– Хорошо.

– Я тебе глаза завяжу, – продолжал тот, вытащив из кармана кусок черной непрозрачной ткани. – Будешь меня слушать и четко исполнять приказы.

Парень покосился на край платформы, находящийся довольно близко, и на стоящие по соседству палатки.

– Почему нельзя уйти тренироваться в туннель?..

– А это дополнительный стимул, – фыркнул Кай, мельком глянув на ближайшую палатку. – Если краснеть не хочешь и… – взгляд на железнодорожные пути, – лететь вниз неохота. Поехали.

И они приступили к тренировке.

Винта Симонов так и не навестил, хотя ему и передавали требования того поговорить. Винт обитал в палатке у Клавы, но видеть его у Влада желания не возникало по-прежнему. Он, наоборот, старался не отходить от Кая, словно ища у него защиты, а тот не гнал и не насмехался. От сталкера словно шло ненавязчивое тепло. Он заражал своей уверенностью и оптимизмом. А еще было невероятно интересно находиться с ним рядом, слушать, дышать одним воздухом.

К вечеру, когда они вернулись от главы, выяснилось, что палатка занята, а нехитрые пожитки Влада, Семена (его-то за что?!), рюкзак и сверток Кая аккуратно выставлены вон.

– Проверю тщательно, – предупредил сталкер, гипнотизируя закрытый полог. – Если что пропало, убью.

Сказал очень спокойно, но у Симонова пробежал по спине холодок, а из палатки немедленно вылез Егор Стрижов и пояснил, что сам не при делах, просто у него ж пополнение семейства, третьего ждут, вот Винт и предложил свою палатку: мол, зачем она мужикам здоровенным, семейным нужнее.

– Винт сказал: вы, ребятушки, не против, и сами просили вещи собрать и… не стесняться, в общем, – пролепетал Стрижов, тщательно пряча взгляд. – Я честно все собрал, а в ваш рюкзак, сталкер, даже не заглядывал. Правда!

Глаза у Егора были честные-честные. Потому ему даже Влад не поверил, а Кай… Кай был достаточно умен, чтобы не скандалить. Он лишь очень внимательно проверил, все ли на месте, пересчитал патроны и, не отыскав ночника, потребовал:

– Мой фонарик сюда. Живо.

– Ой, так это ваш… – с сожалением в голосе сказал Егор. – Я думал, Винта… хотел одолжить, а то ребенок же родится, средь ночи просыпаться будет, без света же неудобно…

– Я жду, – напомнил тот.

Стрижов помялся, промямлил:

– Но ребенок же… – однако поняв, что на жалость давить бесполезно и страшного пришлого сталкера не проймешь, исчез в палатке и почти сразу появился с ночником, еще и добавил: – Простите.

Кай кивнул, убрал ночник в рюкзак, потом взял свои вещи и Семена.

– Если что-нибудь пропало у моих спутников, то вернутся не они, а я, – предупредил он.

– А вы совсем не хотите войти в положение, да?! – послышался из палатки возмущенный голос жены Стрижова: тонкий и дребезжащий, совсем как у женщины, предупреждавшей о прибытии поезда, из кошмара Влада.

– В ваше? – уточнил сталкер и, дождавшись подтверждения, воскликнул: – Боже упаси! – и уже серьезно ответил: – Я терпеть не могу халявщиков. Беременность же естественна для женщины и смягчающим обстоятельством для воровства не является. Короче, я предупредил: обнаружится пропажа, явлюсь лично. Станете отпираться, обыск, разумеется, не устрою, но пойду к главе и попрошу разобраться. Впрочем, в известность я поставлю его в любом случае: поскольку вещи собирали и выставляли именно вы и, соответственно, косвенная или прямая вина все равно ложится на вас, – затем он повернулся к Симонову и вопросительно приподнял бровь: – На севере за воровство или пособничество в оном изгоняют. И это, скажу я тебе, не самое худшее. У бандитов, например, отрезают ухо, палец, руку, а то и вообще – он провел ребром ладони по горлу. – У красных сразу расстреливают, вне зависимости от ценности пропажи. А у вас как?

– По идее, выгоняют, – глухо ответил Влад. В нем сейчас боролись два противоположных чувства. С одной стороны, Кай был абсолютно прав, а Стрижов действительно был виноват, как и его жена, наверняка и прихватившая чужое (водилась за ней склонность прибирать все плохо лежащее). С другой – все же у них семья, ребенок, как можно не помочь и отказать в какой-то малости? И выходило, что гад именно Кай, поскольку мог бы и обойтись без своего фонарика. Как именно следует реагировать, парень пока не выбрал. По-хорошему со Стрижовыми вряд ли вышло бы договориться, не услышав в ответ ругани. Просто Кая они откровенно побаивались и потому скандалить открыто пока воздерживались.

– Но у вас держат. Почему?

Влад все же взял себя в руки и попробовал трезво оценить ситуацию. Получилось невероятно просто и легко. И Кай оказался прав. Именно так и следовало говорить с этими людьми – жестко. Иначе попросту ничего не вышло бы. Влад удивленно моргнул, пораженный собственными мыслями, а потом губы его словно сами собой растянулись в злой ухмылке, очень похожей на ту, какую сейчас демонстрировал сталкер:

– У нас почему-то считают, что дерьмо не воняет, пока в него не вступишь.

Вообще-то он собирался использовать выражение «не выносят сор из избы», вычитанное когда-то, но сказал, как уж получилось.

– Щенок… – припечатал Стрижов, но Симонов не обратил на него внимания.

Оказалось, пока он думал, погрузившись в себя, тот вытащил из недр палатки две кружки, одеяло, спальник Семена и древний значок с Фрунзенской, который Владу подарил Василий Петрович. В окантовке рыже-красного пламени находилась лысая голова. Василий Петрович утверждал, будто Влада назвали в честь изображенного на значке, а еще утверждал, что весь метрополитен носит его имя.

– Значок-то вам зачем?! – вырвалось у парня.

– Старшей понравился, говорит, «красивый», а тебе, твареныш, для деточки жалко, – завыла по-прежнему скрывающаяся в недрах палатки жена Стрижова.

– Пятилетнему ребенку колющий предмет? – задумчиво проговорил Кай, обращаясь к Стрижову. – Либо твоя жена – идиотка, либо ты – глупец. С другой стороны, растить детей всяко сложнее, чем их делать, выбивая для себя привилегии, – и, не слушая ответа отца семейства, велел: – Придет Семен, отправьте к главе, мы у него будем.

Оставшийся скарб он упаковал сам, покидав в спортивную сумку Семена, как говорится, не глядя; значок протянул Симонову, но тот покачал головой. Пусть он и держался за прошлое, и любил эту по нынешним временам абсолютно бесполезную вещь, но теперь ее словно в помои опустили. При одной мысли, что ее касался Стрижов или его жена, становилось тошно.

– Как хочешь, – бросил Кай и приколол значок к сумке Семена. После этого, накинув лямки рюкзака и свертка на правое плечо, а самую длинную ручку сумки – на левое, он пошел прочь.

– Сволочь, ублюдок… хуже твари… – неслось из недр палатки. Стрижов молчал и буравил спину сталкера. Умей он убивать взглядом… хотя нет, все равно ничего не сделал бы.

Влад поспешил вслед за Каем. Тот криво усмехался, а потом спросил:

– Осуждаешь?

– Нет, – твердо ответил ему парень и удостоился всего одного слова:

– Хорошо.

