* * *
Он перевернул страницу.
Открыл последнюю.
Дальше только чистые.
52
23 августа 2016
10:00
Обстановка в здании жандармерии Кальви показалась Клотильде спокойной. Не похоже на генштаб во время войсковой операции. Судя по всему, здешние эксперты живут припеваючи, не то что спецы из «Майами»
[178]. Капитан Кадна читал «Экип»
[179], попивал кока-колу и искренне обрадовался Клотильде.
– Мадам Барон, мое почтение.
Хм… хм…
Красавица-адвокатша была явно не в настроении, и жандарм мгновенно отложил газету. Забыл о коле и попытался оправдаться:
– Вы здесь из-за Орсю Романн? Он в соседней комнате, в хорошей компании! Региональное управление уголовной полиции прислало этим утром двух инспекторов. Они забирают дело. У Червоне Спинелло были влиятельные друзья, и его убийство наделало шума. Мы, местная бригада, держим свечку, нет – шланг для полива, поскольку столичные штучки боятся пожара.
Молодой капитан счел, что этой тирады более чем достаточно, и потянулся за газетой, но Клотильда шагнула к двери допросной. И Кадна запаниковал:
– Нет, мадам Барон… – Чертыхнулся, отшвырнул газету и опрокинул стакан. – Туда нельзя входить! Они будут недовольны!
Клотильда посмотрела Кадна в глаза и отчеканила ледяным тоном:
– Я адвокат задержанного!
Жандарм-регбист не впечатлился.
– Неужели? Как давно?
– С этой минуты! Хотя мой клиент пока не в курсе.
Капитан колебался. Клотильда Барон не блефовала: десять дней назад она сообщила ему свою профессию. Будет очень даже неплохо, если она испортит настроение пришельцам из Аяччо.
– Ладно, разбирайтесь с ними сами. Если столичные гости не воспротивятся вашему присутствию, дерзайте… Ваш клиент – не самый разговорчивый свидетель на острове. Он возводит омерту на недосягаемый уровень: нам стало известно, что с момента рождения он ни разу не произнес трех слов подряд.
Клотильда открыла дверь и увидела Орсю. Сыщики, оба в серых костюмах и при галстуках, дружно повернулись, как покеристы в салуне, едва не опрокинули стол и выхватили оружие.
Быстро… Но недостаточно!
Клотильда нанесла удар первой:
– Я мэтр Идрисси!
Она сунула им визитку, на которой было написано «Клотильда Барон», но они даже не взглянули: фамилия Идрисси сделала свое дело.
Тот, что постарше, в прямоугольных очках, подал голос:
– Насколько мне известно, мсье Романн не упоминал ни о каком адвокате.
Он ее испытывает? Сейчас повысим ставки! Орсю сидел совершенно неподвижно, но Клотильда уловила едва заметное движение рукой и торжествующе заявила:
– Теперь все меняется. Два важных уточнения. Первое: мсье Орсю Романи, с этого момента мой клиент, является моим единокровным братом. И второе, само собой разумеющееся: мой клиент невиновен.
Пауза затянулась.
Полицейские переваривали информацию.
Фамилия Идрисси. У них был идеальный подозреваемый, умственно отсталый с криминальным прошлым и отягчающими обстоятельствами. Кто станет защищать немого маргинала? И нате вам, адвокат. Не просто адвокат, а кровная родственница из клана Идрисси!
Клотильда знала закон и понимала, что пока не выиграла партию. Полицейские обязаны ознакомить ее с делом, но могут не пускать на первый допрос. Потом ей дадут полчаса на беседу с клиентом. Остается блефовать.
– Полагаю, вы уже побеседовали с моим клиентом, господа? Тогда я хочу остаться с ним наедине.
– Мы не закончили, – сказал сыщик с козлиной бородкой. (Перевожу: «Увечный мерзавец не сказал нам ни слова за тот час, что мы его мариновали».)
– Мой клиент пообщается с вами. После того как поговорит со мной.
Орсю никак не выражал согласия, разве что глазами.
Полицейские переглянулись.
