина, Иван Ефимович, был крепостным крестьянином в Саратовской губернии. Антон Иванович поступил в Киевское юнкерское училище. Военную карьеру выбрал под влиянием отца, рано ушедшего из жизни. Учеба была суровой. Юнкеров кормили и одевали как солдат, платили им солдатское жалованье — двадцать две с половиной копейки в месяц.
Во время Русско-японской войны Антон Иванович написал рапорт с просьбой отправить его на передовую. Его назначили начальником штаба дивизии, но он рвался в бой. Несколько раз сам поднимал солдат в атаку. В Первую мировую Деникин получил под командование 4-ю бригаду, которую в 1915 году развернули в дивизию. Антон Иванович удостоился Георгиевских крестов 3-й и 4-й степени, георгиевского оружия с бриллиантами — редкая награда за личный подвиг.
Он служил в 8-й армии, в которой по странному стечению обстоятельств собрались едва ли не все будущие вожди Белого движения: сам Деникин, Алексей Максимович Каледин, Лавр Георгиевич Корнилов, Сергей Леонидович Марков…
Скоблин рассказывал Надежде Васильевне, как, приняв командование Добровольческой армией, в станице Егорлыкской Деникин провел офицерское собрание, на котором держал речь:
— Наша единственная задача — борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу?.. Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ее ведома, без ведома русского народа?.. Армия не должна вмешиваться в политику. Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост…
Его слова — не пустой звук. Он так и поступит, когда почувствует, что армия винит его в неудачах. Надо отдать должное Антону Ивановичу. Диктатором и властолюбцем он никогда не был.
В глазах большевиков все золотопогонники были одинаковы: монархисты и великодержавники. В реальности белых офицеров вовсе не объединяла общая идея. Скажем, корниловцы были сторонниками республики. В полку Маркова собралось немало эсеров, и он не разрешал исполнять гимн «Боже, Царя храни!». Зато генерал Михаил Гордеевич Дроздовский и его полк были монархистами. А генерал Врангель считал, что судьбу страны решат генералы, предпочитал военную диктатуру.
Алексеев оставался монархистом. Деникин же повторял:
— Если я выкину республиканский флаг — уйдет половина добровольцев, если я выкину монархический флаг — уйдет другая половина. А надо спасать Россию!
Деникин обещал не предрешать будущее устройство России, хотя от него требовали ответа: за какую Россию он сражается — монархическую или республиканскую? Генерал уклонялся от прямого ответа. Многие считают это ошибкой. К единому мнению относительно будущего России в лагере белых так и не пришли, и это тоже предопределило их поражение.
В начале сентября 1918 года Алексеев серьезно заболел и 25-го числа скончался.
«На железнодорожной станции Ставрополя, — вспоминал Трушнович, — мы застали почетную роту Корниловского полка под командой Скоблина. Рота возвращалась с похорон генерала Алексеева. Великий русский человек обрел наконец покой».
После того как первый командир корниловцев Митрофан Неженцев был убит, полк принял полковник Александр Павлович Кутепов, еще один герой этой книги. И тогда сплелись судьбы Кутепова, Скоблина и Плевицкой. Корниловцы, которые были о себе высокого мнения, плохо встретили чужака. Не приняли Кутепова. Он не удержался бы на этой должности, если бы не помог Скоблин, пользовавшийся уважением у однополчан. Он их переубедил.
Кутепов быстро продвигался по служебной лестнице. Летом 1918 года корниловцев возглавил полковник Владимир Иванович Индейкин, но уже в октябре полк принял Николай Владимирович Скоблин. 12 ноября ему вручили полковничьи погоны.
Имя Скоблина знали во всей Добровольческой армии.