Глава 12

Щербин встретил их участливо, пусть и удивился слегка, с чего это вернулись недавние гости, с которыми все утрясли и порешали. Его палатка была самой вместительной и высокой на станции. Чтобы войти в нее, не требовалось даже нагибаться. Внутри могло просторно расположиться до двенадцати человек одновременно. За ширмой с изображением черного летающего ящера-мутанта находилась раскладушка и комод – пространство, которое глава отвел лично себе. Оставшееся место – приемная, где находились тяжелый стол с несколькими выдвижными ящиками, черное кресло на колесиках для хозяина и шесть стульев для посетителей. На брезентовой стенке висела схема-карта метрополитена, серая линия выделялась особенно, а напротив Нагорной жирнел большой знак вопроса, нарисованный зеленым маркером. Под картой стояла тумбочка с вазой, полной искусственных цветов.

Узнав причину повторного визита, глава покачал головой и посетовал, обращаясь к Каю:

– Вы уж извините за недоразумение. Палатка действительно отдана Винту, и тут я ничего поделать не могу, ему решать, кого в нее звать.

– Да я не в обиде, – заверил тот.

– Подыщем вам жилье, не беспокойтесь. А коли еще пропажу обнаружите – сразу ко мне, – велел Щербин. Он пожевал губами и почесал кончик носа. – Хоть вам и вернули вещи, но факт кражи налицо ведь.

– Если бы не Кай, даже говорить не стали бы! – возмущенно заметил Симонов. – У отца Михи однажды чайник утащили и не отдали. Жена Стрижова скандал закатила, ну, тот и не стал связываться.

– А следовало сразу ко мне идти! – не менее возмущенно сказал глава. – Я пусть и знаю про их фокусы, но без обращения пострадавших ничего сделать не могу. У меня-то они не воруют.

– Ну просто… – парень опустил взгляд и принялся рассматривать мысы сапог.

– Женщина в положении… – фыркнул Кай и продолжил высоким гнусавым плаксивым голосом: – Детки малые, семья бедная, никто не жалеет, малость какую-то – и то не дадут, а сами с жиру бесятся…

Влад фыркнул. Спародировать обычные интонации жены Стрижова вышло у Кая просто замечательно.

– У меня эта семейка вот уже где! – Виктор Никитич демонстративно ударил по горлу ребром ладони. – И не только у меня, если честно, потому как манипулировать общественным мнением и давить на жалость можно лишь до определенного предела. Но… – он посмотрел на Симонова. – Есть здесь некоторые сталкеры, которые нагнетают обстановку, и, вот ведь зараза, Винта слушают слишком многие, а народ живет скученно, и каждый за свое доброе имя трясется. Никто не хочет слыть стукачом и доносчиком, все боятся, как бы в спину плевать не стали. Дрянь и средневековье какое-то. То ли дело – на Ганзе. Там с законами строго.

– Не везде, – сказал Кай. – Не все Кольцо живет одинаково, и аккурат на нем давно уже пытается возникнуть новый общественный институт – так называемых профессионально нищенствующих.

– Гадость какая, – поморщился Щербин. – И как поступают с этими… профессиональными?

– Откуда-то изгоняют, где-то расстреливают. На Красной линии, рассказывали, одно время даже поощряли. Идеологии-то, вроде, схожие: все должны быть равны, каждому по потребностям и никакой частной собственности. Ровно до того момента, пока не сообразили, что нищие хоть и работают, но через силу, зато плодятся, как крысы.

– Дрянь, – поморщился глава.

– Вот и я полагаю, что эту заразу искоренять требуется. В людях и без того не так уж много сочувствия и любви к ближнему, эти же паразитируют на остатках человечности. Нельзя такое допускать.

Влад с удивлением понял, что снова полностью согласен с Каем, хотя еще совсем недавно мог и усомниться в подобных радикальных методах. Винт как-то пересказывал ему старую книгу (похоже, сектантскую), в которой с такими вот убогими, как Стрижовы, следовало делиться, причем «безвозмездно, по доброй воле и от чистого сердца». И ведь Влад тогда чувствовал неприятие и даже фальшь этого учения, а возразить Винту так и не решился.

– Вы мне другое скажите, – попросил Кай, обращаясь к Щербину, – зачем было вообще тащить на Нагатинскую эту парочку с выводком? Вы ведь, насколько понимаю, обеспечиваете безопасность с юга для серой линии, а не работаете на демографию.

Глава лишь махнул рукой и признался:

– Сглупил. Наша экспедиция воспринималась как авантюра очень многими. Хоть и затевалось все на Добрынинской при поддержке Ганзы, и Тульская, народ которой беднее церковных мышей, тоже вписалась, как и Серпуховская, а немногие готовы были с насиженных мест сняться и возрождать станцию. Опасность, опять же, повышенная напряженность и всяческие слухи.

– А беда пришла с севера, – заметил его собеседник. Щербин на это только тяжело вздохнул.

Помолчали.

– То есть, специально никто народ не отбирал? – спросил Кай.

– Куда там! – глава снова махнул рукой. Затем продолжил: – Ганзейское начальство прямо сказало: мы не коммуняки и не фашисты, потому на новое насильственное переселение народов не подпишемся. Кто пойдет – тот пойдет.

– Недалек тот день, – усмехнулся Кай, – когда они заново изобретут демократию… вернее, охлократию, – поправился он. – И наступит полный ахтунг, бардак и прочая свистопляска с выборами. Кандидаты один другого горлопанистее и омерзительнее, вместо хозяйственников – либералы. А? Сказка! На фоне всего этого очередной ядерный взрыв – уже в подземке – никого не удивит.

– Типун тебе на язык! Сплюнь и по дереву постучи, а лучше – по голове! – еще пуще замахал на него руками Щербин и вдруг, как-то сразу погрустнев, вернулся к прерванной теме: – У нас на станции семейных не так уж и много. У большинства дети взрослые. Кондрашевы здесь – классический пример: муж – отличный боевик, жена на фабрике работает и всех нас кормит. Глеб уже ходит в дозоры, нынче в южном околачивается, и, вроде бы, его даже хвалят и делу учат. Младшие с грибами возятся – им только в радость. А Стрижов на Тульской, хоть про его жену и говорили всякое, был неплохим техником. Этот гаденыш подавал надежды. Его первое время Иваныч натаскивал. Однако потом то ли Стрижов что-то стащил у него по мелочи, то ли Королева оказалась смышленее. Иваныч не расскажет, он мужик-кремень выпуска старой довоенной школы, но Стрижова на дух не переносит теперь. Потому мне твое обвинение кровь из носу как нужно, – сообщил глава. – Отправлю эту свору на Тульскую, а если по дороге сожрут, уж точно не расстроюсь. Плевать мне нынче на жалость. От сливы апельсинки не родятся, старшей дочери Стрижовых только пять, а она уже тянет все, что плохо лежит, а мать ее еще одобряет и в голову вбивает, будто им, бедным, подобное можно, а на соседей рычит и упрекает: дите же неразумное, ее жалеть и баловать надо. Тьфу! Вот иной раз, кажется, взял бы автомат и установил бы на станции диктатуру. Не поймут и побегут. А жаль.

– Положим, побегут не все, – протянул Кай и уже серьезно сказал: – Я не вижу ничего плохого в необходимости быть пришлой гадиной. О репутации добренького героя не забочусь тоже.

– Так я действую? – с облегчением вздохнул Щербин. – Если что, ссылаюсь?

– Обязательно, – сказал Кай и спросил у Влада: – Подпишешься?

– Хорошо.

– Меня одно волнует, – заметил глава.