Оба понимали, что вести себя следует осмотрительно, поскольку они ступили на минное поле. Задержанный легко промолчит сорок восемь часов, а то и все семьдесят два, разве что в сортир попросится, так почему бы не позволить упавшей с неба адвокатше помочь им?
– Полчаса – и ни минутой больше, – сурово сказал очкарик.
Они покинули допросную.
Клотильда и ее брат остались одни.
Наедине? Не совсем. По столу перед Орсю ползал муравьишка. Великан подставлял палец, чтобы заставить насекомое преодолевать препятствие. Клотильда не привыкла к монологам: на бракоразводных процессах ее клиентки не закрывая рта рассказывали о прегрешениях партнеров.
– Сыграем в открытую, Орсю. О нашем отце поговорим потом, если захочешь, а сейчас займемся срочными делами.
Ее брат в ответ только левым мизинцем шевельнул, отрезая муравью путь к отступлению.
– Во-первых, я знаю, что ты не убивал эту сволочь, и вытащу тебя, можешь мне довериться.
Муравей отчаянно пытался выбраться из плена.
– Во-вторых, мне известно, что ты гораздо умнее, чем хочешь показать. Как Бернардо в «Зорро»
[180]. Так что отношения у нас будут баш на баш, милый братец.
Орсю впервые поднял глаза и посмотрел на Клотильду, как в тот раз, когда она устроила взбучку двум гаденышам в душевой кемпинга. Взгляд был застенчивый, смущенный и словно бы говорил: «Бросьте это дело, я этого не заслуживаю, не стоит из-за меня беспокоиться…» Клотильда поняла, что доверие завоевано, пусть даже этого недостаточно, чтобы Орсю заговорил.
Она порылась в сумке, выложила на стол два листка и провела пальцем по последним строчкам первой записки.
Вся моя жизнь – темная комната.
Целую тебя.
П.
Перечитала вторую записку.
Ты будешь ждать. Он тебя проводит.
Оденься потеплее, будет холодно.
Он приведет тебя в мою темную комнату.
– Мне нужен ответ, Орсю. Имя. Кто это написал?
Никакой реакции, его волнует только муравей.
– Это написала моя мать? Пальма?
Может, повторить вопрос на муравьином?
– Ты ее знаешь? Ты ее видел? Знаешь, где она?
Муравей запаниковал – его загнали в безвыходное положение, – и Клотильде на секунду захотелось раздавить букашку, чтобы привлечь к себе внимание упрямца.
– Черт возьми, Орсю, это ее почерк, на бумаге твои отпечатки, ты был почтальоном, ты в полночь вел меня через лес к хижине. Но… но я видела, как мама погибла в аварии, и умоляю тебя сказать правду! Говори, если знаешь, иначе я сойду с ума.
Муравей наконец решился и заполз на волосатый указательный палец Орсю.
– Campa sempre.
Клотильда не поняла.
– Campa sempre, – повторил ее новоявленный брат.
– Я не говорю на корсиканском, братишка, переведи! – Она подтолкнула к нему листок, дала ручку: – Напиши!
Медленно, неуверенным детским почерком Орсю начал выводить буквы, пытаясь не напугать муравья.
Campa sempre.
Клотильда пулей вылетела из комнаты и сунула листок сыщикам из Аяччо:
– Что это значит?
Они переглянулись, покачали головами, как будто увидели текст на шумерском. Клотильда чертыхнулась, отмахнулась от извинений: «Мы чиновники, нас недавно перевели с континента, не знаем ни слова по-корсикански, зато говорим по-английски и прилично на итальянском…» – и прошла мимо битерруазца Жюля Кадна, не поглядев в его сторону. Он тоже не представлял никакого интереса.
Campa sempre.
Господи, это верх идиотизма – в жандармерии Кальви никто не может перевести два слова с корсиканского! Клотильде захотелось остановить движение, вытащить водителя из первой же машины и узнать наконец, что означают эти проклятые слова.
Campa sempre.
Шум в соседнем помещении заставил ее вздрогнуть.
Из туалета вышла уборщица-марокканка в синем, шитом золотом платье – джелябе – и белом платке на голове, с ведром и шваброй. Клотильда показала ей листок.