Петр Николаевич Врангель вспоминал, как весной 1919 года он выехал на станцию Харцызск, чтобы повидать генерала Владимира Зеноновича Май-Маевского (в популярном когда-то многосерийном фильме «Адъютант его превосходительства» его блистательно сыграл народный артист СССР и Герой Социалистического Труда Владислав Игнатьевич Стржельчик), посмотреть, как идут бои:
«Со стороны противника гремели артиллерийские выстрелы, и дымки шрапнели то и дело вспыхивали над нашими цепями. Мы вышли из автомобилей, и я пошел вдоль фронта, здороваясь со стрелками. Увидев группу сопровождавших меня лиц, неприятель открыл ружейный огонь… Огонь противника усиливался, один из следовавших за мной ординарцев был убит, другой ранен…
Наступавшие цепи противника медленно накапливались против занимавших левый фланг марковцев. С целью помочь соседям корниловцы перешли в контратаку. Я подходил к занятому корниловцами участку, когда их цепи, поднявшись, быстро двинулись, охватывая фланг врага. Несмотря на огонь, люди шли, не ложась. Впереди на гнедом коне ехал молодой командир полка полковник Скоблин.
Под угрозой своему флангу красные, не прияв удара, начали отход. Поблагодарив корниловцев, я поехал на вокзал. Давно неиспытанная близость к войскам, близость боя создавали доброе, приподнятое настроение».
Корниловцы в определенном смысле задавали тон всей Добровольческой армии. Списочный состав полка — всего 1200 человек. Автор истории Корниловского полка Михаил Николаевич Левитов вспоминал: «Полк редко имел в своих рядах 1200 человек, и если принять во внимание и его большие потери, то можно смело сказать, что за Второй Кубанский поход он три раза сменил свой состав».
Полковник Левитов окончил духовную семинарию и Виленское военное училище, тоже первопоходник. Судьба была к нему благосклонна. В эмиграции он обосновался в Париже, нашел работу, правда, тяжелую — мыть машины по ночам. Скоблин его не любил, они поссорились. Зато в отличие от главных героев этой книги полковник Левитов дожил почти до девяноста лет.
Корниловцы, марковцы, дроздовцы, алексеевцы — так в Добровольческой армии именовались военнослужащие полков (позднее дивизий), которым присвоили имена погибших генералов Корнилова, Маркова, Дроздовского, Алексеева. Полки называли также цветными, поскольку офицеры носили цветные кокарды на фуражках: черно-красные — корниловцы, черно-белые — марковцы, вишнево-белые — дроздовцы, голубовато-белые — алексеевцы.
Не всем нравились эти вольности в обмундировании. Один из офицеров, вступивших в Добровольческую армию, удивлялся: «Я впервые увидел корниловцев в их причудливо кричащей форме, марковцев в черном, шкуринцев в волчьих папахах с хвостами, черкесов с зелеными повязками через папаху; у всех на рукавах красовались углы из национальных лент, обращенные вершинами книзу, — символом добровольчества. Откуда взялись эти формы, эти невероятные сочетания малинового цвета с белым, черного с красным, эти черепа, скрещенные кости, смесь кавалерийских отличительных знаков с пехотными и прочие невиданные эмблемы? Казалось, что каждый носит ту форму, которая ему нравится».
Генерал Корнилов в январе 1918 года назвал свои войска Добровольческой армией. В 1919 году Деникин переименовал ее в Вооруженные силы Юга России, потому что после тяжелых потерь во время Второго Кубанского похода в августе 1918 года командование Добровольческой армии объявило всеобщую мобилизацию на тех территориях, куда вступали белые войска. Брали всех — и горожан, и крестьян, и даже попавших в плен красноармейцев, если они не были партийными.
Состав армии изменился. К концу 1918 года во всех цветных полках осталось по одной офицерской роте. А прежде офицеры составляли большинство во всех ротах. Пленные красноармейцы оказались не очень надежными бойцами. При первом удобном случае дезертировали. Крестьяне были готовы защищать собственные деревни. Но отрываться от родных мест не хотели. Разбегались — уходили или домой, или в леса, к «зеленым».