– Всего лишь одно? – фыркнул Кай.

– Одно из, – поправился тот. – Вот учит Иваныч Королеву, учит, а вдруг у девки мозги поплывут? Это сейчас она адекватна, а через год-два? Как влюбится, как захочет семью, дите… У женщин же гормоны.

– У вас на станции неплохой, как вы выражаетесь, техник мозгами поплыл, – напомнил Кай. – Причем конкретно так: в сторону жизни за чужой счет. Гормоны тут не важны, просто тухлый внутри изначально был. И после этого вы еще боитесь по поводу девушки-умницы-красавицы? Такие – редкость, но встречаются чаще, чем можно предположить. Я, разумеется, пришлый здесь, особого веса не имею, но много где побывал и, на собственном опыте основываясь, авторитетно заявляю: женщины и мужчины в плане адекватности нисколько не отличаются, а сказки про гормоны выдумали дряни вроде жены Стрижова, которые в вечном положении, причем не на живот, а на всю голову.

Глава поохал, пробормотал малопонятное относительно женской логики и принялся перебирать бумажки на столе. Что-то его тревожило и, скорее всего, с Королевой и Иванычем никак не связанное. Кай понимал всяко лучше Симонова в таких вопросах, наверное, потому и сказал:

– Все у них в порядке с логикой. Дело в системе приоритетов и личном эгоизме. У нас он направлен исключительно внутрь. Даже когда идем в рисковую атаку или голой грудью на автомат, в голове все одно вертится: ай да я, герой, жизнь за всех положу, а если выживу, то и вовсе победителем буду. У женщин иначе, эгоизм направлен вовне. Именно потому жена может искренне гордиться успехами мужа или их ребенка. Не потому, что она сама ничего не умеет и не делает, а поскольку воспринимает их частью себя, часто неотделимой. Конечно, в каждой системе бывают исключения, но, в общем и целом… она работает. Ваша замечательная девочка ориентирована на свое дело – и это прекрасно. Не мешайте и не сомневайтесь в ней.

– Я понял, – кивнул Щербин.

На том тема и заглохла. Неизвестно, успокоился ли глава, зато проблему с палаткой решил легко, быстро отдав соответствующие распоряжения помощнику. Пусть она и оказалась ветхой, да и натянута была в непосредственной близости от входа в северный туннель.

– Очень кстати, – одобрил Кай такое расположение. – По головам не ходить, и народу меньше мозолить глаза. Мы ведь будем работать и после отбоя.

– И не так престижно, – фыркнул Щербин.

– Хотите сказать, вся свистопляска из-за этого нелепого по нынешним временам слова? – Кай натянул на лицо удивленное выражение. – Идиотизм и детский сад.

– Раз моим хорошим отношением не дорожат, то оно кому-нибудь другому понадобится, – вместо главы ответил Винт, входя в палатку и окидывая присутствующих взглядом: Кая откровенно злым, Влада – неодобрительным, главу уважительным и внимательным. Как ему удавалось смотреть на всех по-разному – неизвестно. Симонову очень захотелось поежиться, однако он лишь шире расправил плечи.

Кай тотчас закаменел лицом и ответил Винту взглядом ледяным и колючим. Влад аж удивился. Он полагал, что золотисто-карие глаза попросту неспособны выразить подобное презрение. Однако когда Кай хотел, они становились иссиня-черными и злыми.

Между сталкерами словно вспыхнула невидимая молния. Парню показалось даже, будто по палатке поплыл неповторимый аромат озона, который он однажды ощущал в метро (то ли прорвало одну из труб, оплетавших туннели, то ли глюки его настигли, то ли наверху над городом пронеслась настолько страшная гроза, что отголоски ее проникли в подземку).

Кай усмехнулся, тряхнул головой, разрывая зрительный контакт, допил чай и, поставив кружку на стол, обратился к главе:

– Если все решено, мы, пожалуй, пойдем.

– Давайте, ребятки, – кивнул Щербин. – Очень я на вас рассчитываю.

И уже в спину, когда выходили наружу, прилетела неодобрительная реплика от Винта:

– Говорят, кто беременную женщину обидит, тому семь лет удачи не видать.

– Перебьешься, – фыркнул в ответ Кай. – И не ври: семь лет неудач предстоят тому, кто разобьет зеркало.

Если и хотел Винт что-нибудь возразить, то не успел.

– Фух… – Симонов перевел дух, наконец, оказавшись на станции. Он и не замечал, что все это время сдерживал дыхание.

– Ничего, парень, прорвемся, – пообещал его спутник.

Начались походы в туннель. Увы, безрезультатные: либо Винт действительно сглазил, либо тварь наделала запасов и на охоту выходить не спешила. Влад без труда нашел ответвление, в которое свернули патрульные во главе с Молчановым. Он и Кай прошли по нему довольно далеко, упершись в глухую стену. Справа и слева от тупика новых ответвлений не обнаружилось, и, само собой, не было никакого шепота, шороха, свиста и багряного отсвета. Несколько раз Влад тихо-тихо, стараясь даже не дышать, сидел в туннеле в полной темноте. Иногда его подменял Кай, выступая в роли наживки. И снова – ничего. Постоянно натыкались на крыс, но этой заразы в метро было немеряно, сколько ни трави и ни ставь капканы.

– А на некоторых станциях из них неплохое рагу делают, – заметил Кай, отшвыривая с дороги возмущенно пискнувший комок.

– Брр… – Симонова аж передернуло.

– Зря ты, – фыркнул сталкер. – С грибами очень даже неплохо, а если еще намешать корнеплодов, то и вообще.

– Может, она ушла? – спросил парень, стараясь сменить тему. – Землеройка, в смысле.

– Я понял, – Кай покачал головой, подумал и сказал: – Нет. Вряд ли. С чего бы ей уходить от жратвы?

– Ну… вдруг она разумная?

– И меня боится? – фыркнул сталкер. – Я не настолько самолюбив и самоуверен, чтобы так считать, знаешь ли. На той станции, где землеройка кормилась раньше, я убил симбионта и чуть подранил ее саму. Если мои предположения верны и кого-то из людей она приманила, то никуда не денется. Симбионт без нее жить сможет, она без него – уже нет. Не спрашивай, почему: наверное, нового создать не сумеет, пока жив старый, а может, еще какая причина имеется. Собственно поэтому по метро не ходят толпы сверхлюдей.

Примерно через трое суток в их палатку явился Семен, всклокоченный и злой. Как оказалось, ходил он до Нагорной и даже чуть дальше.

– Туннели вроде и неопасные, но крысы то появляются, то исчезают. И такое чувство, будто накатывает прибоем неясное беспокойство: отхлынет, клятые грызуны чуть ли не под ноги лезут, подступит – вмиг затихают. Тогда туннель становится, словно вымерший. Но, знаете, никаких мутантов и призраков мы не встретили, туман тоже не клубился. И это хорошо, – рассказывал Семен. – Вымотались только, а по возращении – такая подлянка. Вот не ожидал я от Винта. Совсем не ожидал. Скурвился он, что ли?

– Да нет, – ответил ему Кай. – Он всегда такой, просто перед вами лицо держал, а передо мной прекратил. Сдает старик, видимо. Раньше срывов и проколов не допускал.

– Да чего вы не поделили-то? – роясь в своей сумке и понемногу успокаиваясь, спросил Семен.

– А ничего особенного: взгляд на жизнь, – с усмешкой ответил Кай. – Винт у нас ярый… даже не знаю, как это назвать. Кулак, пришибленный христианской моралью. Тебе, Влад, это о чем-то говорит?