– Campa sempre, – на безупречном корсиканском произнесла женщина.
Клотильда воспрянула духом.
– Что это значит?!
Уборщица удивилась и сказала:
– Она жива. Она по-прежнему жива.
53
Среда, 23 августа 1989,
семнадцатый день каникул,
небо цвета синяка
– Кло…
Я нехотя сдвигаю наушники:
– Ну что еще?
– Поехали.
Куда?
Я вздыхаю. Просыпаюсь. Пытаюсь вернуться с небес на землю. Каменная стена врезается в спину, скамья царапает голые ноги. В овчарне тихо, как будто все разъехались.
Куда?
Я закрываю глаза, вспоминаю лица членов клана Идрисси, желтые розы, вино Clos Columbu, шумный разговор. Открываю глаза – передо мной Нико, сегодня он похож на профсоюзного функционера. На переговорщика, который должен убедить грабителей банка отпустить заложников.
Со мной это не пройдет!
Мое сердце это терпит каждый день
[181], воет Ману Чао. Я делаю громче. Не хочу покидать странную грезу. Выпрямляюсь, беру тетрадь и ручку.
Я все еще не пришла в себя, не знаю, сколько спала, и не очень понимаю, где нахожусь. Почти стемнело, а засыпала я при свете.
Начинаю медленное всплытие…
Рассказать вам сон, пока он не улетучился? Пока я снова не заснула? Обещаю, вы удивитесь!
Знаете что?
Вы там были, мой читатель из будущего. Были в моем сне!
Клянусь! Ну, не вы, не совсем вы, но события странного сна происходили в ВАШЕ время! Не через десять, не через тридцать лет. Как минимум через пятьдесят.
Николя никуда не делся и выглядит раздосадованным.
– Кло, тебя все ждут. Папа не станет…
Папа?
Я что-то пропустила? У папы изменились планы?
Смотрю на луну в небе, ее отражение на воде и начинаю писать еще быстрее; не сердитесь, мой обожаемый читатель, если я не успею закончить одну из фраз, не допишу слово, оставлю вас так сказать «на перроне». Папа дернул меня так сильно, что чуть не вывихнул руку. Дневник и ручка остались лежать на скамье. Так что – на всякий случай – целую, прощаюсь и…
…продолжаю.
У Николя странный вид, можно подумать, пока я спала, на острове случился конец света, во двор овчарни упал метеорит, цунами вырвало с корнем большой дуб.
Надо торопиться, не расслабляться, иначе сон ускользнет…
Все происходит в будущем, на пляже Ошелучча, я узнала скалы, песок, очертания бухты. Они остались прежними, а я превратилась в бабульку! Среди красных скал выросли странные здания из невиданных, почти прозрачных материалов, какие иногда рисует мама. Бассейн похож на нынешний – такой же большой. Я сижу на бортике и болтаю в воде морщинистыми ногами.
Слышу папины шаги и ускоряюсь.
В моем сне о будущем есть Наталь. В бассейне плещутся дети – возможно, мои. Или внуки? Не знаю. Но я счастлива, потому что за пятьдесят лет ничего не изменилось, рядом все мои близкие, никто не умер. Время проходит, но оно ни в чем не виновато, и мы ошибаемся, называя его убийцей…
* * *
Он перевел взгляд в пустоту.
Дневник заканчивался этим словом.
Убийца.
Он прочел его еще раз и закрыл тетрадь.
54
23 августа 2016
10:30
Клотильда уже приходила сюда ночью.
Но тогда ее вел Орсю.
Она понятия не имела, как найти пастушью хижину при свете дня. Приметы были расплывчатые: миновать реку, вскарабкаться по крутому склону, пересечь бесконечную гаригу
[182].
Она бросила машину у подножия тропы, ведущей к Casa di Stella, в том самом месте, где в полночь ждала Орсю. Столичные сыщики остались в жандармерии.
Campa sempre.
Клотильда ничего больше не добилась от Орсю, но узнала главное. Ее мать жива!
Двадцать семь лет назад Пальма погибла у нее на глазах, но странный брат подтвердил то, в чем она уверилась, вернувшись на Корсику, то, что всегда знала.