Корниловцы носили нарукавную нашивку — на левом рукаве гимнастерки у плеча череп со скрещенными костями, надпись «корниловцы», скрещенные мечи рукоятью вниз. И нагрудный знак: черный крест с белой каймой на серебряном терновом венце (см.: Возрожденные полки русской армии в белой борьбе на юге России. М., 2002).
Генерал-майор Кутепов продолжал носить форму Корниловского полка, хотя давно в нем не служил. Деникин назначил его Черноморским военным губернатором. Должность крайне важная — Новороссийск стал главной базой снабжения Добровольческой армии. А 13 января 1919 года Деникин поручил Кутепову принять 1-й армейский корпус. 23 июня произвел его в генерал-лейтенанты.
Вступление в высокую должность совпало с личным счастьем. Александр Павлович уже не юным человеком женился на Лидии Давыдовне Кют, дочери коллежского советника. Они познакомились в Екатеринодаре.
«У Александра Павловича вообще не было друзей, были сослуживцы, были знакомые, были почитатели, — вспоминал его сослуживец генерал Борис Александрович Штейфон. — В его отношении к людям всегда существовала какая-то внутренняя сдержанность, что, несомненно, было следствием основной черты его характера — замкнутости. Единственным и настоящим другом Александра Павловича была его жена Лидия Давыдовна».
Александр Павлович Кутепов родился в Череповце, гимназию окончил в Архангельске, юнкерское училище — в Санкт-Петербурге. «Сын скромного лесничего, молодой подпоручик Александр Павлович Кутепов во время Русско-японской войны за боевые заслуги был переведен в лейб-гвардии Преображенский полк, — писала парижская газета „Русская мысль“. — Будучи три раза ранен на германском фронте, сражаясь в этом полку, Кутепов стал его последним командиром в 1917 году».
Получив отпуск, оказался в столице в роковые дни Февральской революции. Растерявшийся командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Сергей Семенович Хабалов поручил боевому офицеру очистить от восставших Литейный проспект, поставив во главе сборного отряда из нескольких рот, взятых из разных запасных батальонов.
Отряд полковника Кутепова был единственным, первоначально действовавшим не без успеха. Но стихия брала верх, и к вечеру 27 февраля он оказался изолированным и потерял связь со штабом округа. Часть отряда укрылась в здании миссии Красного Креста, другая смешалась с нахлынувшей толпой. Кутепов остался в одиночестве.
Александр Исаевич Солженицын, посвятив действиям его отряда несколько глав в третьей части своей эпопеи «Красное колесо» — «Март Семнадцатого», пришел к выводу, что Кутепову удалось сделать «немного, но если бы из тысяч офицеров, находящихся тут, еще хотя бы сто сделали по столько же, то никакая революция бы не произошла».
В декабре 1917 года Александр Павлович вступил в Добровольческую армию и ушел в Первый Кубанский поход командиром третьей роты 1-го офицерского полка. Перед смертью генерал Корнилов назначил его командиром полка. Во главе 1-го армейского корпуса генерал Кутепов взял Курск, а затем и Орел.
Журналист Николай Николаевич Брешко-Брешковский (сын знаменитой эсерки, во время Второй мировой войны он станет сотрудничать с нацистами и будет убит во время бомбардировки Берлина британской авиацией) написал тогда хвалебную статью о Кутепове под названием «Герой Харькова и Курска»:
«Несмотря на целые хаосы проволочных заграждений, которыми, как паутиною, оплетаются красные, всюду, где лишь наступают Кутеповцы, их сопровождает успех. Один за другим ошеломляющие, нанесенные с неотразимой мощностью удары… Что-то стихийное в этом безудержном стремлении 1-го армейского корпуса, стремлении на Москву. Один видный генерал, прошумевший конник, полушутя сказал генералу Кутепову:
— А ведь я, пожалуй, ворвусь со своим корпусом раньше вас в Москву…
— Что же, — ответил с ясной улыбкой Кутепов, — я буду только искренне вас приветствовать… Для меня, как для русского человека, важнее всего, чтоб Москва была возможно скорее очищена от красной погани. А кто войдет в Белокаменную первым, это не важно».