Тот кивнул, хотя слова отзывались в голове чем-то мутным. Судя по историческому ликбезу, который устраивал ему иногда Василий Петрович, кулаков следовало раскулачивать, потому что они богатели, когда беднели все остальные.

– Будь у него поменьше совести и побольше здравого смысла, стал бы Винт идеальным гуру в какой-нибудь секте. Пичкал бы последователей поганками, разглагольствовал бы о праведности и жил бы на всем готовом, улучшая при помощи своих последовательниц демографическую ситуацию. Увы, в свою правоту и праведность он верит и полагает, будто помогает страждущим, а если поддерживает всяких сукиных сынов вроде Стрижова, то считает своими сукиными сынами и на крючке держит крепко. И ладно бы, черт с ним, если бы он хотел только власти, но он в души и в мозги к людям лезет, мнит себя эдаким мессией и пробует внушить окружающим некий новый аналог ветхозаветных заповедей. Гадко выходит и мерзостно до блевоты.

– А ты?

– А я – индивидуалист, полагаю, будто каждый человек – сам себе голова и не признаю давления. Закон – это святое и необходимость, а вот лезть в душу не стоит. Более того, в последний раз, когда Винт попробовал до меня достучаться, выкопав в качестве аргумента кое-что из моего же прошлого, неплохо так по морде получил и летел красиво: с платформы на пути, спиной вперед. Я почти испугался: думал, убьется – отвечай потом. Теперь, когда случайно где-то встречаемся, то в основном занимаемся демагогией, и, к слову, я к нему не лезу, а он – при каждом удобном случае.

– А страдают окружающие, – фыркнул Семен. – Вещи мои у Стрижовых ты в обратку экспроприировал? Спасибо.

– Обращайся.

– Здесь не только Кай виноват, – ради справедливости вступился за сталкера Симонов, хотя тому его заступничество точно не требовалось. – Просто я ведь тоже с Винтом…

– Ты поступил абсолютно правильно, – Семен сказал, как отрезал. – Одно дело, когда Винт просто кому-то пургу свою гонит. Здесь от человека зависит – вестись или нет. А в тебя он впился, будто энцефалитный клещ, и кровь принялся портить. Тоже мне, отец названый. Я пусть человек и посторонний, но прекрасно видел, что тебя от его нравоучений аж с души воротит.

– А если видел, то чего не вмешался? – вставил Кай.

– Да… – Семен махнул рукой. – Мне здесь жить, с этими людьми, а Винт уж больно здорово умеет общество против неугодных настраивать. Не отмоешься потом.

– И я чужой тебе, как ни крути, и споров с Винтом точно не стою, – сказал ему Влад и покивал самому себе. Он и раньше это понимал прекрасно, однако сейчас, похоже, осознал окончательно. А ведь недавно он на полном серьезе собирался быть дозорным и, возможно, навсегда остаться на Нагатинской, войти в команду Кириллыча и ходить вместе с Семеном в походы. Неплохой и интересной, в меру опасной, зато и не скучной виделась такая жизнь. Только все равно люди, его окружающие, воспринимали бы Влада чужаком. Хотелось-то другого: оказаться своим. Как когда-то на родной станции Фрунзенская, на которой парня любили и учили, рассказывали интересные истории, вместе с ним мечтали о скорейшем наступлении светлого будущего и электрификации пусть не всего метро, но хотя бы отдельной Красной линии. И пусть Ганза удавится от зависти. А еще надеялись, что радиация в городе наверху снова придет в норму, и подохнут освоившиеся там твари. Тогда-то фрунзенцы и переселятся наверх, и построят в Москве коммунизм на страх всем врагам.

– Ты, Владка, имеешь одну пренеприятнейшую особенность: грузишься не по делу, – заметил Семен. – Причем там, где не нужно. В чем-то важном по-настоящему можешь выше потолка прыгнуть и решить, будто так и нужно, а по фигне какой-нибудь злишься и страдаешь.

– Неправда! – возразил парень.

– Бывает, я тоже замечал, – усмехнулся Кай.

– Да взять хотя бы Машу, красотку нашу, – продолжил Семен, и Влад покраснел.

– Что за Маша? – поддержал его вопросом Кай. Его золотистые глаза буквально лучились смехом.

– Да есть здесь одна. Племянница аж самого главы.

– Еще одна привилегированная цаца?

– На работы ходит справно, берет подарки от поклонников, а это вся молодежь и несколько боевиков постарше. Хвостом крутит направо-налево и при этом считает себя королевой Марго.

– Подумаешь! Тоже мне невидаль, – теперь уже открыто рассмеялся Кай. – Люди все те же, что и до Катаклизма. Абсолютно не изменились. Волнуют их репутация, власть и деньги, которые нынче любовно зовутся «пульками»; жаждут они хлеба и зрелищ; на красоту клюют, чего-нибудь светлого и радостного хотят, часто не понимая, в чем именно счастье заключается.

– Конечно, у нас здесь не перенаселенная Добрынинская, – буркнул Семен, – но людей хватает. Нет бы кое-кому, самому юному из нас, положить глаз на нормальную девушку. Машка ведь не такая и раскрасавица, – Парень, услышав это, чуть на месте не подскочил и уже хотел возразить, но Семен перебил: – Ты меня еще на дуэль вызови, салага! На мой вкус, она просто слишком много о себе возомнившая краля, предпочитающая внешнюю привлекательность всему остальному. Ты вот, Владка, с ней когда-нибудь больше, чем парой фраз, перебрасывался?

– Нет, – буркнул тот.

– А я – да. Пустое ведро – и то умнее, поскольку понтов не имеет вовсе.

– И намного старше тебя данная девушка? – спросил Кай участливо.

– На шесть лет.

– Беда, – посочувствовал тот. – И, по крайней мере, лет десять тебе точно ничего не светит. Чем человек моложе, тем сильнее морочится возрастом, а женская часть человечества еще и свято верит в миф, что избранник обязан быть старше. Лишь с возрастом приходит понимание идиотизма данного утверждения, и то не ко всем.

Парень вздохнул.

– Ладно, друзья-товарищи, – сказал Семен. – С вами хорошо, а мне еще пристанище искать.

– А с нами разве плохо? – поинтересовался Кай. – Обижаешь.

– Сем, оставайся, – попросил Влад. – Ну, подумаешь, места меньше. Разберемся. А завтра мы раненько в туннель уйдем, еще до утра, мешать отсыпаться не будем.

– Разве только обещаете не будить, – усмехнулся Семен.

Глава 13

Тьма сгущалась вокруг. Она казалась чем-то плотным и живым – протяни руку, дотронься, ощути ее податливую глянцевую упругость. Отчего-то мгла всегда воспринималась Владом приятной и не страшной. В отличие от большинства людей, которые были вынуждены приспосабливаться к неестественным для них подземным условиям жизни, и от детишек, впитавших боязнь темноты с молоком матерей, Влад обитанием в подземке наслаждался.

Сестра Глеба, Кира, рассказывала, как в детстве – лет в шесть – собственноручно убила крысеныша: просто подошла и раздавила. Ей в тот момент это казалось естественным и правильным, ведь крысы – конкуренты людей и однозначная гадость, им не место на станциях и вблизи них. Результат увидела ее мать и скривилась так, что Кира теперь этих грызунов не боится, конечно, но предпочитает игнорировать, а не убивать. Наверное, у остальных людей дела обстояли примерно так же, а Симонов – сирота, не у кого ему оказалось заимствовать страх перед туннелями и тьмой. Именно поэтому он сидел сейчас спокойно, позволяя мыслям и воспоминаниям свободно течь в голове, рассеянно глядя перед собой и прислушиваясь к тишине, которая отнюдь не являлась безмолвной.