Мама жива.
Мама ждет ее.
В хижине.
Клотильда влезла на холмик, с которого был виден двор овчарни в Арканю, и замерла.
…Задержись на несколько минут под зеленым дубом. – до наступления темноты.
Я увижу тебя и, надеюсь, узнаю.
Пальма скрытно наблюдала за дочерью и теперь где-то прячется – на горе́ или в зарослях дрока и вереска, доходящих человеку до пояса. Очень удобно: ты следишь, а тебя не видят, подслушиваешь, а тебя не слышат, шпионишь – и остаешься вне подозрений. Глупо, но Клотильда вообразила, что, оказавшись на месте, вспомнит форму валуна, изгиб ствола, колючую ветку шиповника, узнает ночные тени, найдет указатели. Увы… Невозможно сориентироваться в лабиринте каштанов и дубов, окруженных земляничником. Голова кружилась от ароматов бескрайней маккии.
Клотильда готова была сдаться, вернуться в Кальви и попытаться улестить инспекторов из Аяччо, чтобы те отпустили Орсю под ее поручительство. Глупейшая из иллюзий! Он арестован по подозрению в убийстве, понадобятся недели, чтобы судья распорядился провести реконструкцию преступления.
И тут она увидела.
Пятно. Пурпурное пятно между ягодами земляничника.
Капля крови.
Еще одна – метром дальше, на сухой земле. Третья нашлась на стволе кедра. Можно подумать, у Мальчика-с-Пальчик кончились белые камешки и он вскрыл себе вены.
Хотел указать ей дорогу?
Клотильда пошла по окровавленной тропинке, в очередной раз почувствовав себя полной дурой. След мог оставить раненый зверь – лисица, кабан или олень. Она дотронулась пальцем до пятна и поняла, что кровь свежая.
«Что еще ты себе напридумывала? Что за несколько минут до тебя к хижине направился незнакомец? Что он ранен, истекает кровью и все равно пытается тебя опередить? Бессмыслица какая-то…» Но здесь точно кто-то шел – листва примята, ветки сломаны.
А может, все наоборот? Что, если раненый незнакомец не поднимался к хижине, а шел оттуда? Не имеет значения, следы выведут на поляну, где три дня назад на нее наскочил Франк, а Орсю растворился в темноте! Муж знал дорогу. Откуда? Кто его просветил? Спросить у него Клотильда не могла, Франк с утра не отвечал на эсэмэски.
Прошу тебя, Франк, перезвони мне.
Перезвони.
Перезвони.
Позже, все вопросы она задаст потом.
Campa sempre.
Остальное неважно. Нужно двигаться вперед, тем более что она вспомнила… да, этот пробковый дуб. Еще несколько метров – и вот она, хижина пастуха.
У Клотильды едва не разорвалось сердце.
Господь милосердный!
Она судорожно сглотнула и с трудом подавила желание обернуться, сбежать. Мальчик-с-Пальчик не резал вены, его закололи кинжалом, у него весь правый бок в засохшей крови.
Мертвое тело лежало на ковре из увядших лиловых и белых лепестков ладанника. Клотильда явно видела кровь, иначе решила бы, что он спит.
Она подошла. Неслышно. Едва дыша.
– Паша́?
Из шеи пса торчал гарпун. Лабрадор с именем спутника ее детства. Кто-то снова отнял у Клотильды друга.
Дверь хижины была открыта. Над телом собаки жужжали осы, слетевшиеся на пир падальщиков. Клотильда подошла к каменному строению. Ночью она не разглядела тяжелый засов на двери, не заметила решеток на единственном окне за массивными дубовыми ставнями.
Средневековый замок, да и только!
Каменная тюрьма была обитаема. Внутри кто-то плакал.
Ее мать? Замурованная живьем?
Клотильда заставила себя войти.
Уже пять дней она пыталась вообразить обстановку хижины-тюрьмы, а увидела кровать, деревянный стол, несколько засохших цветков в вазе, радиоприемник и книги. Десятки книг на грубых стеллажах и на полу вдвое уменьшали и без того тесную комнату.
В углу, на табурете, спиной к ней сидела сгорбленная старая женщина.