Весной 1919 года удача сопутствовала кавалеристам Деникина. 3-й Кубанский конный корпус генерал-майора Андрея Григорьевича Шкуро, 2-й Кубанский корпус генерал-майора Сергея Георгиевича Улагая, конница Кавказской Добровольческой армии генерал-лейтенанта Петра Николаевича Врангеля легко прорывали линию фронта и губительным смерчем прокатывались по тылам Красной армии.
Когда генерал Врангель взял Царицын (ныне Волгоград), Деникин приехал его поздравить. 20 июня 1919 года днем обедал у Врангеля. Петр Николаевич провозгласил тост за здоровье главнокомандующего. Антон Иванович подчеркнул значение этого дня:
— Сегодня мною отдан приказ армиям идти на Москву.
Именно в Царицыне Деникин подписал ставшую знаменитой «московскую директиву». Она начиналась словами: «Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, приказываю…»
Он верил, что победа над большевиками не за горами.
«Директива, получившая в военных кругах наименование „Московской“, потом, в дни наших неудач, — вспоминал Деникин, — осуждалась за чрезмерный оптимизм. Да, я был тогда оптимистом. И это чувство овладело всем Югом — населением и армией. Оптимизм покоился на реальной почве: никогда еще до тех пор советская власть не была в более тяжелом положении и не испытывала большей тревоги… Все мечтали „идти на Москву“».
Именно тогда пути Врангеля и Деникина разошлись. Генерал Врангель предлагал сконцентрировать силы на Царицынском направлении. Считал, что это позволит правому флангу наступающих соединиться с сибирской армией адмирала Александра Васильевича Колчака и уже вместе, объединенными силами, брать Москву.
А Деникин директивой от 20 июня 1919 года потребовал наступать на столицу через Курск, Орел и Тулу. Наступление Добровольческой армии продолжалось почти полгода и поначалу было очень успешным. 1-й армейский корпус генерала Кутепова 7 сентября вошел в Курск, 30 сентября — в Орел. Казалось, дорога на Москву открыта. Но в этом историческом поединке Красная армия оказалась сильнее.
Деникин растянул фланги армии, распылил силы. Сравнительно небольшие по численности белые части захватили большие территории, удержать которые не смогли. А Красная армия, отбив наступление адмирала Колчака на востоке и заставив его отступить вглубь Сибири, обрела свободу действий и могла сосредоточить крупные силы на своем южном фронте. С этого момента началось отступление армии Деникина.
Скоблин на войне
Полковник Скоблин командовал Корниловской ударной группой (1-й и 2-й Корниловские ударные полки, четыре тысячи штыков, шесть артиллерийских батарей), которая удерживала Орел. В боях за город в первых числах октября 1919 года группа понесла тяжелые потери, но не позволила наступавшей Красной армии прорвать фронт и окружить белые части.
Цветные полки развернули в дивизии. По приказу главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанта Деникина № 2544 в конце октября 1919 года были образованы две дивизии: Корниловская ударная и офицерская генерала Маркова. Корниловскую дивизию 1 ноября принял Скоблин.
Новые комдивы рассчитывали на производство в генералы, но Деникин не спешил порадовать их генеральскими погонами. Антон Иванович вообще не любил раздавать награды и звания. Скуповато отмечал отличившихся офицеров. Сменивший его Врангель проявил бо́льшую щедрость. 26 марта 1920 года он произвел Скоблина в генерал-майоры. Николаю Владимировичу было всего 27 лет! Невероятная карьера для столь молодого человека. Скоблина избрали председателем Орденской Николаевской думы из семи заслуженных офицеров.
Месяцем позже, в апреле 1920 года, генеральские погоны получил и Антон Васильевич Туркул, который после смерти Михаила Дроздовского принял его дивизию. В эмиграции судьба Туркула переплетется с судьбой Плевицкой и Скоблина.