Или воображение с ним шутило, или непривычный к состоянию абсолютного покоя мозг начинал выдавать слуховые галлюцинации, но парень улавливал некую мелодию, льющуюся из туннеля. Вряд ли он сумел бы воспроизвести ее: мотив не был однородным и повторяющимся, постоянно изменялся, пусть и незначительно, и совершенно не поддавался запоминанию. Совсем как сон: яркий ночью, тревожащий отголосками утром и блекнущий окончательно в течение нескольких последующих часов или дней. Но ощущения от него оставались все равно, и не раз и не два Влад ловил себя на том, что некоторые события, происходившие в его реальной жизни, он прежде видел в сновидениях.

Кстати, о них. Сегодня его посетил очередной кошмар, который во сне таковым совершенно не воспринимался. Влад до сих пор не мог отойти от безразличия, сковавшего его. У ног лежало бездыханное тело Марии, покрытое крысиными укусами, а в ушах звучал ровный голос Кая: «А ведь ее убили вовсе не крысы, вы ведь и сами видите, Виктор Никитич». И глава отвечал ему так же спокойно и буднично: «Я буду признателен вам, если займетесь и этим». – «Конечно», – обещал Кай. Светская беседа – ни дать ни взять! Только ведь и Влад не кидался на стены и не заламывал рук при виде мертвой девушки, за один взгляд которой готов был на многое, а уж за улыбку точно себя не пожалел бы.

– Не уснул еще? – раздался у самого уха мягкий голос Кая.

Влад уже привык к манере сталкера ходить бесшумно и появляться неожиданно, потому даже не вздрогнул.

– Нет.

– А зря. Хоть какая-то польза была бы от этой засады ее конкретным участникам, – раздраженно посетовал сталкер.

Раздался щелчок – он переключил режим фонаря с «выкл» на «вкл», – и туннель осветился тусклым голубоватым сиянием. Звук он специально усилил, внеся дополнительные изменения в конструкцию, «чтобы ты мог приготовиться к свету».

Влад долго не понимал этого, пока Кай не сжалился и не пояснил:

«Я прекрасно знаю, что зажжется свет, поскольку включаю фонарь осознанно. А ты, находящийся рядом, – нет. А ведь внезапные изменения окружающих условий – гарантированный шок для нервной системы, даже если ты сам его почти не осознаешь. Нервные клетки же не восстанавливаются. Усталость, раздражение, мгновенный беспочвенный страх, постоянный стресс, масса иных неприятных вещей имеют свойство накапливаться и вызывать нервные срывы, а зачастую болезни. Оно тебе точно надо? Мне – нет. Ты необходим мне здоровый, адекватный и трезво оценивающий ситуацию. Именно потому на моем фонаре оповещатель: вначале раздается звук, явно искусственного происхождения и потому не воспринимающийся тобой опасным (ты ведь его прекрасно знаешь и слышал неоднократно), и только затем зажигается лампочка. Тоже мало общего имеющая с обычно применяемым «ударом по глазам».

Кай не терпел стандартных фонарей и полагал, будто те не столько разгоняют темноту, сколько пагубно влияют на зрение и вредят «чувству туннеля». Во многом здесь играло роль то, что сталкеру яркий свет не требовался. В полной темноте он чувствовал себя увереннее.

– Давай собираться, поздно уже, – спутник Симонова устало провел ладонями по глазам и поправил лямку висящего у него за спиной свертка.

Влад уже видел используемое сталкером оружие и так и не определился, являлось ли то довоенной разработкой или результатом искусства нынешних подземных умельцев. Скорее всего, имело место и то, и другое. Очень красивое – длинный изящный вороненый ствол с утолщением-глушителем на конце, плавные линии и изгибы – и на удивление легкое, пусть и заметное. Симонов диву давался, как Кая пропускали с этаким багажом на некоторых станциях, но у него либо имелась определенная репутация и даже слава, либо винтовку можно было разобрать и сложить в рюкзак. К ней прилагалась оптика, все свойства которой выяснить на глаз не удавалось – короткий черный цилиндр. Вдобавок ко всему стреляло это чудо патронами от обычного калаша.

«Ты даже не представляешь, с кем связался!» – слова Винта, все же выловившего Влада возле общего костра, на котором нагатинцы кипятили чайники, снова зазвучали в голове.

«Со сталкером, который отведет меня домой», – буркнул в ответ парень, но лучше бы промолчал, потому что Винта тотчас понесло раскрывать ему глаза.

«Это же охотник за головами, – с упреком в голосе Винт вываливал на него информацию, которая и в тот момент, и сейчас казалась совершенно неважной. – На Третьяковской, жители которой больше всех пострадали от этого человека, его прозвали Тихой Смертью. Как думаешь, просто ли так?»

Симонов удивленно на Винта посмотрел, проговорив: «Ты ведь рассказывал, что на Третьяковской бандиты гнезда свили».

А тот и рад был стараться: «Организованная преступность – да. Подтверждаю. Да только они ведь все равно люди: хоть с Третьяковской, хоть с примыкающей к ней Новокузнецкой. К ним бегут те, кто однажды оступился: был изгнан со своих станций или сам ушел, наемники, кому просто не повезло в жизни. Они – не мутанты, чтобы их отстреливать, тем более так: из темноты, бесшумно. Кай же там устроил себе чуть ли не охотничьи угодья. На Третьяковской отнюдь не дураки делают бизнес и не мальцы сопли жуют. Сколько раз изловить его пытались, даже награду за голову назначали, а все без толку».

Влад тогда очень живо себе представил: вот сидят на платформе или в дозоре люди. Хотя вот вопрос: выставляют ли бандиты кордоны и обороняют ли Третьяковскую? По идее, должны. Никак не следили лишь за ничейными станциями, нежилыми и служащими перевалочными пунктами для челноков, бредущих мимо. Оружие у бандитов имеется, да и власть – не зря же говорят «организованная преступность». Потому охрана у них, разумеется, есть, но вряд ли она способна остановить того, кто ходит бесшумно и стреляет из темноты.

Итак, сидят они, и их силуэты очень отчетливо видны на фоне яркого оранжево-красного зарева или ярких ламп. Вдруг один из них вздрагивает, замолкает на полуслове и валится на пол. Вокруг него расплывается темно-красное кровавое пятно. Собеседники пригибаются чисто интуитивно, возможно даже понимая, что по-прежнему являют собой отличные мишени, но больше их не отстреливают. Несколько человек с оружием исчезают во мгле туннеля, откуда предположительно выстрелили, но слишком шумят, а Кай ведь не собирается их ждать.

«Владик-Владик, – приговаривал Винт, качая головой, – а ведь я предупреждал. Кай, конечно, первоклассный сталкер и туннели чувствует, но он ведь убийца. Ему сдушегубствовать, что крысенка убить. Ты приглядись к его винтовочке-то, сразу поймешь».

«Но он ведь не из-за одного лишь своего желания убивает? – спросил парень. – Причина есть».