Длинные седые волосы падали до пояса, как будто чинная бабушка вдруг вынула шпильки, решив показать зеркалу, внукам, давнему любовнику, как хороша была когда-то.
Старая женщина сидела в холодном темном углу лицом к стене и напоминала наказанного ребенка. Забытого на целую жизнь. Ребенка, за которым никто не придет, но он даже не шелохнется, ведь ему так велели.
– Мама?
Женщина медленно повернулась. Руки и шея у нее были в крови.
– Мама?
Клотильда задыхалась, перед глазами стояла картина, терзавшая ее двадцать семь лет подряд: исковерканный «фуэго», окровавленное тело матери… И вот она, живая, вопреки всем очевидностям и безусловностям.
Мама?
Слова застряли в горле.
Женщине, которая смотрела на нее так, будто молила о прощении, этой красивой гордой женщине было явно больше восьмидесяти лет. Господи, как же долго она страдала!
Но эта мученица не была ее матерью.
III. Sempre giovanu
55
23 августа 2016
Они напоминали близнецов, постаревших не в унисон. Первый был в водолазке, шею второго украшала татуировка в виде змеи – хвост терялся в районе лопаток. Один носил очки с толстыми стеклами, другой – серебряный шарик пирсинга в ноздре. Очкарик был в потертом вельветовом костюме цвета бутылочного стекла, его спутник надел красно-белый, цветов футбольного клуба «Аяччо», спортивный, чересчур облегающий костюм.
«Братья Кастани, ремонт и торговля запчастями», – гласила вывеска.
«Водолазочник» приехал на грузовичке, татуированный пригнал красную тачку. Пока один пересчитывал деньги, второй комментировал, поднимая помятый капот и вытирая руки о безупречно чистые штаны:
– За полторы тысячи евро не надейтесь пересечь континент.
Клиент был неразговорчив, зато платил наличными. Встречу он назначил на стоянке у водонапорной башни, рядом с лесом Бока Серьа, и парни Кастани охотно согласились: никакого техконтроля, техпаспорта, номерного знака. Я тебе товар – ты мне деньги, что может быть лучше, если учесть, что товар – древняя развалюха?
Продавец убрал деньги в карман.
– Будьте осторожны, эта колымага много лет пребывала в спячке. Не хочу, чтобы вы разбились.
Татуированный захлопнул капот и сказал:
– Я проверил, что смог, какое-то время старушка продержится, но лучше бы вам не встречаться с легавыми!
Он протянул клиенту ключи, подмигнул компаньону, и оба сели в грузовик, не задав больше ни одного вопроса. Обычно они продавали старые коллекционные вещи умельцам, механикам-любителям, мастерам тюнинга. Этот клиент был не из таких, но братья Кастани плевать хотели на его намерения.
Когда грузовик исчез за мысом Кавалло, он несколько минут смотрел на машину, с трудом веря своим глазам. За несколько часов на первом попавшемся интернет-сайте, находясь на Корсике или в любом другом месте, можно найти то, что не сумел бы добыть даже джинн из лампы. Он пошел к джипу, спрятанному в лесу за корсиканскими соснами. Назначая свидание жестянщикам, он учитывал скрытное расположение места и возможность оставить машину неподалеку. Открыв дверцу, взял с пассажирского сиденья дневник и перенес его в только что приобретенный автомобиль.
Самое трудное впереди.
Он открыл багажник джипа, отвел в сторону колючие ветки и наклонился:
– Ну что, поменяем машину?
Она выпучила глаза, вытянула затекшие руки и ноги, вдохнула запах хвои.
Что он сказал? «Поменяем машину»?
Зачем?
Она так долго лежала скрючившись в багажнике внедорожника, что не знала, сможет ли встать, и он помог ей сделать первые шаги. Она щурилась, смаргивала слезы.
А потом увидела его. Красный «фуэго». Модель GTS.
Женщина пошатнулась.
Он предугадал изумление пленницы и успел поддержать ее.
– Авто вам что-то напоминает, мадам Идрисси?
56
23 августа 2016 года
11:00
Эта старая женщина была не ее мать.