В Первую мировую Антон Васильевич был трижды ранен, награжден орденом Святого Георгия, произведен в штабс-капитаны. После революции вступил в отряд полковника Дроздовского, который пробивался на Дон.
Кутепов неизменно восхищался Туркулом. Увлеченно рассказал о его подвигах атаману Войска Донского Африкану Богаевскому (а тот записал слова Кутепова в дневник):
— Что за удивительный человек! Необыкновенной храбрости и смелости, не знающий чувства страха: в каре, окруженном пулеметами; с оркестром посреди, который играет вальсы, он спокойно отбивает бешеные атаки красной конницы, подпуская ее на двести шагов. Горсть храбрецов тает, но он сам ведет ее в атаку на ту же конницу. В коляске на паре серых коней он, раненый, едет впереди цепи, заходит в тыл противнику, с пехотой делает мамонтовские рейды по тылам красных. И всегда весел, в отличном расположении духа.
В результате двух революций 1917 года офицерство утратило всё и находилось в состоянии сильнейшего психологического стресса. Поэтому многие так страстно ненавидели большевиков. Сравнительно немногочисленные слои общества — с одной стороны, большевики, а с другой — воинственно настроенное офицерство — навязали стране Гражданскую войну. Ни те ни другие не желали успокоения и замирения. Напротив, поднимали градус противостояния. Переговоры, компромиссы, взаимовыгодные договоренности — всё это даже не обсуждалось. Уничтожить врага под корень!
Но и среди командиров Гражданской войны своей жестокостью отличался Антон Туркул, «огромный плечистый мужчина со скуластым лицом монгола» (таким его описал сослуживец).
Один из дроздовцев вспоминал, как после боя пленных красноармейцев подвели к тачанке Туркула. Склонив головы и опустив плечи и руки, они стояли неподвижно и казались низко подвешенными над землей.
— Коммунисты? — спросил генерал, свесив с тачанки одну ногу.
Не поднимая головы, пленные что-то ответили.
Туркул зевнул и распорядился расстрельной команде:
— Веди!
Развернул на коленях карту и зевнул снова:
— Сюда! Сюда!
И опять подвели пленного, уже босого, в рваной ватной кацавейке и без фуражки… Туркул вновь что-то спросил.
— Могилиным меня звать.
И вдруг, встряхнув кудрями, пленный чему-то улыбнулся. И точно в ответ на улыбку пленного Туркул засмеялся тоже.
— Могилин? В могилу Могилина! — засмеялся он, уже захлебываясь хохотом. — Эй вы там!..
Пленного увели на расстрел.
Генералы Туркул и Скоблин дружили. Антон Васильевич вспоминал общий бой в октябре 1920 года:
«Большевики переправились через Днепр у Знаменки и повели упорные атаки на корниловцев. Весь день корниловцы, застигнутые наступлением, одним полком отбивали всё более ярые атаки. На другой день большевикам удалось переправиться подавляющими силами, в бой у Знаменки втянулась вся Корниловская дивизия… В терзающем огне, в неутихающих атаках корниловцы потеряли более двух третей бойцов. На другой день боя был ранен начальник Корниловской дивизии Скоблин. Тогда только подошла запоздавшая Марковская дивизия…
За два дня боев у Знаменки корниловцы понесли такие страшные потери, что состав Корниловской дивизии уже не превышал восьмисот штыков. Грудь всей Белой армии была на Днепре разбита. По приказу командования 1-й корпус стал отходить на юг. Это был уже не маневр — это отступление в неизвестное. Как будто бы что-то содрогнулось во всех нас. Белая армия была потрясена».
1920 год во всех отношениях был трудным для Скоблина. Весной он заболел брюшным тифом. Выкарабкался. Осенью был ранен. Вернулся в строй. Ни счастливое избавление от ран и недугов, ни его новенькие генеральские погоны, которые не могли не произвести впечатления на Надежду Васильевну, не компенсировали нарастающего ощущения поражения. Красная армия побеждала в Гражданской войне.