«У проклятых, всякую мораль и даже заповеди отвергших, всегда оправдание имеется, – вздохнул Винт. – Он заказы берет. Вот, скажем, кто-то девку снасильничал и со станции деру дал. Или убил кого-нибудь, возможно, и случайно. Родственники или администрация тогда обращаются к Каю. У него осведомителей по метро – тьма. Вести его сами находят. Приходит он на станцию, берет аванс, идет по следу преступника и ликвидирует того выстрелом в сердце или в голову – его фирменный почерк, на меньшее не разменивается. Соглашается Кай не на все дела, здесь врать не стану, только на те, которые ему самому кажутся достойными принципа «зуб за зуб». Страшный человек, с которым водиться – себя ронять».

«А потом возвращается за вознаграждением? – удивился Симонов. – И ему безоговорочно верят и платят?»

«А нет тех, кто сомневается, – сказал Винт. – Считается, будто этот гад слово держит твердо. Была одна история: некий администратор какой-то станции на востоке метрополитена усомнился и платить отказался, так Кай на следующий же день притащил ему отрезанную голову преступника в доказательство, кинул под ноги со словами «кушайте, не обляпайтесь» и «ничего не надо, подарок от фирмы» и больше на этой станции не появлялся. А его ведь звали. Случилось там у них несколько очень нехороших убийств».

Неприятный был разговор. К тому моменту, как закипел чайник, у Влада возникло ощущение, будто его всего в дерьме вываляли. Ему очень много сил потребовалось, чтобы держать лицо, вернувшись в палатку. А еще он понял одну вещь: несмотря на рассказанное, его отношение к сталкеру не поменялось ни на йоту. Обидно лишь стало – столько аргументов в защиту Кая пришло в голову после, а в тот момент, когда Винт наваливал кучи словесного сора, Влад ему так и не возразил. Зато потом все скороговоркой Глебу высказал, когда тот тоже решил посплетничать.

«А ты знаешь, что этот сталкер, с которым ты ходишь, однажды…» – начал друг, и Симонов ответил:

«Знаю! И про отрезанную голову, и про девицу, застреленную в живот, и про десятки или даже сотни преступников, которых Кай ликвидировал! И правильно сделал! В метро столько развелось тварей в людских обличьях – куда там мутантам! А Кай… он от них человечество чистит».

«Я бы вот тоже насильников душил голыми руками, а еще лучше – отрезал бы им самое дорогое, – признался Глеб, улыбаясь с облегчением, словно скинул с плеч неприятную обязанность. Может, и правда скинул: с Винта сталось бы попросить друзей Влада, так сказать, уберечь его и открыть ему глаза. – У меня ведь у самого сестра подрастает – все понимаю и заранее за нее боюсь».

«Я считаю, Кай очень правильную работу выполняет: чистит человеческое общество от мерзоты всякой, – сказал парень серьезно. – Потому что лично я вряд ли смогу спокойно и осознанно убить человека, даже если он и достоин смерти. В перестрелке, если на нас кто-нибудь нападет, рука не дрогнет, а вот залечь в засаде, прицелиться и нажать на курок – не сумею точно. И с Винтом я не согласен. У всего есть свои пределы, а если человек живет, не видя берегов допустимого, то должен знать: рано или поздно он встретится с тем, для кого границ тоже почти нет».

«А ты уверен, будто знаешь, где эти пределы у Кая?», – поинтересовался Глеб.

«С уверенностью не скажу, конечно, – ответил Влад, – но я ведь с ним все эти дни почти постоянно: и в туннеле, и на станции, и в палатке одной живем. В отличие от Винта, в мелочах Кай никогда не врет, поучать тоже не стремится, рассказывает, учит, делится собственными мыслями, но не давит, позволяет самому решать, нужно или нет. Мне очень нравится подобное отношение. И философия у него… вроде бы впервые о чем-то говорит, а я словно уже знаю все наперед, лишь в памяти освежаю».

«У… – протянул Глеб, – все с тобой ясно».

«Чего ясно-то?» – поинтересовался Симонов.

Его собеседник лишь рукой махнул:

«Не обращай внимания, завидую, но очень по-хорошему. До этого Кая ты неприкаянным ходил и жил, словно через силу. И мне действительно наплевать, что там Винт болтает».

Распрощались они по-прежнему друзьями, а ведь Влад уже мысленно готовился к тому, что либо Глеб его пошлет, либо он сам не выдержит. Однако обошлось. Друг оказался настоящим, а не так себе приятелем от скуки, и это несказанно радовало.

– Все же спишь, – фыркнул Кай, наклонившись к самому уху.

– А?.. – парень, слишком глубоко погрузившийся в воспоминания, а может, и действительно сморенный неожиданно налетевшей дремой, удивленно моргнул.

– Ничего, – сказал Кай. – Я, признаться, тебя совсем загонял. Извини.

– Да ну, глупости! Пойдем, мне особо собирать и нечего, – ответил Влад, поправляя свой автомат и ставя его на предохранитель. От непрошенных извинений в груди потеплело. – И…

Он не договорил, неясное ощущение взбаламутило нечто в душе – словно в самый центр спокойной глади подземного пруда кинули камень. Иллюзорная мелодия туннеля истончилась, а затем, наоборот, стала громче, настойчивее, призывнее – аж дух захватило. И она даже отдаленно не походила на ту мерзость, которую он почувствовал от зова твари.

– Что такое? – спросил Кай так, словно поведение Симонова его нисколько не обеспокоило, будто для того в порядке вещей – зависать на половине фразы.

Влад вдохнул-выдохнул, отогнал внезапное раздражение и даже какую-то странную детскую обиду, попытался объяснить:

– Нам… кажется, нужно туда.

Кай почему-то понял и поверил, кивнув, он сказал:

– Если ты уверен, то конечно. Идем. И молчи ради всего святого, не спугни ощущение. Туннели не подсказывают дважды.

Парень хотел попросить объяснить поподробнее – выходило, Кай знал, что именно с ним творилось? – но только стиснул зубы. Все вопросы можно было задать и потом, сидя в палатке за чаем.

Глава 14

Тьма все так же колыхалась вокруг – мягкая, призывно подгоняющая, шелком проходящаяся по коже. Тусклый свет едва рассеивал ее.

А потом под ногу попало что-то мягкое, Симонов запнулся и начал падать вперед. На плечо тотчас опустилась рука, сильно сжались пальцы. Кай дернул его назад, заставив отступить на три шага, загородил плечом, и только затем посветил вниз.

Ночной кошмар стал явью, апатия и безысходность рухнули Владу на загривок тоннами камня. Даже удивительно, что вокруг было все так же тихо и спокойно.

«Бесшумно», – мысленно констатировал парень. Зовущая мелодия туннеля иссякла, а он и не заметил.

В синем сумрачном свете мертвенно-бледное лицо Марии с заострившимися чертами и пустым взглядом казалось одновременно и прекрасным и пугающе-отвратительным. Он смотрел, не в силах отвернуться, и только когда Кай, наклонившись, прикрыл ее глаза, сумел разглядеть и позу, сразу показавшуюся ему неестественной: вывернутая в локте рука, согнутая под неверным углом шея. Следы крысиных укусов. Мертвое тело выглядело набитым требухой мешком. Темное, почти черное в неверном освещении пятно крови расплывалось вокруг головы, скатывались в небольшие углубления в полу тонкие ручейки-змейки. Влад вспомнил про Медузу Горгону из своего более раннего сна. А ведь Мария участвовала и в нем. Его словно подготавливали к ее смерти!

– Она никогда не пошла бы в туннель одна… – проронил Симонов непослушными губами, – да и дозоры… куда они смотрели?

– В другую сторону, похоже, – Кай усилил свет, повертев колесико на рукоятке фонаря.