Она смотрела на Клотильду и плакала. Лицо было в крови, а может, в синяках. Старуха вытирала слезы длинными седыми волосами, как кающаяся Мария Магдалина.
«Нет, – подумала Клотильда, – эта женщина не может быть моей матерью. Она гораздо старше. На целое поколение…»
На нее смотрела бабушка Лизабетта.
Тайна, обман, еще одна беда.
Задать вопрос Клотильда не успела. В комнате внезапно сделалось темно, как будто кто-то задернул черный полог на двери. Она обернулась. Не полог – платье. Черное платье ведьмы Сперанцы, превратившее комнату в пещеру, чтобы крысы, пауки и скарабеи вылезли из трещин между камнями и приветствовали свою госпожу.
Сперанца проигнорировала Клотильду и обратилась к Лизабетте:
– Они забрали Орсю. Никого не осталось.
Кто они? – завопил внутренний голос Клотильды.
– Она убила Пашу, – продолжила Сперанца.
Кто она?
Слова бились под черепом. Может, ведьмы общаются телепатически, может, если она будет думать очень громко, эти женщины ответят на вопросы?
– Когда я пришла, дверь была открыта, – сообщила Лизабетта.
– О ком вы говорите? – вкрадчиво спросила Клотильда.
Нет ответа.
Может, ведьмы глухие? Может, призраки не носят слуховых аппаратов?
– Где моя мать?! – проорала Клотильда. – Орсю сказал, что она жива! Campa sempre. Где моя мать?
Лизабетта медленно поднялась. Клотильда решила, что бабушка готова говорить, но в хижине раздался голос Сперанцы:
– Не здесь, Лиза. Не здесь. Хочешь поговорить с ней, сделай это внизу.
Лизабетта колебалась.
Ведьма настаивала:
– Кассаню вот-вот вернется. «Скорая» доставит его в Арканю до полудня. Ничего не готово, Лиза. Ничего не готово.
Ничего не готово.
Клотильда поняла не сразу. На обратном пути они не разговаривали. Старые женщины шли быстро – быстрее Клотильды. Им была знакома каждая ветка каждого дерева, каждый камень, куда ступали их ноги, привычные к горным тропам.
Ничего не готово.
Они почти паниковали, то и дело по очереди смотрели на часы, а войдя в дом, забыли о Клотильде. Она бродила за ними, чувствуя себя бесполезной, как гостья, пришедшая раньше времени. Лизабетта открыла холодильник и приняла решение:
– Колбаски фигателлу с чечевицей.
Сперанца, не тратя времени на слова, достала из корзины лук и помидоры, а Лизабетта надела фартук, выложила на разделочную доску панчетту и фигателлу и повернулась к внучке:
– Садись, Клотильда. Кассаню сутки продержали в больнице в Кальви. Сама понимаешь, как проголодался твой дед. Вряд ли он ел их прессованную ветчину, йогурты и пюре… – Она бросила взгляд на ходики. – Ни разу за семьдесят лет – ни единого раза, понимаешь? – не случалось, чтобы Кассаню сел за стол, а еда не была готова. – Она улыбнулась и сполоснула руки. – Тебе трудно это понять, да, дорогая? В Париже все иначе. А на Корсике мы живем так, и порядок этот завели женщины.
– Где моя мать, бабуля? Где Пальма?
Лизабетта взяла большой нож.
– Сядь, прошу тебя, и я все расскажу, пока твой дед не вернулся. Корсиканские женщины умеют заниматься хозяйством и говорить на любые темы.
Только не Сперанца. Служанка сосредоточенно нарезала панчетту на ломтики и даже глаз не поднимала от доски.