Прощание с Россией
В первых числах марта 1920 года фронт белых на Кубани фактически развалился. Командование не знало, что делать. То ли отступать по черноморскому побережью на Туапсе. То ли отойти в Крым, который оборонял 3-й корпус генерал-лейтенанта Якова Александровича Слащёва.
Слащёв отказался от традиционной военной формы. Публицист и философ Петр Бернгардович Струве, входивший в состав крымского правительства при Врангеле, нашел, что генерал напоминает графа Потемкина: так же обворожителен и полон причуд. Струве недоуменно спросил у Петра Николаевича, какая на Слащёве форма. Врангель рассмеялся:
— Такой формы не существует. Слащёв сам ее для себя придумал.
Яков Александрович Слащёв не носил погон — считал, что Добровольческая армия недостойна императорских знаков отличия.
— Почему? — при случае поинтересовался Деникин.
Слащёв ответил:
— Добрармия живет грабежом, не следует позорить наши старые погоны грабежами и насилиями.
Его корпус тоже отличился по части грабежей и пьянства.
Сухой закон был введен в Российской империи с началом Первой мировой войны — императорским указом от 18 июля 1914 года. Временное правительство 27 марта 1917 года подтвердило запрет на «продажу для питьевого употребления крепких напитков и спиртосодержащих веществ».
Но в Гражданскую войну на юге России вино продавалось свободно. Помимо шустовского коньяка пили ханжу, политуру, кишмишевку, самогонку, вообще всё, что попадалось под руку. Недостатка в спиртном не ощущалось. На Кубани сами делали вино. Запасы вина в Крыму к началу 1920 года достигли ста тысяч ведер (ведро — 12,6 литра).
Алкоголем — единственным доступным в ту пору транквилизатором — снимали стресс от атак, глушили тоску, поднимали настроение. Но многие спивались.
Говорят, казачий генерал Андрей Шкуро на вопрос, что он станет делать после взятия Москвы, ответил:
— Три дня попьянствую, повешу, кого надо, и пулю в лоб… А для чего мы живем? За такие минуты удовольствия я всегда готов жизнь отдать.
О командующем Донской армией генерал-лейтенанте Владимире Ильиче Сидорине говорили: «Его поезд скорее напоминал кочующий ресторан, чем штаб. Все были пьяны: и сам Сидорин, и начальник штаба армии, и младшие чины».
Генерал Владимир Май-Маевский подписал приказ о запрете алкоголя, в котором констатировал бедственное положение с дисциплиной в войсках: «Опьянение иногда доходит до такого состояния, что воинские чины не отдают себе отчета в своих поступках и открывают стрельбу из револьверов, врываются в кафе с бранными словами, оскорбляют публику, катаются по городу на извозчиках в непристойных позах с пением песен и вообще ведут себя несоответственно своему званию».
Сам Май-Маевский был тяжелым алкоголиком, с трудом выходил из запоев. Так что его приказы не вернули личный состав к трезвому образу жизни.
Деникин, строгий к себе и другим, запретил продажу спирта и водки. Не помогло. 15 ноября 1919 года председатель Особого совещания генерал Лукомский обратился к начальнику штаба главнокомандующего генералу Романовскому:
«Дорогой Иван Павлович!
Нужно ускорить приказ о прекращении безобразий в тылу:
1. Запретить во всех ресторанах продажу спиртных напитков, не исключая и виноградного вина;
2. Запретить торговлю в ресторанах после 12 часов ночи, как в общем зале, так и в кабинетах;
3. За пьянство — сажать офицеров под арест, а если производят скандалы, то разжаловать в рядовые».
Деникин подписал этот приказ 18 ноября 1919 года. Торговлю запретили не с 12, а с 11 часов вечера. Устраивали облавы в ресторанах. Но через месяц с лишним пал Ростов, и уже было не до борьбы с алкоголизмом.