Стали видны еще более пугающие подробности. Влад понятия не имел, почему, но кривой знак радиационной опасности, намалеванный на стене туннеля красной краской, потряс его едва ли не сильнее мертвого тела некогда любимой девушки. Краски было явно слишком много, она стекала по стене на пол тоненькими ручейками. Казалась кровью…

– Господи… – прошептал он.

– Одежда не тронута, значит, изнасилования не было, – сухо, без малейшей примеси эмоций в голосе заметил его наставник, и парень кое-как сумел вдохнуть немного глубже, а то перед глазами уже мелькали темные точки. Или это не из-за недостатка воздуха?.. – Хотя утверждать наверняка не возьмусь, – тотчас поправился Кай, и Влад закашлялся.

– А что, могло?.. – промямлил он и не договорил.

– Бывает всякое, – ответил Кай, хмурясь. – Имелся в моей практике случай: завелся на одной станции некрофил. Работал без разбора: и по мужчинам, и по женщинам. Сначала он убивал, затем раздевал, и так далее. После он вновь одевал их и устраивал в какой-нибудь позе поэффектнее. Например, усаживал возле стены, вырезал глаза и вкладывал их в руки жертвы. Или распинал. Или…

Симонов кинулся в темноту, согнулся в три погибели возле стены, и его все же вытошнило. Еды в желудке почти не было, под конец из него изливалась лишь желчь. Странно, но когда Влад пришел в себя и поднялся на подкашивающихся ногах, соображать стало легче.

– Я надеюсь, ты убил его?

– К сожалению, не сразу, – ответил его наставник. – Молодой тогда был, сглупил. Выследил, спас девчонку, которой предстояло стать следующей жертвой, мерзавца скрутил и привел на станцию. Думал, администрации сдам, пусть показательно расстреляют, но не учел психологического момента.

– Какого?

– Эта мразь и тварь в обличии человека начала орать, что он – художник, а все его деяния – высокое искусство, просто он так его видит. Ну а гения, как известно, быдлу не понять. Ублюдок, скажу я тебе, Микеланджело или да Винчи, например, тоже гении, а понимают их все: и соплеменники, и многие поколения после. В общем, договорился до суда Линча, жители станции хотели его голыми руками разорвать, а это уже не дело.

– Почему?

– Табу. Нельзя. В состоянии аффекта человек и в одиночестве очень на многое способен, а уж в толпе у него любые тормоза отказывают. Однако состояние аффекта проходит, а память и осознание содеянного остается. И тогда наступает жуть и ужас – в лучшем случае, а в худшем – тишина и замалчивание произошедшего, самооправдание и прочее в этом роде, словно не было ничего такого. Последнее – самое страшное. Рубикон перейден, значит, и до повторения недолго, дай только появиться подозрению. Все равно, кого будут подозревать – такого же жителя станции или пришлого чужака, а может, путешественника, бросившего косой взгляд. Доказательств суд Линча не требует – только обвинений, горлопанства и прочих эмоций, – Кай рассказывал и объяснял подробно, спокойно, даже отстраненно, в процессе осматривая все вокруг и само тело. Парень понимал, что сталкер его именно заговаривает, отвлекает мысли от убитой Марии на ужасающий случай с некрофилом, произошедший не с ним и не на Нагатинской, а давно, на некой безымянной станции московского метрополитена. Но все равно Симонов испытывал благодарность к Каю. Нельзя было Владу сейчас думать о произошедшем убийстве и не стоило лишний раз смотреть на Марию.

– Почему не нужно доказательств? – спросил он, цепляясь за слова и вопросы, словно за руку Кая, вытягивающего из ямы.

– Суд Линча опирается на состояние аффекта, а оно сугубо эмоциональное и места для мыслей не оставляет. Логика всегда идет вразрез с эмоциями, подавляет их, остужает горячие головы. Она, как вода для костра, – губительна.

– Потому ты и настаиваешь на первичности рассуждений?

– Именно так, – кивнул Кай. – Эмоции, вне всяких сомнений, важны. Без них человек – не человек. Но без постоянной оценки своих и чужих действий он тоже мало отличается от животного или твари. Чистые эмоции – это инстинкты. Разум преобразует заботу о потомстве во внимание к детям, в том числе и чужим, уход за ними, обучение и прочее; половое влечение и желание размножиться – в любовь по взаимному согласию; агрессию – в защиту; стайность – в общество и так далее.

– И как ты поступил? – спросил Симонов и уточнил: – С этим некрофилом?

– Пустил ему пулю в лоб. Ты даже не представляешь, сколько нашлось недовольных моим поступком. Страсти ведь уже бурлили нешуточные, люди готовы были кинуться убивать из лучших (как им в тот момент казалось) побуждений, а тут их вот так вот внезапно обломали. В результате особо горячие двинулись, чтобы хотя бы попинать тело, да только кто бы им дал.

– И что их остановило? – снова спросил Влад, наблюдая за тем, как методично его наставник обшаривает все кругом. Сейчас следовало спрашивать и слушать, мотать на ус, загружать мозг новой информацией – только не думать о Марии.

– Автоматная очередь в свод станции и посыпавшиеся оттуда ошметки копоти пополам с побелкой и штукатуркой. Администрация там не просто так сидела и в носу ковырялась. В общем, разрулили. Но я больше подобных косяков в своей работе не допускал, четко уяснил: халтурить нельзя. Нужно делать с начала и до самого конца, а не перекладывать собственные обязанности на других, – и, помолчав немного, высматривая что-то на полу, добавил: – Именно потому ты хорошо подумай, стоит ли со мной и в дальнейшем ходить по одному туннелю: после того, как мы тварь с ее выкормышем изничтожим, убийство раскроем и до Фрунзенской твоей дойдем. Если останешься со мной, то я не дам тебя в обиду и всему научу, но легко не будет, часть необходимостей ляжет и на твои плечи. Не удастся остаться чистым, а такие, как Винт, станут шипеть и плевать вслед.

Парень вздрогнул. Так и подмывало узнать, зачем Кай сказал это – для отвлечения и переключения внимания? Неужели действительно готов взять Влада не в вынужденные напарники, а в постоянные?! Однако стало совсем не до этого, когда сталкер сухо, резко и четко проговорил:

– Есть.

Влад чуть не подпрыгнул на месте.

– Подойди, – приказал его спутник так, что ослушаться его не представлялось возможным.

Симонов приблизился, и ему тотчас вручили фонарь.

– Смотри, вот и орудие убийства.

– Я думал, она сама упала, – ляпнул Влад, хотя уже видел перепачканный в крови камень, который Кай, достав из кармана полиэтиленовый пакет, аккуратно упаковал.

– Ага… несомненно, – усмехнулся сталкер. – Сама упала, раскроила череп… тоже сама, затем встала, отошла, оставив булыжник здесь, и легла, выбрав позу поживописнее. Ах, да, еще и переобулась, – Кай указал на место рядом. Влад посветил фонарем. Там, наверное, что-то разлили. В обычной туннельной грязи стал заметен засохший след сапога очень большого размера.

Кай поставил рядом свою стопу, та оказалась меньше приблизительно на полтора сантиметра, попросил Влада сделать то же самое – длина его ступни уступала на целых три.

– Итак, мы знаем следующее, – подытожил Кай, – предположительный убийца у нас большеног, где-то сорок седьмой размер, если навскидку. Ну и у кого такой на Нагатинской?

Симонов честно попытался вспомнить, но не смог. Величина стопы была последней мелочью, на которую он обратил бы внимание.