– Это длинная история, Клотильда. Она и к тебе имеет отношение, хотя началась задолго до твоего рождения. – Лизабетта отвела взгляд от ножа, посмотрела на ведьму, отделявшую жир от мяса, и продолжила: – Пятьдесят лет назад Сперанца уже работала в Арканю, хотя «работать» – не совсем верное слово. Она жила здесь, понимаешь? Жила и занималась всем вместе со мной – уборкой, готовкой, садом и огородом. Дочь Сперанцы, малышка Саломе, родилась в Арканю в сорок восьмом. На три года позже твоего папы. В детстве Саломе и Поль были неразлучны. – Лизабетта снова посмотрела на Сперанцу, которую, казалось, волновал исключительно размер кубиков копченого мяса. – Все на острове знали, что со временем они поженятся. Так было записано в Книге Судеб. Время шло, Саломе становилась все красивей. Высокая, длинные темные волосы, глаза серны Эйтонского леса, грация как у козочки. А ее звонкий смех мог разрушить стены любой крепости. Волшебная сказка: Поль – принц, наследник восьмидесяти гектаров маккии, Саломе – очаровательная Золушка-бесприданница. Для нас деньги не главное, важен клан, а не сан. Когда Саломе исполнилось пятнадцать, мы отпраздновали помолвку, зная, что они поженятся и родят много детишек.
Лизабетта замолчала, взглянула на часы и твердой рукой разрезала колбаски фигателлу на равные части.
11:27
– Все пошло кувырком летом шестьдесят восьмого. – Голос старой женщины звучал тихо и спокойно, как будто она с точностью до минуты рассчитала не только время приготовления еды, но и длительность рассказа. – Никто ни о чем не догадывался. По правде говоря, мы не забеспокоились, когда твой отец начал флиртовать с молодой франко-венгерской туристкой, разбившей палатку на поле, которое потом станет территорией кемпинга «Эпрокт». Жители острова охотятся на корсиканскую ласточку зимой, а на материковую – летом. В конце августа Пальма уедет, как все другие девушки, Поль поплачет, провожая паром, а через неделю забудет ее. Так мы думали, но они начали переписываться. Знала бы ты, милая, как сильно мне каждый раз хотелось перехватить почтальона и бросить конверт с парижским штемпелем в огонь. Конечно, сделай я это, ты бы сейчас не сидела тут и не слушала меня, но скольких драм и смертей мы бы избежали! Ты не представляешь, моя бедная девочка, сколько раз и какими словами я себя проклинала. – Лизабетта нежно взяла внучку за руку. – Первый раз Поль поехал в Париж на Рождество шестьдесят девятого, потом на Пасху, Вознесение, остался на все лето на Кикладах
[183], присылал открытки с Наксоса, Сифноса, Санторини
[184], как будто хотел заставить Корсику ревновать. Мы поняли, что все кончено. Не смирилась только Саломе. Было ясно, что несчастная девочка никогда не забудет Поля. Ее любимый каждое лето возвращался на остров – сначала с женой, потом, с семьдесят первого, с женой и сыном, а в семьдесят четвертом приехал с женой и двумя детьми. Так продолжалось до лета восемьдесят девятого. Вас принимали в Арканю, ласково улыбались, я даже учила твою мать готовить фигателлу, рагу из дичи и фиадоне. Сперанца собирала с ней травы – орегано, мяту и дудник. Мы проявляли гостеприимство, потому что Пальма стала членом семьи, хоть и украла у нас сына, и мы не забыли этого и никогда ее не любили.
11:32
Лизабетта опустила чечевицу в кипящую воду, покосилась на Сперанцу – та невозмутимо чистила лук – и продолжила:
– Каждое лето Саломе пряталась от людей, чтобы поплакать. Она была очень гордой и не хотела смотреть, как Поль обнимает жену на пляже и играет с детьми. Вот почему ты видела ее считаные разы. (Бекон и лук шлепнулись на сковородку с оливковым маслом.) Саломе верила, что время – ее союзник, и цеплялась за эту надежду. В спорах между Пенелопами и… мерзавками всегда побеждают первые.
Лизабетта явно хотела сказать другое – грубое – слово, и Клотильда поняла, как сильно бабушка ненавидит свою невестку. Сперанца гремела посудой, словно хотела усилить впечатление от и без того печальной повести.