– Ладно уж, не напрягай извилины, – разрешил его спутник. – Кто у вас занимается хозяйственной частью?

– Хряк, – обидное прозвище как-то само прыгнуло на язык.

– Извини?..

– То есть, Хрящ, – поправился Влад, мысленно кляня себя на чем свет стоит. – Анатолий Борисович, наш казначей.

– Дал же бог фамилию, – фыркнул Кай и вздохнул: – Ладно, неси мои пожитки, а здесь я уж сам. Мертвое тело кажется тяжелее живого, но все же девушка, негоже оставлять, хоть крысы и нашли ее раньше нас.

По пути назад Симонов будто отключился. Он помнил, как оттягивал плечо обычно такой удобный автомат, и натирала лямка, пот бежал по вискам и зависал на подбородке отвратительной каплей, срываясь затем вниз, а еще старался не думать, что Кай, следующий за ним, несет на руках мертвую Марию.

Эффект дежавю парень испытал на станции.

– А ведь ее убили вовсе не крысы, вы же и сами видите, Виктор Никитич, – без каких бы то ни было эмоций в голосе сказал Кай, передавая главе пакет с окровавленным камнем внутри.

– Я буду признателен вам, если займетесь и этим, – отвечал ему так же спокойно и буднично тот.

– Конечно, – обещал Кай и уже позже, отойдя от собравшихся зевак подальше, не обращая внимания на всхлипы, причитания и риторические вопросы женщины, которую глава крепко прижимал к груди, да и Владу не позволяя смотреть на горе близких Марии, заметил: – Сдается мне, дела-то связаны.

В палатку к казначею станции они нагрянули практически сразу, не давая ему опомниться и подумать, насколько стоит быть откровенным с пришлым сталкером. Насчет убийства Марии он уже был в курсе – по станции подобные новости разносились почти со скоростью мысли. Собственно, Кай и спешил именно поэтому.

– Да и вообще. Такая морока… такая морока, – причитал Хрящ, ерзая на стуле и то раскрывая, то закрывая с хлопком толстую старую тетрадь, в которой хранил все отчеты и расчеты. – Вот те же куртки, например. На ганзейских и северных ярмарках они стоят примерно по триста пулек каждая, у нас, на юге – по четыреста. Но не всякий же лично с Нагатинской куда-то отправится, правильно? Многие предпочитают через меня дальние заказы делать, поскольку триста – это на станциях типа Проспекта Мира, а он от нас… убиться лучше сразу, чем в путь отправиться. Вот! Обычные челноки цену накручивают – ой-ой, да и товар товару рознь. У меня же есть люди прикормленные. Понимаете меня?

Кай заинтересованно кивал, слушая все эти разговоры ни о чем. Влад, сидящий рядом с ним, стремился слиться со стенами палатки, молчал и вообще вел себя так, словно здесь и не присутствовал. Казначей, польщенный вниманием к своим заботам, заливался соловьем.

– И ладно бы только это, – вздыхал он. – Габариты ведь разные у всех. Кто-то вымахал до, прямо скажем, неприличных размеров. Другой, наоборот, мелким уродился. Я сам… – он развел руками и, изображая смущение, принялся смотреть в пол, – тоже далеко не эталон. Ох… – потом окинул сталкера внимательным взглядом и поинтересовался. – Вот вы где отовариваетесь?

– Не там, где все.

– Ну да, ну да, – вздохнул Хрящ. – И дорого, небось.

– Дорого, – согласился Кай.

– А вот нам надо подешевле, но так, чтобы качество не страдало. Скупой платит дважды. Слыхали? Вот! Очень правильная мудрость, я вам скажу, – он наверняка хотел рассказать еще что-то, но Кай успел перехватить инициативу в разговоре:

– Мне подешевле не выходит. У меня лапа длинная, узкая, и при этом подъем высокий. Видите? Даже ботинки ношу, а не обычные сапоги. Не потому, что щегольнуть стремлюсь, просто долго в обычной кирзе не прохожу – ползти придется.

– Ах, как же я вас понимаю! – воскликнул казначей. – Мне вот вообще ортопедические стельки показаны, да только не найти их теперь. Эх… сволочи, наделали… – и ударил себя по округлой коленке. – Если бы не Катаклизм…

В этот момент в палатку заглянул Алексей, кивнул отцу, Каю и тотчас вылез обратно; Симонова проигнорировал, но тот в обиде не остался.

– У Алешеньки тоже стопа очень большая. Как же я намучился, отыскивая для него сапоги аж сорок седьмого размера. Не ценит – вот ведь беда. А я всю душу в него вложил.

Влад, казалось, кожей ощутил напряжение, пронизавшее палатку, но уже через мгновение его и след простыл.

– Так о чем вы хотели узнать? – откашлявшись, спросил Хрящ.

– Дело в том, что возле тела Марии мы обнаружили очень отчетливый след сапога.

– И вы полагаете…

– К моему огромному сожалению, он нечеткий и смазанный, но по мыску я предположил бы ногу недлинную, – парень чуть не ойкнул, услышав подобное, но вовремя сообразил, что сталкер сказал это специально. – Можете мне назвать тех, у кого на Нагатинской такие?

Хрящ снова раскрыл свою тетрадь. Он дотошно перечислял фамилии, временами разбавляя их комментариями. Кай внимательно слушал и кивал.

– Не сообразил? – спросил он позже, когда они вылезли из палатки казначея и брели к своей.

Влад кивнул.

– Я исхожу из того, что убийца не заметил, как наследил. Если Марию он лишил жизни в состоянии аффекта, то, скорее всего, испугался и убежал, не думая вообще ни о чем, а затем понадеялся на крыс. Он очень скоро узнает о нашем разговоре с казначеем и сильно удивится.

– Он поймет…

– Что я специально спросил о людях с маленькой ступней, и решит, будто я уже практически вычислил его.

– Он же начнет действовать!

– Верно, – улыбнулся его наставник, – и тем самым выдаст себя окончательно.

Симонов открыл и тотчас закрыл рот. У него в голове не укладывалось, как можно за какой-то час раскрыть убийство, а Кай стоял напротив и не спешил упрекать его в идиотизме, улыбался, и глаза у него светились нетерпением и азартом.

– Хотя он вполне может и затаиться, – заметил он. – В любом случае, оглядывайся почаще – мало ли.

Влад кивнул. Вначале он хотел спросить, кого Кай подозревает, но потом решил не делать этого.

– Я могу ошибаться, – ответил сталкер на незаданный вопрос. – Если я открою имя, ты, скорее всего, поверишь и свои подозрения откинешь в сторону. А этого не нужно. Особенно, если я все же попаду впросак. Ты достаточно давно живешь на Нагатинской, многих знаешь.

– И что же мне делать?

– Оглядываться. И думать, как можно больше, – посоветовал Кай. – О том, например, с кем можно поговорить о Марии. Ведь с кем-то же она дружила?

– С Диной!.. Они были лучшими подругами, – сказал парень, удивляясь, почему сразу не подумал о девушке. – Дина, наверное, переживает.

– Умница, – похвалил Кай. – Но со мной она откровенничать не станет. Я для нее чужак, да еще и сталкер с очень плохой – спасибо Винту – репутацией. Ты в ее понимании тоже чужой – недоросль и внимания не стоишь, – но для разговора это самое то. Она захочет выговориться, выплакаться, а подобное проще, если рядом находится человек посторонний и совершенно неважный. Я ведь прав? Ты для нее именно такой?

Симонов кивнул.

– Лови момент, – предложил Кай.