– Через десять лет Пальма растеряла преимущества, соблазнившие твоего отца. Перестала быть прекрасной экзотической незнакомкой. Так всегда бывает. Корсиканцы становятся моряками, учителями, торговцами, потому что в молодости задыхаются на острове и хотят сбежать. Их манят простор и свобода, но в конечном итоге остаются ароматы детства. Австро-венгерская принцесса обрекла Поля на жизнь в нормандском предместье. В небольшом доме, не во дворце. С садом в четыреста квадратных метров вместо восьмидесяти гектаров корсиканской маккии. Твой отец видел из окна не Средиземное море, а кукурузные поля, не говоря уж о солнце, друзьях детства и профессии. Торговец газонным покрытием! Поль тосковал по Корсике, он был в тупике и винил в этом Пальму.
Лизабетта убавила огонь, ссыпала в кастрюлю нарезанные помидоры и снова нежно взяла руку Клотильды в ладони.
– Больше я ничего не знаю наверняка, малышка. Кто сделал первый шаг? Мой сын? Саломе? Мне неизвестно, в какое лето они снова начали разговаривать, целоваться, любить друг друга. Произошло это за день или потребовались годы. Понятия не имею, любил Поль твою мать или вернулись его чувства к Саломе. Сперанца тоже ничего не знала, а в Рождество восемьдесят восьмого ее дочь бросилась с маяка де ля Ревеллата. Доктор Пинейро сказал, что она будет в порядке, дрок смягчил падение… но необходимо срочно сделать некоторые анализы и рентген. Он беспокоился о ребенке.
Сперанца вытерла слезы уголком фартука и выбросила очистки.
– Саломе ждала ребенка, и делать аборт было поздно. Ребенок родился 5 мая 1989 года. Появился на свет беззвучно, правая половина тела – ручка и ножка – и правая половина лица были лишены чувствительности. Саломе перестала прятаться, выбрала участь матери-одиночки, которой нечего терять, она плевать хотела на свою честь и делала все, чтобы спасти сына. В то лето Саломе впервые явилась на пляж, постелила полотенце на песке в метре от твоей матери и расстегнула лифчик, чтобы дать грудь сыну. Она ходила на рынок в порту Stareso, надев самое легкое платье, толкала перед собой коляску и только что на пятки Пальме не наступала. Твоя мать, конечно, знала, кто эта женщина и кто отец ее сына. Летом восемьдесят девятого Саломе довела твою мать до отчаяния.
11:36
Лизабетта выложила фигателлу в кастрюлю, добавила тмин и половинку лаврового листа.
– И она завела любовника…
Клотильда хотела возразить: «Нет, бабуля, все не так, между Наталем Анжели и моей мамой ничего не было!» – но бабушка громыхнула кастрюлей о конфорку, словно затыкая внучке рот.
– Саломе напомнила Полю об ответственности, противопоставила своего сына вам с Николя, себя – Пальме, Корсику – континенту. Твоя мать носила фамилию Идрисси, семь букв в регистрационном журнале мэрии, а Саломе принадлежало все, что символизировала эта фамилия.
«Папа собирался бросить нас, хотел, чтобы мама увезла меня и Николя на континент, а сам решил остаться в Арканю, растить другого ребенка, жениться на другой женщине. Боже мой…»
Лизабетта открыла бутылку Clos Columbu 2007 года.
– Все перевернулось в шестьдесят восьмом, двадцать третьего августа, когда Пальма разбила палатку на мысе Ревеллата. Все неизбежно должно было повториться именно двадцать третьего.
Лизабетта глотнула вина, поморщилась и продолжила:
– У твоей матери имелось важное преимущество, хочу, чтобы ты это знала. Поль был человеком долга, он бы никогда вас не бросил. Не позволил бы Пальме сесть с вами на паром. Без него… А она хотела взять над ним верх – как всегда. Двадцать третьего августа Поль украсил стол не алыми, а желтыми розами. Желтый на языке цветов означает просьбу о прощении – за ошибку, измену. В День святой Розы Пальма и Поль собирались поужинать в Casa di Stella, провести там ночь и помириться – на год, до следующего лета. Саломе оставалось одно – рискнуть всем. Думаю, ты помнишь, что в тот вечер нас за столом было пятнадцать. После аперитива все собирались ехать на концерт в церковь Санта-Лючии. Ты не знаешь, что случилось потом, потому что заснула на скамейке в наушниках.